Месяц: Ноябрь 2018

• 
  Вера определяет смысл жизни.
  

• 
  Нет веры – нет защищенности.
  

• 
  Живая вера – источник жизни.
  

• 
  Кто правит в этом мире?
  

Как важно иметь веру! Вера дает нам точку опоры.

Не страшно потерять деньги. Их можно заработать. Не страшно даже здоровье потерять – его можно поправить.

Самая большая трагедия, самая большая потеря – это когда человек теряет веру.

Если человек потерял веру, его жизнь деградирует стремительно. Если человек потерял веру, деньги исчезают, здоровье исчезает. И самое страшное, исчезает смысл жизни.

Даже если нет денег, но у тебя есть смысл жизни, то, мобилизуя все свои ресурсы, ты можешь выскочить из своего болота и из этих временных затруднений.

Но если исчезает смысл жизни, то ни деньги не помогут, ни здоровье, ни окружение, ничто.

• Вера связана с главной ценностью – со смыслом жизни.

Именно вера определяет смысл жизни.

И до тех пор, пока у нас есть смысл жизни, у нас есть интерес к жизни, есть мотивы, есть внутренняя самомотивация.

Психоанализ: история и современность

Психоанализ — метод психотерапии и психологическое учение, ставящее в центр внимания бессознательные психические процессы и мотивации.

В наше время термин «психоанализ» известен всем, как и имя его создателя — Зигмунда Фрейда. В то время как другие выдающиеся фигуры в истории психологии — Фехнер, Вундт, Титченер — в целом малоизвестны за ее пределами, Фрейду удалось снискать популярность среди самых широких слоев читающей публики. Через 40 лет после его смерти журнал «Ньюсвик» отмечал, что идеи Фрейда настолько глубоко проникли в наше сознание, что «уже трудно представить себе двадцатый век без него» (30 ноября 1981 г.). Он принадлежит к той немногочисленной когорте мыслителей, которым суждено было коренным образом изменить наши представления о самих себе.

История рождения психоанализа.

Техника психоанализа не была обнаружена вдруг. Она постепенно эволюциировала по мере того, как Фрейд искал способы эффективной помощи невротическим пациентам. Хотя позже он и отрицал восторженность по поводу терапии, как таковой, именно излечение как цель привело его к открытию психоанализа.

Фрейд был проницательным клиницистом, он смог увидеть, что имеет значение в запутанных последовательностях клинических событий, являющихся последствиями различных технических процедур, которые он применил. У него был также дар воображения и теоретического осмысления, соединяя которые, он строил гипотезы соответствия техники клиническим проявлениям и терапевтическим процессам. К счастью, Фрейд обладал той комбинацией темперамента и черт характера, которые дали ему возможность быть и завоевателем сознания, «искателем приключений», и внимательным научным исследователем. У него была уверенность в успехе и способность исследовать новые области мышления энергично и творчески. Когда что-то оказывалось неверным, у него хватало скромности изменить как технику, так и теорию.

При внимательном чтении статей Фрейда по технике и клинике обнаруживается, что изменения в технике не были резкими или завершенными. Можно увидеть изменения в расстановке акцентов или в порядке значимости, отмеченном для данной процедуры или терапевтического процесса. Вместе с тем можно описать различные фазы в развитии технических процедур (отреагирование, восстановление памяти, инсайт) и в теории терапевтического процесса.

На протяжении почти 20 месяцев Фрейд применял электростимуляцию, водолечение, массаж и т. д. Неудовлетворенный результатами, он начал использовать гипноз в декабре 1887 г., очевидно, пытаясь подавить симптом пациента. В случае Эммы фон Н. (1889) Фрейд впервые использовал гипноз в целях катарсиса. Его терапевтический подход состоял в следующем: он гипнотизировал пациентку и приказывал ей рассказывать о происхождении каждого из ее симптомов. Он настойчиво спрашивал, что испугало ее, что вызвало рвоту или опечалило ее, когда происходили те события и т. д. Пациентка отвечала серией воспоминаний, что сопровождалось сильными аффектами. В конце Фрейд внушал пациентке, чтобы она забыла эти воспоминания.

К 1892 году Фрейд осознал, что его способность гипнотизировать пациентов небезгранична, и он встал перед выбором: либо отказаться от катартического лечения, либо попытаться делать это без сомнамбулической стадии. Чтобы объяснить свой подход, он напомнил, что пациентов можно заставить вспомнить события просто путем внушения. Фрейд, следовательно, пришел к предположению, что пациенты знают все, что имеет для них патогенное значение, и вопрос только в том, чтобы заставить их сообщить это. Он приказывал пациентам лечь, закрыть глаза и сконцентрироваться. Он надавливал на лоб и настойчиво говорил, что воспоминания должны появиться.

Фрейд объяснял, что при отказе от гипноза и внушения утрачивается возможность доступа к вытесненному материалу и, следовательно, возможность получить патогенные воспоминания и фантазии. Свободная ассоциация — совершенно достаточный заменитель их, позволяющий непроизвольным мыслям пациента проявиться в терапевтической ситуации. Вот описание этого метода, сделанное Фрейдом: «Не оказывая какого-либо давления, аналитик предлагает пациенту лечь удобно на софе, тогда как сам он сидит на стуле за ним, вне поля зрения пациента. Он даже не просит его закрыть глаза и избегает любых прикосновений, так же, как избегает всяких других процедур, которые могут напомнить о гипнозе. Сеанс, следовательно, проходит как беседа между двумя людьми, в равной степени бодрствующими, но один из них воздерживается от любых мускульных усилий и любых отвлекающих ощущений, которые могут отвлечь его внимание от его собственной умственной деятельности. Для овладения идеями и ассоциациями пациента аналитик просит «разрешить ему войти» в такое состояние, как если бы они беседовали бесцельно, бессвязно, наугад». Процедура свободной ассоциации стала известна как фундаментальное, или основное, правило психоанализа .

Свободная ассоциация остается основным и единственным методом коммуникации для пациентов в ходе психоаналитического лечения. Интерпретация же остается основным, наиболее важным инструментом аналитика. Эти две технические процедуры придают психоаналитической терапии отличительную печать. Другие способы общения также встречаются во время курса психоаналитической терапии, но они являются не основными, а подготовительными, или вторичными, они не типичны для психоанализа.

Фрейд признавал, что личное влияние врача может быть чрезвычайно значимо, и предлагал терапевту действовать и как просветителю, учителю, духовному отцу. Вместе с тем он осознавал, что при определенных условиях отношение пациента к врачу может «расстроиться» — фактор, который превратит отношения пациент — врач в наихудшее препятствие на пути дальнейшего анализа. Таким образом, Фрейд обнаружил явления сопротивления и переноса, хотя, по существу, они им рассматривались как помехи в работе. Главной целью было — достигнуть аффективного реагирования и восстановить травматические воспоминания. Реакции переноса и сопротивления должны были быть обойдены или преодолены.

Фрейд констатировал, что психоаналитическая техника полностью революционизирована. Он более не старался прояснить каждый симптом, один за другим. Он нашел, что этот метод совершенно неадекватен в случае комплексного невроза. Теперь Фрейд предлагал пациенту самому подобрать субъективный материал к сеансу, а сам начинал работу с подсознательными мыслями пациента, которые проявлялись в данный момент.

Новое ударение было теперь сделано на бессознательном устранении амнезии, восстановлении памяти. Сопротивление стало краеугольным камнем психоаналитической теории, было соотнесено с теми силами, которые вызывают регрессию. Аналитик использует интерпретацию для того, чтобы сломить сопротивление.

В 1905 году Фрейд впервые подчеркнул решающую роль переноса. «Перенос, которому, кажется, предписано быть самой большой помехой психоанализу, становится его наиболее могучим союзником, если каждый раз его присутствие может быть определено и объяснено пациенту». В постскриптуме к этому случаю, Фрейд описывает случай, когда пациент внезапно прекратил лечение потому, что ему не удалось проанализировать множественные элементы переноса, которые докучали при лечении.

С 1912 года и далее последовательный анализ переноса и сопротивления стал центральным элементом терапевтического процесса. В своей работе «Воспоминание, повторение и тщательная проработка» , Фрейд описывает особо, как вести себя по отношению к переносу и сопротивлению, и связывает это с навязчивым повторением. Он использует термин «невроз переноса» для обозначения того, что во время психоанализа пациент замещает свой обычный невроз этим неврозом, вовлекая аналитика.

Кое-что новое было добавлено к дискуссии по терапевтическим процессам в той части, где Фрейд отмечает, что перестройка Я становится возможной при анализировании переноса. Он утверждал, что при интерпретации неосознанное переходит в осознанное и увеличивает Я за счет подсознательного.

«Психоанализ — инструмент, дающий возможность Я достичь, добиваться прогрессирующей победы над Оно». В 1933 г., Фрейд писал, что в психоанализе основные усилия направлены на то, чтобы «усилить Я, сделать его более независимым от Сверх-Я, расширить сферу действия перцепции и укрепить его организацию так, чтобы оно могло присвоить свежую порцию Оно. Где было Оно, там будет Я». И снова в работе «Анализ конечный и бесконечный» Фрейд утверждает: «Дело анализа — обеспечивать, насколько это возможно, хорошие условия для функционирования Я, только в этом случае он выполнит свою задачу».

Становление психоанализа.

Путь становления и принятия психоанализа не был простым и встретил жесткое сопротивление как в медицинских и философских, так и в общественных кругах.

Общеизвестно, как часто в истории научного исследования случалось, что открытия встречались сильным и упорным сопротивлением, а дальнейший ход событий показывал затем, что сопротивление не имело никаких оснований, а сделанное открытие было ценно и очень важно.

Особенно отрицательный прием встретил психоанализ. Неоспоримо, что психоанализ носил характер новизны, хотя он помимо сделанных открытий переработал обширный материал, известный уже из других источников. результаты учения великого невропатолога Шарко и данные из области гипнотических феноменов. Его значение было первоначально чисто терапевтическим, он хотел создать новое действенное лечение невротических заболеваний; но соотношения, которых сначала нельзя было предвидеть, позволили психоанализу шагнуть далеко за пределы первоначальной цели. Наконец, психоанализ стал претендовать на то, что он вообще перевел наше понимание душевной жизни на новый базис и поэтому важен для всех научных областей, основанных на психологии. После десяти лет полного пренебрежения он стал вдруг предметом всеобщего интереса и вызвал бурю негодующего отрицания.

Медики были воспитаны в духе исключительно высокой оценки анатомических, физических и химических моментов. К оценке психического они не были подготовлены, то есть они относились к нему безразлично или отрицательно. Симптомы истерического невроза считались результатом симуляции, а гипнотические явления надувательством. Даже психиатры, которые неизбежно должны были наблюдать самые необычные и самые удивительные душевные феномены, не проявляли склонности вникать в детали этих феноменов и доискиваться их смысла. Они удовольствовались классификацией разнообразных болезненных проявлений и выводили их там, где была малейшая возможность за что-либо ухватиться, из соматических, анатомических и химических расстройств. В этот материалистический, или, лучше говоря, механистический, период медицина сделала колоссальные успехи, но вместе с тем она в близорукости своей проглядела самые важные и самые трудные проблемы жизни.

Понятно, что при такой установке в отношении к психическому медики не нашли ничего хорошего в психоанализе и не захотели исполнить его требование: переоценить многое и видеть некоторые вещи в ином свете. Можно было бы думать, что именно поэтому новое учение встретит одобрение со стороны философа. Психическое философов не соответствовало психическому психоанализа. Подавляющее большинство философов называет психическим лишь то, что является феноменом сознания. Для них мир сознательного покрывается объемом психического. Все остальное, происходящее в трудно постигаемой «душе», они относят к органическим предпосылкам или параллельным процессам психического. Или, точнее говоря, душа не имеет никакого другого содержания, кроме феноменов сознания, следовательно, и наука о душе, психология, не имеет никакого другого объекта.

Таким образом, среднее место, занимаемое психоанализом между медициной и философией, оказалось только невыгодным для него. Медик считал его спекулятивной системой и не хочет поверить в то, что он, подобно всякой естественной науке, основан на терпеливой и многотрудной обработке фактов из мира восприятий; философ же, измеряющий его масштабом своих собственных искусственно состроенных системных образований, считает, что он исходит из несуществующих предпосылок, и упрекает его в том, что его самые основные понятия, находящиеся еще в стадии развития, лишены ясности и точности.

Вышеуказанные соотношения достаточны для того, чтобы объяснить недоброжелательный и отрицательный прием, встреченный психоанализом в научных кругах. Но они не объясняют тех взрывов негодования, насмешек и оскорблений, того пренебрежения всеми правилами логики и такта, которое имело место в полемике. Такая реакция указывает на то, что здесь возникло не только чисто интеллектуальное сопротивление, что к жизни были вызваны сильные аффективные факторы; и действительно, в содержании психоаналитического учения есть многое, чему следует приписать такое воздействие на страсти всех людей, а не одних только научных работников.

Это прежде всего то большое значение, которое психоанализ отводит в душевной жизни человека так называемым сексуальным влечениям. Согласно психоаналитической теории симптомы неврозов являются искаженными заместительными удовлетворениями сексуальных влечений, которые в силу внутренних сопротивлений не могут получить непосредственного удовлетворения. Впоследствии, когда анализ вышел за пределы той области, в которой он первоначально начал свою работу, и обратился к нормальной душевной жизни, он старался показать, что те же самые сексуальные компоненты, которые могут быть отвлечены от своих ближайших целей и направлены на другие цели, составляют важнейший вклад в культурные достижения индивида и общества.

Указание на участие сексуальных влечений в искусстве, религии, социальном устройстве было воспринято как унижение величайших культурных ценностей, и тогда с особенным ударением было провозглашено, что у человека есть еще и другие интересы, кроме сексуальных. Но при этом противники психоанализа в усердии своем проглядели, что и у животного есть другие интересы: оно подвержено сексуальности лишь в определенные периоды времени, а не перманентно, подобно человеку, что наличие этих других интересов у человека никогда не оспаривалось и что указание на происхождение из элементарных животных источников не могло понизить ценность культурного приобретения.

Такая нелогичность и несправедливость требуют своего объяснения. Их основу найти нетрудно. Человеческая культура зиждется на двух началах: на овладении силами природы и на ограничении наших влечений. Скованные рабы несут трон властительницы. Среди побежденных, таким образом, компонентов влечений выделяются силой и дикостью компоненты сексуальных влечений — в более узком смысле. Горе, если бы они были освобождены: трон был бы опрокинут, властительница была бы попрана. Общество знает это и не хочет, чтоб об этом говорилось.

Психоанализ никогда не замолвил ни одного слова в пользу раскрепощения наших общественно вредных влечений; наоборот, он предостерегал и призывал к улучшению людей, но общество не хочет слышать ничего об открытии этих соотношений, так как его совесть нечиста во многих направлениях. Во-первых, оно создало высокий идеал нравственности (нравственность — это ограничение влечений), осуществления которого оно требует от каждого из своих членов, не заботясь о том, насколько трудно дается это послушание каждому в отдельности. Но вместе с тем оно не настолько богато или не настолько хорошо организовано, чтоб оно могло вознаграждать каждого индивида соответственно размерам его отказа от удовлетворения влечений.

Психоанализ вскрывает слабость этой системы и призывает к изменению ее. Он предлагает ослабить строгость вытеснения влечений и отвести вместо этого больше места правдивости. Некоторые побуждения влечений, в подавлении которых общество зашло слишком далеко, должны быть в большей мере допущены к удовлетворению; при других побуждениях нецелесообразный метод подавления с помощью вытеснения должен быть заменен более удачным и верным методом. Вследствие этой критики психоанализ был воспринят как «враждебное культуре учение» и предан анафеме «как социальная опасность».

Психоанализ положил конец сказке об асексуальном детстве; он показал, что сексуальные интересы и сексуальная деятельность существуют у маленьких детей с самого начала их жизни; он указал, какие превращения они претерпевают, как они в возрасте приблизительно около пяти лет подлежат задержке, а в период зрелости опять выявляются для обслуживания функции размножения. Психоанализ признал, что сексуальная жизнь раннего детства достигает своего наивысшего развития в так называемом Эдиповом комплексе, в эмоциональной привязанности к родителю противоположного пола с сопернической установкой в отношении к родителю своего же пола; это стремление проявляется в этот жизненный период еще без задержек в непосредственном сексуальном желании. В этом настолько легко удостовериться, что действительно нужно большое напряжение сил, чтобы проглядеть его. В действительности каждый индивид проделал эту фазу, но затем энергично вытеснил ее содержание и предал ее забвению. Боязнь инцеста и сильное чувство виновности явились остатками этого индивидуального доисторического периода.

Ничто не должно напоминать потом взрослому об этом доисторическом периоде, который кажется ему впоследствии столь бесславным; он начинает неистовствовать, когда психоанализ пытается приподнять завесу амнезии с его детских лет. Тогда оставался только один выход: все, что утверждает психоанализ, ложно, и эта новая якобы наука является хитросплетением, состоящим из фантазий и искажений.

Таким образом, сопротивления против психоанализа были не интеллектуальной природы, а проистекали из аффективных источников. Этим объясняется их страстность и логическая недостаточность.

Признание психоанализа.

Начало широкого признания Фрейда и психоанализа образованным обществом относится к 1908-1920 годам. Это результат своего рода интеллектуального и психосоциального резонанса: Фрейд родствен эпохе переоценки ценностей, он дает нить Ариадны в лабиринте европейской цивилизации периода «распада связи времен».

26 апреля 1908 года в отеле «Бристоль» в Зальцбурге проходит Первый международный психоаналитический конгресс, в котором приняло участие 42 психолога, половину из которых составляли практикующие аналитики.

На Втором международном психоаналитическом конгрессе в Нюрнберге 30-31 мая 1910 года было учреждено Международное психоаналитическое общество, существующее до сих пор. Президентом был избран К.Г.Юнг. Вскоре было официально объявлено о создании отделений общества в Берлине во главе с К.Абрахамом, в Вене во главе с А.Адлером, в Цюрихе во главе с Л.Бинсвангером. В России создается Русское Психоаналитическое общество. Идеи Фрейда начинают реально влиять на характер культурного развития XX века. Быстрому развитию и оформлению психоанализа в отдельную науку способствовали глубокие познания Фрейда в истории, культурологии, искусстве. Во многих своих работах он дал новое психоаналитическое переосмысление этих понятий.

Если не брать во внимание цитаты «технического» плана, то есть выдержки, часто значительные, из работ, с помощью которых Фрейд подтверждал и усиливал свои собственные иллюстрации и исследования (таковы цитаты из Робертсона Смита или Аткинсона в «Тотеме и табу», Густава Ле Бона в «Коллективной психологии и анализе Я», Селлина в «Моисее и монотеизме» и т. д.), можно выделить два типа так называемых риторических цитат. В рубрику «поэтических» попадают цитаты, взятые непосредственно у кого-нибудь из поэтов, имя которого может упоминаться в тексте или примечании. Здесь мы находим знаменитое общество Фрейда: Гёте, Шекспир, Платон, Вергилий, Шиллер, Гейне, Библия и т. п., которые приходят на помощь, когда речь заходит о Жизни, Смерти, Эросе, Судьбе, а также в решающие моменты развития фрейдовской мысли. Целью второго типа цитат, которые можно назвать «популярными», скорее является вскрытие проблем, обнажение их, выставление напоказ — с живостью, иронией, юмором.

Психоанализ современности.

С точки зрения построения новых моделей психоанализа следует отметить одну из самых современных версий психоанализа — интерсубъективный подход, создатели которого пытаются найти новый язык психоанализа, подвергая критическому переосмыслению основные психоаналитические концепции. Психоанализ, считают они, это наука об интерсубъективности, фокусом которой является взаимодействие наблюдателя и объекта наблюдения, а единственной реальностью, релевантной и доступной для психоаналитического исследования (т.е. эмпатии и интроспекции), является субъективная реальность пациента, субъективная реальность аналитика, а также психологическое поле, создаваемое в результате их взаимодействия. При этом они заменяют теорию «оптимальной фрустрации» Фрейда концепцией «оптимальной эмпатии», «оптимальной откликаемости», или аффективной настройки, считая, что «неустанная абстиненция со стороны аналитика может серьезно исказить терапевтический диалог, провоцируя бурные конфликты, которые являются в большей степени артефактом позиции терапевта, чем подлинной манифестацией изначальной психопатологии пациента».

Авторы интерсубъективного подхода отказываются и от «археологической модели» психоанализа Фрейда, согласно которой психоанализ представляется как техника раскапывания бессознательного и прояснения все более глубоких его уровней, следуя которой придерживающиеся точки зрения Фрейда аналитики рассматривали свою работу в основном как реконструкцию того, что когда-то существовало, а затем было похоронено при помощи вытеснения.

Согласно же авторам интерсубъективного подхода, «перенос — это не регрессия к предшествующей стадии, не смещение из прошлого, но скорее выражение продолжающегося влияния организующих принципов и образов, которые выкристоваллизовались из ранних, формирующих переживаний пациента». Поэтому перенос рассматривается ими не как биологически детерминированная тенденция повторения прошлого, но скорее как проявление универсального психологического стремления организовывать опыт и конструировать смыслы.

Говоря о смене парадигмы мышления в современном психоанализе, следует также привести точку зрения выдающегося американского психоаналитика Хаймона Спотница о том, что под влиянием формулировок Фрейда по нарциссизму, при описании шизофрении, некоторые психоаналитики того времени «стали интересоваться феноменологией и абстрактными догмами, касающимися любви к себе, а также сексуальными проблемами, вместо того, чтобы изучать каждый случай в терминах межперсональных взаимоотношений, и, соответственно, проводить свои собственные исследования».

По мнению Спотница, шизофрения является организованной психической ситуацией, структурно сложной, но психологически неуспешной защитой от деструктивного поведения, первичными факторами которой являются агрессия, защита объекта и принесение себя в жертву. Иными словами, мы имеем здесь дело с неразряженной энергией. Если ребенок во взаимоотношениях с матерью испытывает чрезмерную фрустрацию, и в то же самое время рассматривает ухаживающий объект (обычно мать) как крайне ценный, и поэтому делает все возможное, чтобы сдержать направленную против него агрессию, то такое ее накопление в застойном психическом аппарате обеспечивает оптимальное состояние для развития шизофренической реакции. Таким образом, по мнению Спотница, в основе шизофрении лежит не регрессия к стадии нарциссизма, как считал Фрейд, а крайне сильное побуждение разрушить фрустрирующий объект.

Наконец, нельзя не отметить точку зрения Генри Кристалла, одного из создателей генетической теории развития аффектов, который считает, что пятидесятилетняя задержка открытия регрессии у аффектов по сравнению с фантазиями шла на пару с неудачей психоаналитиков заметить эпигенетическую историю развития аффектов.

По мнению Г.Кристалла, каждый шаг в развитии аффектов может стать точкой фиксации и определять природу последующих связанных с аффектом проблем. Главное препятствие для понимания переживания аффектов, считает Г.Кристалл, проистекало из ошибочной идеи Фрейда (1915b), что аффекты должны быть, по самой своей природе, сознательными. Данный исследователь также пишет о том, что психоаналитикам «придется отказаться от ранее высказанной точки зрения Фрейда (1900) (все еще обычно разделяемой аналитиками), что аффекты всегда «связаны» с идеями или символическими репрезентациями следов памяти или с восприятиями. Все больше данных говорит в пользу точки зрения о том, что аффект может обеспечивать дологическую, нелогическую, несимволическую, некогнитивную (компьютероподобную) оценку и регистрацию в психике». Кроме того, по мнению Г.Кристалла, представление, использованное Фрейдом и многими последующими аналитиками, что тревога — это прототипический аффект, который может служить в качестве модели для всех других эмоций, является ошибочным. Намного более правильным будет считать, что любовь или любовь и ненависть служат модельными аффектами.

Заключение.

В заключение хотелось бы сказать, что предстоит еще большая и длительная работа для обретения психоанализом статуса научной теории, одной из фаз которой должна стать всесторонняя оценка существующих концепций с целью выбора достойных для будущих исследований. При этом любые психоаналитические идеи должны восприниматься критически, что составляет необходимую предпосылку научного подхода. Кроме того, в исследованиях необходим комбинированный и системный подход. Таким образом, перед психоанализом, если он хочет обрести статус научной теории, стоят непростые задачи как в клинической, так и в теоретической областях.

Однако, как считает А.М. Руткевич, даже если «психоанализ сохранит свою значимость лишь как искусство сценического понимания, этого будет достаточно для того, чтобы психоанализ мог играть свою роль эффективной психотерапии, то есть выполнять свою главную функцию, не претендуя ни на роль строгой науки, ни на роль оригинальной философской антропологии.

XVII. РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ

76. Существует ли особый стиль русской философской мысли?

77. Русское евразийство: философия или идеология?

78. Есть ли различие в понимании русской идеи у Вл. Соловьева и славянофилов?

79. Как связаны идеи всеединства и софийности в философии В. С. Соловьева?

80. Почему для Н. А. Бердяева ценность личности абсолютна?

81. Как видят историю Н. Бердяев и Вл. Соловьев?

82. В чем состоит смысл человеческого бытия согласно Л. Н. Толстому?

83. Чем различаются между собой естественнонаучное и религиозно-философское направления русского космизма?

84. В чем заключается специфика материалистических и позитивистских идей в русской философии?

Номер в начале страницы

С.182

XVII. РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ

76. Существует ли особый стиль русской философской мысли?

Философская мысль основана не только на всеобщих рационально-теоретических процедурах, но и на этнокультурных традициях. Если существует британский эмпиризм, американский прагматизм, французский материализм, то правомерно обсуждать проблему русской философской традиции, имеющей и другие названия — «русская философия», «способ русского философствования», «русское философское мышление». Учитывая многообразие направлений, а также социально-исторические корреляты развития философии в России, можно говорить о сущности русской философии как специфической национальной традиции мысли, заданной картиной мира, моральными нормами и верованиями, имеющими фундаментальный характер для поддержания этнической идентичности.

«Русскость» философской мысли проявляется не в ее изоляции и автономности, а в способности через призму национальной ментальное™ пропустить образы античной, средневековой, просветительской, материалистической традиции. Эта пы развития русской философии по своей сути являются, во-первых, историей становления самобытного мировидения и, во-вторых, тесно связаны с европейской философией, приня тием или критикой ее основ. Этими этапами выступают:

1. XI—XVII вв. Зарождение русской философии, обусловленное связью с эллинизмом, античной диалектикой платонизма, византийским христианством и восточной патристикой. Основные проблемы здесь — соотношение веры и разума, здравого смысла и интуиции, философии и теологии, идеала аскетического и мирского. Это время возникновения доктрины старца Филофея «Москва — Третий Рим» и поиска культурной идентичности.

2. XVIII в. Философская мысль дифференцируется на антропологию, гносеологию, социальные взгляды, развиваются идеи просветительского гуманизма (Г. С. Сковорода, Н. И. Новиков, А, Н. Радишев, М. В. Ломоносов, В. Н. Татищев и А. Д. Кантемир). Это эпоха становления русской метафизики с. 183 с характерным для нее интересом к проблеме Бога, человеческой души.

3. XIX в. Философская культура приобретает выраженный общественный акцент: большой резонанс получает спор западников и славянофилов об исторической судьбе России; развиваются материалистические взгляды (Н. Г. Чернышевский, Д. И. Писарев); распространяется народническая идеология (М. А. Бакунин, П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский). Существенный вклад в философию вносит В. С. Соловьев, труды которого легли в основание русской религиозно-философской мысли.

4. XX столетие обогатило отечественную философскую традицию творчеством Н. А. Бердяева, Л. Н. Толстого, С. Н. Булгакова, П. А Флоренского, Н. О. Лосского, С. Л. Франка. Наряду с классикой русской религиозной философии утверждается и развивается марксизм (Г В. Плеханов, В. И. Ленин). Октябрьская революция становится прологом к гегемонии диалсктико-материалистической философии и ее превращению в государственно-идеологическую доктрину. Это период развития се-кулярной, научно ориентированной мысли. Постсоветский этап в развитии философской мысли находится в состоянии становления и характеризуется активным поиском новых парадигм и расширением проблемного круга.

Отечественные мыслители выделяют ряд особенностей исторического развития русской философии, таких как связь с православной теологией и литературой, антропологическая ориентация, космизм мысли, постоянное внимание к проблемам смысля истории. Эти особенности концентрируются в следующих концептуальных признаках русской философской классики. Онтологизм проявляет себя в придании бытийного статуса гносеологическим и этическим понятиям (онтология «Добра» В. С Соловьева, «Непостижимого» С. Л. Франка) в противоположность западной философии; в утверждении реальности как динамического единства Бога, человека и космоса, в мессианской роли человека в деле спасения мира. Метафизичность тесно связана с онтологизмом и выражается в характерном рассуждении о связи мира тварного с миром нетварным, о Боге, о человеческой душе. Отсутствие схоластики как этапа в развитии русской культуры пре определило интуитивизм и связанный с ним гносеологический реализм русской философии, заключающийся в при шании высшей формой познания интуицию как опыт непосредственного, живого чувства реальности. Интуиция стоит выше рационального, интеллектуального познания (отсюда критика западного рационализма); она синтетична по своей сути, ее предмет — цело- с.184 стность мира во всей его сложности и трагичности. Признак антропологизма указывает на то, что в центре философских рассуждений неизменно оказывается человек, его творческие и нравственные силы. По этой причине русские философы уделили исключительное внимание соборным качествам человека, его духу и жизни. Историософичность раскрывается в поиске глубинных духовно-культурных и религиозных архетипов истории, ее софийности (Вл. С. Соловьев, С. Н. Булгаков, П. Флоренский); обсуждение истории направлено на выявление смысла истории. Система ценностей русской философии на разных этапах ее развития в целом сохраняла антиутилитарный, антисциентистский, нравственно-гуманистический характер.

Перспективы развития русской философии и ее теоретическое будущее видятся современным отечественным мыслителям как путь гармонизации духовного наследия с новейшими парадигмами философского мышления. Возврат к человеку (реант-ропологизация), реабилитация философии истории, тенденция к интегративности, к синтезу философии с различными отраслями духовной культуры общества, сохранение как аналитических, так и метафизических ориентиров — вот, пожалуй, самый значительный результат становления русской философии.

ОЧЕРКИ СРАВНИТЕЛЬНОГО РЕЛИГИОВЕДЕНИЯ (фрагменты)

1. «Сакральное» и «профанное»

Все предпринятые до сих пор попытки дать определение феномена религиозного имеют между собой нечто общее: каждое из этих определений по-своему противополагает друг другу сакральное и религиозную жизнь, с одной стороны, и профанное и мирскую жизнь— с другой. Всякий раз, однако, когда мы пытаемся очертить границы понятия сакрального, мы сталкиваемся с трудностями как теоретическими, так и практическими. Ибо раньше, чем пытаться определить феномен религиозного, необходимо обсудить факты религиозного, прежде всего и по преимуществу те факты, что являют себя «в чистом виде» — те, иначе говоря, которые «просты» и, возможно, более близки к своему источнику. К несчастью, такого рода фактов мы не находим нигде — ни в обществах, историю которых мы знаем, ни у «примитивных» народов, не охваченных современной цивилизацией. Практически везде мы сталкиваемся со сложными религиозными явлениями, предполагающими длительную историческую эволюцию. <…..>

Чтобы очертить границы сакрального и дать ему определение, мы должны располагать достаточным количеством проявлений сакрального, «сакральных фактов». Разнообразие этих «сакральных фактов», будучи с самого начала источником затруднений, постепенно становится парализующим. Ведь речь идет о ритуалах, мифах, божественных образах, священных и почитаемых предметах, символах, космологиях, теологуменах, людях, получивших посвящение, животных и растениях, священных местах и многом другом. Притом каждая из этих категорий имеет свою, богатую и разнообразную морфологию. Мы, таким образом, оказываемся перед лицом необычайно обширного и разнородного фактического материала… <…..> Каждый из этих фактов может рассматриваться как иерофания в той мере, в какой он присущим ему образом выражает некоторую модальность сакрального и некоторый момент его истории, иначе сказать, одну из бесчисленных разновидностей пережитого или переживаемого человеком опыта сакрального. Каждый из них драгоценен для нас, будучи источником двоякого знания: как иерофания, он раскрывает нам некоторую модальность сакрального; как историческое событие, он выявляет одну из ситуаций, в которые ставит человека его приобщение к сакральному. <…..>

Возвращаясь к тому, с чего мы начали, следует сказать, что все категории фактов (мифы, ритуалы, божества, суеверия и т. д.) равно значимы для нас, если мы хотим понимать феномен религиозного. А такое понимание всегда осуществляется в связи с историей в силу того простого обстоятельства, что всякий раз, когда мы имеем дело с иерофанией, мы имеем дело с историческим фактом. Сакральное являет себя нам всегда в определенной исторической ситуации. Мистический опыт, даже самый интимный и трансцендентный, испытывает влияние обстоятельств своего времени. <…..>

Тот факт, что иерофания всегда исторична (т.е. что она всегда имеет место в определенных обстоятельствах), не исключает для нее возможности быть универсальной. Некоторые иерофании имеют локальное значение, но существуют и такие, которые имеют или приобретают универсальную значимость. <…..>

Мы можем, таким образом, сделать вывод, что некоторые иерофании (ритуалы, культы, божественные формы, символы и т. д.) являются или становятся мультивалентными или универсалистскими; другие же остаются местными или связанными с ограниченным историческим периодом; закрытые для других культур, они погружаются в забвение в ходе истории того самого общества, где они возникли.

2. Методологические трудности

Вернемся, однако, к уже упоминавшейся большой практической трудности— крайней разнородности фактического материала. Дело только усугубляется тем обстоятельством, что область, откуда мы черпали эти сотни тысяч свидетельств, практически безгранична. Притом, с одной стороны (как и в отношении всего исторического материала), то, чем мы располагаем, сохранилось более или менее случайно (это касается не только письменных текстов, но и памятников, мемориальных надписей, устных традиций и обычаев). С другой — сохраненное случаем поступает к нам из множества различных источников. <…..>

Предприятие историка религий представляется много более дерзким, чем то, что делает любой другой историк, которому нужно восстановить событие или ряд событий на основе сохранившегося скудного материала. Он должен не только проследить историю некоторой иерофании (ритуала, мифа, божества или культа), но в первую очередь понять и сделать понятной модальность сакрального, раскрываемую этой иерофанией. И если интерпретация иерофании есть само по себе дело нелегкое, то разнородность и случайный характер доступного нам материала делают его много более трудным. <…..>

3. Разнообразие иерофаний

<…..> В какой мере имеем мы право — принимая во внимание разнородность и ненадежность доступного фактического материала — говорить о «модальностях сакрального»? О реальном существовании этих модальностей свидетельствует тот факт, что одна и та же иерофания по-разному переживается и интерпретируется религиозной элитой и остальной частью сообщества. <…..> Что же составляет истинное содержание иерофаний: то, что разгадано «посвященными», или то, что воспринято массами верующих? На последующих страницах мы попытаемся показать, что то и другое равноценно, что смысл, придаваемый этому явлению массами, представляет столь же реальную, столь же подлинную модальность сакрального, что и интерпретация, которую дают посвященные. И мы сможем показать, что эти две иерофании согласны друг с другом, что, иначе сказать, открываемые ими модальности сакрального ни в коей мере не противоречат друг другу, что, напротив, они дополняют друг друга, составляя части единого целого. Мы вправе поэтому приписывать равную ценность и данным массового опыта, и данным, отражающим опыт элиты. Обе категории данных являются необходимыми — и не только для того, чтобы мы могли проследить историю той или иной иерофаний, но, что еще важнее, для того, чтобы установить, какие модальности сакрального эта иерофания демонстрирует. <…..>

Самый надежный метод состоит, очевидно, в том, чтобы принимать во внимание и использовать всю эту разнородную информацию, не исключая из рассмотрения ни одного ее важного типа, но стремясь в то же время ответить на вопрос о смысле каждой из иерофаний. <…..>

4. Множественность иерофаний

В дальнейшем мы еще вернемся к приведенным примерам и рассмотрим их подробнее. Пока они служили нам в качестве первого подступа к теме сакрального — не для определения этого понятия, а в целях ознакомления с материалом, которым мы располагаем. Мы назвали эти явления иерофаниями, поскольку каждое из них раскрывает одну из модальностей сакрального. Манифестируемые модальности и то онтологическое значение, которое мы придаем самой манифестации, — обсуждение этих двух вопросов приходится отложить на конец этого исследования. Будем пока рассматривать каждое явление — ритуал, миф, космогонию или божество — как иерофанию; попытаемся, иначе говоря, рассматривать его как манифестацию сакрального в ментальном мире тех, для кого оно являлось таковым.

Идти предложенным путем отнюдь не всегда легко. Человеку Запада, привыкшему непроизвольно связывать свои представления о сакральном, религии и даже магии с определенными историческими формами иудео-христианской религиозной жизни, чужие иерофаний представляются по большей части некими аберрациями. Даже тем, кто склонен сочувственно относиться к некоторым аспектам экзотических религий — и в первую очередь религий восточных, — нелегко бывает воспринять, к примеру, сакральный характер камней или мистический характер эротики. И даже если предположить, что для этих эксцентричных иерофаний найдутся какие-то оправдания (их, например, будут рассматривать как проявления «фетишизма»), практически очевидно, что найдутся другие, которые останутся для современного человека неприемлемыми, за которыми он не сможет признать достоинство иерофаяии, увидеть в них, иначе сказать, модальности сакрального. <…..>

Нам следует научиться отличать и выделять иерофаний, где бы они ни проявлялись, в любой области физиологической, хозяйственной, духовной или социальной жизни. Трудно сказать, существует ли хоть что-нибудь — предмет, действие, физиологическая функция, существо или, скажем, игра, — что когда-либо и где-либо в человеческой истории не преображалось в иерофанию. Речь при этом идет совершенно не о том, почему это что-нибудь стало иерофанией или перестало ею быть в некоторый данный момент. По этому поводу можно лишь с уверенностью утверждать: все, что человек когда-либо держал в руках, ощущал, встречал на своем пути или любил, могло стать иерофанией. Известно, например, что все детские жесты, танцы, игры, игрушки и т. д. во всем их многообразии имеют религиозное происхождение — все это некогда имело характер культовых предметов и действий. Известно также, что музыкальные инструменты, архитектура, транспортные средства (животные, повозки, суда и т. д.) первоначально имели характер сакральных предметов и занятий. Надо полагать, в мире не существует ни одного сколько-нибудь важного животного или растения, которое бы никогда за всю историю человечества не приобретало сакрального значения. Равным образом можно утверждать, что все занятия, ремесла, производства, технологии имели сакральное происхождение либо же приобретали культовое значение с течением времени. Этот список можно продолжить за счет повседневных движений (вставание, ходьба, бег), разных видов труда (охота, рыболовство, земледелие), всех физиологических актов (питание, половая жизнь и т. д.), вероятно также, и за счет основных слов языка и т. д. и т. п. Вряд ли следует представлять себе дело таким образом, будто весь род человеческий прошел через все эти фазы, будто всякое человеческое сообщество познало одну за одной все эти иерофаний. Такая эволюционистская гипотеза, бывшая, возможно, приемлемой несколько поколений тому назад, сегодня совершенно исключена. Верно другое: где-то в определенный момент истории всякое человеческое сообщество спонтанно выделяло некоторое количество предметов, животных, растений, жестов и т. д. и возводило их в иерофаний, и весьма вероятно, что в конечном счете ничто не избегло такого преображения на протяжении десятков тысячелетий религиозной жизни

5. Диалектика иерофаний

<…..> В контексте любой религии всегда с сакральными предметами и существами сосуществовали профанные. В то время как некоторый класс объектов может обрести достоинство иерофании, в составе того же класса всегда останутся элементы, таким достоинством не наделенные. <…..>

Диалектика иерофании предполагает более или менее явный выбор, выделение. Предмет становится сакральным в той мере, в какой он воплощает (иначе сказать, открывает) нечто иное, нежели он сам. На данный момент для нас не столь важно, обязан ли предмет этой «инакостью» своей необычной форме, своей действенности или попросту «силе» — или же такая «инакость» проистекает из факта «включенности» предмета в тот или иной символический ряд, обретена в силу какого-либо ритуала освящения или погружения, произвольного или непроизвольного, в среду, насыщенную сакральностью (сакральную область, сакральное время, в некоторое «происшествие» — грозу, преступление, святотатство и т. п.). Что мы хотели бы подчеркнуть, так это то, что иерофания предполагает избрание, четкое отделение иерофанического объекта от всего остального, что его окружает. Это остальное всегда наличествует, даже если иерофанической становится огромная область — например, Небо, или весь окружающий ландшафт, или «отечество». Отделение иерофанического объекта совершается по меньшей мере по отношению к нему самому, ибо иерофанией он становится в тот лишь момент, когда перестает быть простым профанным

объектом, когда приобретает новое «измерение» — измерение сакральности. <…..>

б. Табу и амбивалентность сакрального

<…..> Амбивалентность сакрального есть явление не только психологического порядка (в том смысле, что оно притягивает и отталкивает), но и порядка аксиологического; сакральное есть одновременно «священное» и «оскверненное». Комментируя слова Вергилия «auri sacra fames» («молва, священная для уха»), Сервий справедливо замечает, что «sacer» может означать как «проклятый», так и «святой». <…..>

Негативная оценка всякого «осквернения» (контакта с покойниками, с преступниками и т. д.) связана именно с этой амбивалентностью иерофаний и кратофании. «Оскверненное», и, следовательно, «освященное», существует в особом онтологическом режиме, отличающем его от всего, что принадлежит к сфере профанного. Оскверненные предметы и существа практически исключены из профанного опыта — на том же основании, что кратофании и иерофаний. Опасно приближаться к оскверненному или освященному объекту, пребывая в профанном состоянии, иначе говоря, без необходимой ритуальной подготовки. То, что называют «табу» — от полинезийского слова, усвоенного этнографами, — это и есть состояние предметов, действий или лиц, «изолированных» и «запрещенных» в силу того, что контакт с ними опасен. Вообще говоря, табу является или становится всякий предмет, действие или лицо, которые либо несут в себе по своей природе, либо приобретают за счет перемещения на другой онтологический уровень некую более или менее загадочную силу. <…..>

Очевидно, что такие явления, как болезнь и смерть, также относятся к категории необычных и пугающих. У мальгашей и у других народов больные и покойники с помощью системы «запретов» резко отделены от остальной части сообщества. Запрещено касаться покойника, смотреть на него, произносить его имя и т. п. Другие ряды запретов относятся к женщине, половой сфере, рождению и к некоторым другим особого рода ситуациям… <…..>. Во всех перечисленных случаях речь идет о временных запретах, обусловленных краткосрочной концентрацией сил в некоторых лицах или предметах (женщине, покойнике, больном) или же опасной ситуацией, в которой оказываются некоторые лица (солдат, охотник, рыболов и т. п.). Но существуют и постоянные табу: относящиеся к королю или святому, к имени, или, например, к железу, или же к определенным местам (гора, озера, реки и даже целые острова). В таких случаях запреты связаны с особым способом бытия табуированных лиц и предметов. В силу самого своего королевского достоинства король есть средоточие разнообразных сил, и к нему нельзя приближаться, не приняв определенных предосторожностей; его нельзя трогать и на него нельзя прямо смотреть; нельзя также непосредственно к нему обращаться и т. д. В некоторых областях правитель не должен касаться земли, поскольку он может уничтожить ее силу сосредоточенной в нем силой; его следует переносить с места на место, а если он перемещается сам, то должен ступать по коврам. Меры предосторожности, принимаемые при общении со святыми, священниками или врачами, объясняются теми же страхами. Что касается «табуирования» определенных металлов (например, железа) или определенных мест (островов, гор), причины в этом случае могут быть самые разные: новизна металла или тот факт, что его использовали тайные общества (литейщиков, знахарей и т. д.); величие или загадочность некоторых гор или же тот факт, что они не интегрируются или еще не интегрированы в местный космос, и т. д.

При всем том механизм табу всегда один и тот же: некоторые вещи, лица или места причастны совершенно иному онтологическому режиму, и поэтому контакт с ними производит смещение онтологического уровня, которое может оказаться фатальным. Страх перед таким смещением — с необходимостью проистекающий из различий в онтологическом режиме между профанным состоянием и состоянием иерофаническим или кратофаническим — проявляется даже в отношении человека к освященной пище или к пище, предположительно обладающей магико-религиозным действием. «Пища некоторых видов столь свята, что ее лучше не есть вовсе или есть только малыми порциями». <…..>

Отметим протворечивость установки, проявляемой человеком по отношению к сакральному (в максимально широком смысле этого слова). С одной стороны, он стремится обезопасить и усилить свою собственную жизнь путем возможно более плодотворного контакта с иерофаниями и кратофаниями; с другой стороны, он страшится того, что может полностью потерять достигнутое таким приобщением, оказавшись включенным в план бытия высший по отношению к его профанному состоянию; исполненный желания превзойти это состояние, он, однако, не может его совсем покинуть. Эта амбивалентность отношения человека к сакральному проявляется не только в случае негативных иерофаний и кратофаний (страх перед покойниками, духами, перед всякой «скверной»), но и в самых развитых формах религии. <…..>

Как уже отмечалось, проявления необычного и экстраординарного, как правило, вызывают страх и отстранение. Рассмотренные примеры табу и табуированных действий, существ и предметов приоткрыли для нас механизм, посредством которого кратофаний необычного, пагубного, таинственного и т. п. выделяются из круга обычных явлений. Это выделение оказывает подчас положительный эффект; оно не только изолирует, оно возвышает. Безобразие и уродство не только выделяют тех, кто отмечен этими качествами, но и освящают их. <…..>

Тот факт, что шаманы, колдуны и лекари рекрутируются преимущественно из числа невропатов и тех, кто проявляет признаки нервной неуравновешенности, объясняется тем же престижем необычного и экстраординарного. Подобные стигматы служат знаком избранности; тем, кто ими отмечен, не остается ничего другого, как подчиниться божеству или духам, выделившим их таким образом, и стать жрецами, шаманами или колдунами. Очевидно, что природные внешние признаки (безобразие, уродства, избыточная нервность и т. д.) — это не единственная форма проявления избранности; религиозное призвание часто осуществляется через посредство ритуальных испытаний, которым добровольно или против воли подвергается кандидат, или же путем выбора, осуществляемого жрецом. Всегда, однако, имеет место избрание.

7. Мана

Необычное и экстраординарное тревожит: оно указывает на присутствие иного, нежели естественное; присутствие или по меньшей мере зов, в смысле предназначенности, этого иного. Замечательно ловкое животное, непривычный предмет или поразительный факт столь же отчетливо выделены, как и человек, который исключительно безобразен, крайне нервен или отделен от остального сообщества какой-нибудь метой (естественной или приобретенной вследствие церемонии, осуществляемой с целью пометить «избранного»). Такого рода примеры помогают нам уяснить смысл меланезийского понятия «мана», к которому некоторые авторы считали возможным возводить происхождение всех религиозных явлений. Для меланезийцев мана — это таинственная и активная сила, которой наделены некоторые индивиды, а также обычно души умерших и все духи. Грандиозный акт сотворения мира не был бы возможен без мана божества; глава клана также обладает мана; англичане покорили маори, потому что их мана оказалась сильнее; богослужение христианских миссионеров обладает мана, превосходящей мана местных ритуалов. Даже отхожие места имеют свою мана, будучи «приемниками силы» — той, которою обладают человеческие тела и их выделения.

Но вещи и люди обладают мана постольку, поскольку они получили ее от некоторых высших существ, потому, иначе сказать, что они мистическим образом причастны сакральному и в той мере, в какой они ему причастны. «Если обнаруживается, что в камне заключена сверхъестественная сила, это потому, что с ним связан некий дух; кость умершего обладает мана, ибо в ней присутствует дух этого умершего; человек может быть столь тесно связан с природным духом или духом умершего, что сам становится носителем мана и может направлять ее на исполнение своих желаний». Эта сила качественно отлична от физических сил, и действует она произвольным образом. Тем, что человек является хорошим воином, он обязан не только собственным силам и возможностям, но и силе, которую ему сообщает мана умершего воина; эта мана заключена в небольшом каменном амулете, висящем у него на шее, в нескольких листьях, прицепленных к его поясу, в произносимом им заклинании. <…..> Все, обладающее бытием в превосходной степени, все, иначе сказать, представляющееся человеку действенным, динамичным, плодотворным, совершенным, заключает в себе мана. <…..>

Приведенные примеры мана служат одной цели: прояснить диалектику кратофаний и иерофаний на самом ее элементарном уровне (следует уточнить, что «самый элементарный» ни в коем случае не значит ни «самый примитивный» с психологической точки зрения, ни «самый древний» в хронологическом смысле; элементарный уровень соответствует простоте и прозрачности манифестируемой модальности иерофаний). Приведенные примеры хорошо иллюстрируют тот факт, что кратофания или иерофания выделяет объект среди других точно таким же образом, как необычность, экстраординарность, новизна. Заметим, однако, что 1) представление о мана, хотя мы и встречаем его в религиях за пределами меланезийского круга, не является универсальным и, следовательно, едва ли может рассматриваться как представляющее начальную фазу любой религии и 2) не вполне точно рассматривать мана как безличную силу. <…..>

8. Структура иерофаний

Вспомним, какова была наша цель при рассмотрении иерофаний, кратофаний, мана и т. д. Это делалось не для их обсуждения (что подразумевало бы наличие у нас понятий сакрального, оппозиции религия — магия и т. п.), а просто чтобы проиллюстрировать наиболее элементарные модальности сакрального и дать таким образом о нем самое первое представление. Эти иерофании и кратофании всегда заключают в себе момент избрания; избрание всегда подразумевает силу, действенность, способность избранного вызывать страх или плодоносность, даже если избрание осуществлено путем выделения необычного, нового, экстраординарного; избранное и открывшееся в таковом качестве посредством иерофании или кратофании нередко оказывается опасным, запретным или оскверненным. Мы часто сталкивались с тем, что с этими иерофаниями связаны представления о силе и действенности; мы назвали их кратофаниями именно потому, что их сакральный характер остается недоказанным. <…..>

Следует, однако, заметить, что вышеупомянутыми иерофаниями и кратофаниями далеко не исчерпываются религиозный опыт и религиозные воззрения «примитивных» сообществ. Ни одна религия, насколько известно, не сводится к такого рода элементарным иерофаниям и кратофаниям. Категории сакрального и его морфология постоянно выходят за рамки манифестаций мана и необычного, равно как не вмещаются они и в границы культа предков, веры в духов, поклонения природным явлениям и т. д. Иными словами, никакая религия, даже самая «примитивная», не сводится к уровню элементарных иерофании (мана, тотемизм, анимизм). Наряду с этими простейшими религиозными переживаниями и представлениями мы неизменно встречаем следы более или менее богатых религиозных переживаний и представлений, таких, например, как культ Высшего существа. <…..>

10. Сложность феномена «примитивной» религиозности

1) Сакральное качественно отлично от профанного, но при этом оно может как угодно и где угодно манифестировать себя в профанном мире — в силу своей способности преображать любой объект в парадокс через посредство иерофании (в том смысле, что объект перестает быть самим собой, естественным объектом, при сохранении неизменным своего облика). <…..>

2) Эта диалектика сакрального свойственна всем религиям, а не только так называемым примитивным формам. <…..>

3) Нигде мы не встречаемся с такой ситуацией, чтобы существовали только элементарные иерофании (кратофании необычного, экстраординарного, нового, мана и т. д.); всегда присутствуют также следы религиозных форм, считающихся, с точки зрения эволюционизма, более развитыми (высшие существа, моральные законы, мифологии и т. п.).

4) Повсюду, даже помимо указанных следов более развитых религиозных форм, обнаруживается система, включающая элементарные иерофании. Система не ограничивается этими последними; она складывается из всех форм религиозного опыта племени (мана, кратофании необычного и т. п., тотемизм, культ предков и т. д.) и, кроме того, включает в себя корпус традиционных доктрин, не сводящихся к элементарным иерофаниям: например, мифы о происхождении мира и человеческого рода, мифологическое объяснение современной человеческой ситуации, теоретическое толкование ритуалов, моральные представления и т. д. <…..>

Одно из важнейших различий между человеком архаической культуры и современным человеком состоит в неспособности последнего проживать свою органическую жизнь (в первую очередь половую жизнь и питание) как таинство. Психоанализ и исторический материализм полагали, что нашли убедительнейшее подтверждение своим тезисам о той роли, которую играли сексуальность и питание у народов, находившихся еще на «этнографической» стадии развития. Чего, однако, не заметили психоаналитики и исторические материалисты, так это того, что эротизм и питание имели у этих народов совершенно другой смысл, мы даже сказали бы: совершенно другую функцию, чем в наше время. Для современного человека это всего лишь физиологические акты, тогда как для человека архаической культуры они суть таинства, ритуалы, служащие в качестве средств коммуникации с той силой, которая представляет саму Жизнь. Ниже мы увидим, что сила и Жизнь — суть лишь манифестации предельной реальности; элементарные акты становятся в «примитивных» сообществах ритуалами, помогающими человеку приблизиться к реальности, вклиниться в Бытие, освобождаясь от автоматических действий (лишенных содержания и смысла), от профанного, от ничто.

У нас еще будет возможность увидеть, что поскольку ритуал есть всегда повторение архетипического жеста, совершенного in illo tempore (во время оно) предками или богами, человек пытается «онтизировать» через посредство иерофании самые банальные и незначительные акты. За счет повторения ритуал совпадает со своим «архетипом», и профанное время упраздняется. Мы, можно сказать, соприсутствуем при том же самом акте, что совершился in illo tempore, на заре космогонии. Таким образом, преобразуя все физиологические акты в ритуалы, архаический человек стремится «выйти за пределы», выйти из времени (и становления) в вечность. Здесь не место подробно обсуждать функцию, выполняемую ритуалом, но уже сейчас стоит отметить, что для архаических людей это нормальная тенденция — преобразовывать физиологические акты в ритуал, придавая им тем самым духовную ценность. Принимая пищу или занимаясь любовью, такой человек помещает себя в пространство, которое, во всяком случае, не есть пространство питания или сексуальности. Это верно как для инициальных событий (первые плоды, первый половой акт), так и для половой жизни и питания в целом. Мы можем сказать, что в этих случаях мы имеем дело с нечетко выраженным религиозным опытом, структурно отличным от четко выраженного опыта, каким он представлен в иерофаниях необычного, экстраординарного, мана и т. д. Но значение этого опыта в жизни архаического человека при всем том нисколько не меньше… <…..>

Теренс Маккенна.

Пища Богов.

Оглавление

Copyright: Перевод с английского Р. К. Сергачева,

Издательство Трансперсонального Института, Москва 1995

От редактора.

В этой книге представлена одна из самых оригинальных версий происхождения человека и всего того, что привычно ассоциируется с его качествами — языка, сознания, культуры. Экстравагантная, на острие утонченной артистичности оригинальность — неотъемлемая грань жизни и творчества Теренса Маккенны. Этот человек, отмеченный льющейся через него речью Иного, принадлежит к редкой среди мыслителей породе визионеров, получивших от неба дар выбалтывать самые невероятные тайны. Кажется, такой почти пророческой миссии для передачи предельного опыта успешнее других форм соответствует форма визий — многомерных синестезийных пространств, населенных объектами органов чувств, мыслей и прозрений, запредельных обычному существованию. Используя же определение самого Маккенны, он и есть настоящий шаман — тот, “кто достиг виденья начала и конца всех вещей, и кто может передать это виденье” (С. 34).

Воспоминание о его публичном выступлении сохранилось у меня как особый, хорошо отличимый от других след. Высокий и худощавый, стремительный и энергичный, он с первых же слов поразил какой-то играющей в нем утренней музыкой. По контрасту с силой на первом плане, он создавал отчетливое впечатление “не-здешности” своим медленным голосом и большими глазами эльфа из кельтских сказаний на втором. За каждым его словом звучало ощутимое преобладание еще несказанного.

Где его неспешная певучая речь научилась тайне сирен, откуда в нем эта небрежная способность одним высказыванием создавать многомерные миры? Речевая магия Маккенны — особое явление само по себе. Недаром, до того как его рукописями заинтересовались крупные издатели, он приобрел широкую известность в андерграунде благодаря надиктованной на аудиокассеты книге “Истые галлюцинации” и еще нескольким десяткам экстравагантных записей, а его ночные беседы в Лос-Анджелесе проходили при заполненных публикой залах.

Представляя в этой работе “психоделическую теорию эволюции человека”, Маккенна привлекает обширный по охвату материал из антропологии, истории древнейших культур, ботаники, психологии, психофармакологии, культурологии и многих других областей знания. Он тщательно прорабатывает гипотезу о возможной весомой роли психоактивных веществ в истории человечества, происхождении шаманизма, мировых религий, современной техники и технологии. Это весьма необычный взгляд, но он имеет право на внимательное изучение.

Влияние психоактивных растений на культуру является предметом основанной Гордоном Уоссоном науки этномикологии, которая приобрела академическое признание. Но темы этой дисциплины быстро переросли рамки чистой науки и получили в 60-е годы нашего века острое повсеместное звучание. Вероятно многим известно, что американская контркультура и движение за развитие человека были в немалой степени созданы предшествующим десятилетием “психоделической революции”, что ряд направлений современной рок-музыки и информационно-коммуникативой технологии — от “Битлз” до виртуальной реальности — испытали влияние опыта необычных состояний сознания. Известно также и то, что некоторые из тех, кого по праву можно назвать создателями европейской цивилизации — художники, композиторы, писатели, архитекторы, мыслители последних 500 лет, — имели постоянный доступ к таким состояниям, спонтанно возникающим, либо достигаемым с помощью индивидуальных психопрактик. В этих расширенных и необычных состояниях они видели больше, выражали оригинальнее и глубже, точнее и неожиданнее соответствовали своему времени.

Наверное одним из главных героев размышлений Маккенны является человеческая способность к воображению и ее предельное — визионерское — выражение. Но “история воображения” рассказывается все-таки визионером. Таким образом, то, что предлагается читателю, это не теория в общепринятом смысле, а скорее, мысленный эксперимент с культурой, проигрывание до конца взгляда на историю человека, исходя из гипотезы о симбиотической связи пра-людей с психоактивными растениями и центральной роли языка и воображения в том, что сделало нас людьми. Образно выражаясь, съев психоактивный гриб наш обезьянный предок изменился настолько, что вынужден был создать современную культуру для восстановления нарушенного равновесия с природой. Оригинальность таких представлений заставляет американских обозревателей утверждать, что “если верна хотя бы часть размышлений Маккенны, то когда-нибудь он будет считаться “Коперником сознания”. Интерес к этим идеям в мире выражает и тот факт, что книги Маккенны уже изданы на испанском, немецком, французском, итальянском, португальском и японском языках.

Существует множество других перспектив в свете которых можно рассматривать эту работу. Следует только предостеречь читателя от ее поверхностных интерпретаций в русле предзаданных идеологических шаблонов. Так, книга эта — довольно серьезный анализ человеческих пристрастий вообще, от пристрастий к кофе, сахару и табаку, до пристрастий к определенному стилю жизни, идеям или влияющей на психику пище, включая специи и психоактивные растения. В этом ряду только и можно понять пристрастие к алкоголю и тяжелым наркотикам — крэк-кокаину, опиатам, амфетаминам и т.п. В таком прочтении книга суть “анатомия и археология человеческих пристрастий” (“Алгебра Потребностей” по У. Берроузу). И очевидно, что без попытки углубленного понимания этой темы мы никогда не поймем “что делать”, скажем, с 10 млн. российских алкоголиков или с 2 млн. российских наркоманов. Если во всем мире, потакая своим привычкам, выросшим до одержимостей и пристрастий, люди ежегодно тратят на психоактивные вещества средства, сравнимые с затратами на медицину и искусство, то какие еще аргументы нужны, чтобы наконец-то серьезно и по-новому задуматься над этой общечеловеческой проблемой?

Маккенна и предлагает такой разговор, исходящий из исследовательской позиции, преодолевшей обычный буржуазно-обывательский взгляд на вещи, которому “все давно уже ясно”, и в котором позиции добра и зла расписаны наперед. Он подвергает сомнению очевидное, и его сомнения непросто отбросить, так как они основаны на объективных фактах. Книга Маккенны, безусловно, будит мысль. Можно не соглашаться с представленными в ней идеями, но глубина подхода, широта охвата темы и интеллектуальная высота дискуссий вызывают участие.

Вот почему данный текст полезно прочесть современному потребителю чая и кофе, сахара и шоколада, табака и алкоголя, телевидения и моды, считающему, что “наркомания” — это что-то другое. В одном из отмечаемых в книге смыслов, все мы принадлежим к обществу наркоманов, чье поведение контролируется пристрастием к доминирующей пищевой, эмоциональной и ментальной диете, тесно увязанной с антиэкологической, саморазрушительной машиной современной цивилизации. А раз так, то, по мысли автора, до тех пор пока мы не осознаем себя рабами этих привычек, наши “декларации независимости” будут значить не больше, чем грезы опьяненного своими пристрастиями человечества, а проекты спасения Земли — являться не более чем предсмертными утопиями, виденьями, в которых напоследок “прокручивается” самое главное из несделанного в жизни.

Владимир Майков

им. Р.Е. Алексеева

Сознание человека

Выполнил студент группы 10-В-1:

Сидоренко Олег

Проверил:

Мухина Т.Г.

Нижний Новгород 2012

!В какие моменты человек понимает, что думает, и фиксирует, что делает? Он большей частью времени действует бессознательно — на автомате. Его головной мозг анализирует информацию независимо от него — самопроизвольно, а он подчиняется командам.

Так же, как животное, человек — заложник решений своего мозга.

!Как будто человеческий мозг сидит за монитором, и наблюдает за человеком, действующем на экране; и нажимает на кнопки, заставляя его менять направление; и выбирает, с кем человек будет контактировать, и что будет говорить; и смотрит, как в итоге изменится общая картинка.

Что-то новое появилось в человеческом мозгу. Что-то, что сделало человека человеком и, в конце концов, создало все великое многообразие человеческого.

Это сознание.

!Когда в животном мозгу появляется сознание, оно создает для себя собственную информационную базу: оно из фактов производит интерпретации.

Пример: наступило похолодание, опасное для здоровья. Животный мозг оценивает это как «плохо», и анализирует все имеющиеся в данный момент факторы среды, и делает выводы о том, как надо действовать, чтобы было «хорошо» — обеспечивая инстинкт самосохранения. Сознание имеющуюся оценку «плохо» оценивает во второй раз: оно на «плохо» надстраивает еще одно «плохо». Возникает интерпретация факта, что-то вроде: «Как мне всю жизнь не везет. Какой я несчастный».

!Существует много определений Сознания. Например, это заключительный этап процесса познания. Представляет собой сложный многоэтапный психофизиологический феномен восприятия, переработки и создания новой информации, на каждом из этапов которого складываются определенные формы детерминации, причинно-следственной связи информационных процессов.

!Мир сознания — это мир субъективности: он состоит из множества вторичных оценок.

Сознание анализирует эти оценки, которые отражают реальность весьма искаженно. На основе анализа делаются выводы о том, как человеку надо действовать, чтобы было хорошо. Но не в реальности! Сознание просто не знакомо с фактами.

Сознание делает выводы о том, что делать, чтобы было хорошо, в созданном им мире иллюзий.

Чтобы было хорошо в реальности, необходимо удовлетворение изначальных, истинных, потребностей. Чтобы было хорошо в иллюзиях, необходимо обилие вторичных оценок «хорошо».

Сознанию все равно, откуда выжать вторичное «хорошо». Ему все равно, соответствует ли объект тому, что у него запрашивается. Оно просто побуждает человека вслепую идти туда-то и делать то-то, чтобы получить плюс.

Поскольку в изначальные расчеты заложена ошибка, человек испытывает фрустрацию: он не получает того, что ожидал. В поле сознания на анализ вместо плюса поступает минус.

Так начинаются, а потом прогрессируют болезни внутреннего мира: в нем минус постепенно поражает всю жизнедеятельность.

Сознание не сдается и продолжает попытки вытянуть плюс из всего, что доступно. Но оно не учится на своих ошибках. Оно есть самопроизвольные процессы в головном мозгу. Подчиняясь им и действуя на автомате, человек наступает на одни и те же грабли, действуя в тумане непонимания. Но когда у него получается выжать плюс из внешнего мира, его сознание все равно недовольно.

Сознание априори не может обеспечить в своем информационном поле преобладание «хорошо», потому что оно не может оценивать очевидное «плохо» как «хорошо», и оно не может оценивать очевидное «хорошо» как «хорошо».

Сознание не может давать оценку «хорошо» направо и налево, потому что ему всегда кажется мало, сколько бы плюса ни получал человек.

!Слои сознания.

Часто используются модели, основанные на рассмотрении отдельных областей сознания, которые ответственны за определенные функции. Такое разделение сознания называется диссоциацией.

Примерами диссоциации могут служить понятия «родитель», «ребенок» и «взрослый». Используются также такие термины, как паттерны, комплексы и т. д.

!Будем рассматривать сознание как систему, состоящую из большого набора элементарных паттернов (ЭлП). Каждый паттерн фактически отражает определенную структуру нейронов, но не обязательно выполняет законченную функцию.

Таким образом, элементарный паттерн — это элементарная структура сознания, не обязательно четко диссоциированная. Любую структуру, состоящую из элементарных паттернов, называют кластером, а процесс формирования таких структур из элементарных паттернов или других кластеров — интеграцией.

!Модель Кластерной Теории Интеграции

Рассмотрим упрощенную двухмерную модель сознания (рис. 1). Ось ординат имеет смысл «глубины слоев» сознания и связана с частотами электрической активности мозга (альфа-ритм, бета-ритм и т. д.).

Верхний слой называется мотивационным , или адаптивным , — это та часть сознания, которая отвечает за поведение, мотивацию и социальную адаптацию. Глубинные области — архетипические или трансперсональные слои — содержат информацию, получаемую при рождении.

Между ними — слой сознания, связанный с пренатальной и перинатальной информацией, т. е. информацией и опытом, полученными в период внутриутробного развития плода и в процессе родов. Все слои, кроме адаптативного, недоступны для непосредственного осознания и исследования. С информацией, хранящейся под поверхностными слоями, можно непосредственно взаимодействовать только во сне или в измененных состояниях сознания, с информацией более глубоких слоев — только в специфических состояниях глубокой медитации, клинической смерти, непосредственно перед смертью.

Наконец, самый глубокий слой — уровень универсального единства. Этот слой является единой универсальной интегрированной структурой для всего человечества. Он постоянно воздействует на все слои сознания, включая адаптативный. Грубо говоря, даже весьма далекий от веры и религии человек в глубине души ощущает, что что-то из того, что он делает, не совсем хорошо. И чем больше это что-то отличается от принципов универсального единства и чем выше чувствительность сознания к внутренним сигналам, тем сильнее это ощущение.

Важно отметить, что, хотя в обычных условиях прямой доступ к глубинным слоям сознания практически невозможен, они оказывают постоянное влияние на всю структуру личности, в том числе и на поведение, т.е. на поверхностный адаптативный слой.

В отечественной психологии сложился совсем другой подход к разделению сознания на «слои».

В сознании можно выделить два слоя: сознание для сознания и сознание для бытия.

Выделяют в сознании и три образующих: чувственная ткань образа, значение и личностный смысл. Также выделены биодинамическая ткань движения и действия.

В схеме значение и смысл образуют рефлексивный или рефлексивно-созерцательный слой сознания. Бытийный или бытийно-деятельностный слой сознания составляют чувственная ткань образа и биодинамическая ткань живого движения и действия. В итоге получается двухслойная уровневая структура сознания и четыре единицы его анализа:

Значение. Понятие значения фиксирует то обстоятельство, что сознание человека образуется внутри определенного культурного пространства.

Смысл. Понятие смысла в равной степени относится и к сфере сознания, и к сфере бытия. Оно указывает на то, что индивидуальное сознание несводимо к безличному знанию. Сознание есть не только знание, но и отношение. Смысл связывает значения с реальностью самой жизни человека в этом мире, с ее мотивами и ценностями.

При решении человеком сложных жизненных задач наблюдаются противоположные и циклически совершающиеся процессы, состоящие в означении смыслов и в осмыслении значений. Означить смысл — значит задержать реализацию программы действий, мысленно проиграть ее, продумать. Осмыслить значение, напротив, значит извлечь уроки из осуществленной программы действия, взять ее на вооружение или отказаться от нее, начать искать новый смысл и в соответствии с ним строить программу нового действия.

Биодинамическая ткань — это наблюдаемая и регистрируемая внешняя форма живого движения. Термин «ткань» в данном контексте используется для подчеркивания мысли о том, что это материал, из которого строятся целесообразные, произвольные движения и действия. По мере их построения все более сложной становится внутренняя форма (бытийный слой сознания) таких движений и действий.

Чувственная ткань образа — это обобщенное наименование для различных перцептивных категорий (пространство, движений, цвет, форма и т.д.), из которых строится образ.

Чувственная ткань образа в сознании субъективно выражается в безотчетном переживании человеком «чувства реальности».

Бытийный и рефлексивный слои сознания находятся в тесной взаимосвязи. Рефлексивный слой сознания одновременно является событийным, бытийственным. В свою очередь, бытийный слой не только испытывает на себе влияние рефлексивного, но и сам обладает зачатками или исходными формами рефлексии.

Душа как система в модели мироздания

Система – это совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которые образуют определенную целостность – единство.

Характеристики системы

На наш взгляд душа – это единая, целая система мироздания, характеристикой которой является целостность, то есть несводимость любой системы к сумме образующих ее частей. То есть в той мере, в которой существует одна общая душа, называемая «Адам», существует только она, и все ее части, которые отделяются от нее, уже не являются ее отдельными частями, а являются чем-то совершенно иным. И в той мере, в которой они соединяются снова вместе в эту общую структуру, образуют уже один общий организм. То есть вообще любое состояние каждой отдельной души, каждого отдельного объекта характеризуется только мерой его связи со всеми остальными объектами. Только в этом мы можем найти его уровень, ступень, зафиксировать его состояние, определить его качество. И только в зависимости от того, насколько он совместим с остальными объектами, он может быть нами охарактеризован. Причем, в той мере, в которой они соединяются между собой, эти отдельные объекты, эти отдельные души, возникает между ними некоторая общность, целостность, сущность, структурность, упорядоченность. И вот эта структурность, она является совершенно новым иным качеством, она не является просто суммой этих отдельных объектов, а качественно новым творением. Это то, что они совместно создают, благодаря соединению между собой. Создается новое поведение, новая система в целом.

Иерархичность

Каждый компонент системы одновременно представляет себя самого главным и организующим относительно всех остальных частей. И так ведет себя каждый из компонентов системы. Каждая частная душа является главной относительно всех остальных.

То есть в итоге разъединения общей души на части, и затем соединения вместе, мы достигаем того, что они накладываются друг на друга и каждая из них обретает свойства всего этого сообщества в целом. Условно принимается, что количество частных душ, на которое распалась первичная душа, единый объект, – шестьсот тысяч.

В итоге, у нас была одна душа, расколовшаяся на шестьсот тысяч частей, и теперь, соединяясь вместе, они образуют новую систему, эквивалентную первозданной, умноженной на шестьсот тысяч. Причем, это не только умножение на шестьсот тысяч: это шестьсот тысяч отдельных, существующих между собой, накладывающихся друг на друга душ. То есть мы получаем систему, которая совершенна, потому что каждый ее элемент является главным, определяющим, связующим все остальные и, в то же время, позволяющим всем остальным присоединять его к себе.

Множественность описаний

Множественность описаний исходит из того, что каждый первоначальный объект состоит из своих четырех частей: неживой, растительной, животной и человеческой. Каждый из этих разделов состоит, в свою очередь, из подразделов и т.д. То есть, в принципе, природа неисчерпаема в каждой из своих частей и в их совокупном взаимодействии. И поэтому мы можем описывать систему, структурировать ее из каждого уровня, делать разрезы в любой плоскости, и все они, в общем-то, равнозначны. Нельзя сказать, какая из частей лучше, хуже, выше, ниже, потому что, если система совершенна (какой она становится в итоге), то любой ее аспект также совершенен. И выражает только в другом виде, другим языком это совершенство. Человека можно описать как растение, как животное, как биологический, социальный или как духовный элемент. Его можно описать музыкой, математикой, химией. И в этом будет заключена вся его информация.

Если взглянуть на этот вопрос глазами психолога или философа: личность человека системный объект, она входит в различные системы (физические, социальные и т.д.). Человек – активный субъект. Личность сама по себе представляет систему особого рода: эта система, развивающаяся и открытая. В этой связи, к общим характеристикам можно добавить и некоторые специфические характеристики. Например, целеустремленность сложных технических, живых и социальных систем, их самоорганизация – способность менять собственную структуру.

Для науки каббала представляется возможность рассматривать душу человека как открытую саморазвивающуюся систему мироздания, искать новые характеристики этой системы и новые способы ее функционирования.