Мгебров А. А. Жизнь в театре: В 2 т.
Под ред. Е. М. Кузнецова, вступит. ст. Е. М. Кузнецова, предисл. Г. Адонца, коммент. Э. А. Старка. Л.: Academia, 1929.
Т. 1. Орленев. Московский Художественный театр. Комиссаржевская. 535 с.
Гайк Адонц. Предисловие V Читать
Е. М. Кузнецов. А. А. Мгебров и его «Жизнь в театре» XXI Читать
Орленев 1 Читать
Московский Художественный Театр 199 Читать
Комиссаржевская 307 Читать
Указатель имен 529 Читать
{V} Предисловие
Обыкновенно мемуары опубликовываются после смерти их автора, повествуют тоже о людях и деятелях уже умерших, сошедших со сцены, подводят итоги какой-нибудь отдельной эпохи, являются так сказать литературным могильным памятником; в перспективе таких воспоминаний сглаживается до известной степени острота и красочность описываемых персонажей и явлений. — Здесь, в записках А. А. Мгеброва, мы находим рассказ живого, еще полного сил деятеля, правда за последние годы несколько обособившегося и отделившегося от современности — театральной современности, — но еще чутко впечатляющего, темпераментного, порою даже свыше меры.
И речь в этих записках ведется тоже большей частью еще о живущих и работающих деятелях театра или о таких, работа которых еще свежа и ярка в памяти у всех, несмотря на то, что бурное течение и могучий рост революционной театральной жизни наших дней унеслись вперед далеко и безвозвратно от них. У? Еще не так давно, в первые послереволюционные годы, А. А. Мгебров числился в передовых рядах тех работников нового театра, за которыми остается и до сих пор крупная заслуга бурного театрального новаторства, плодотворных исканий и устремлений и многих значимых достижений. Деятельность Мгеброва в театре Пролеткульта, в Героическом театре, его соратничество с В. Э. Мейерхольдом — все это еще не забыто, все это {VI} прочно занесено в актив автору настоящей книги. То что Мгебров устранился в последние годы от бурного устремления и кипучего строительства современного пролетарского театра свидетельствует, конечно, о несомненной сдаче им когда-то смело намеченной передовой позиции в новом театральном искусстве; то, что он ушел в лабораторное изучение классического театрального мастерства, показывает на недостаточную цельность и интенсивность его прогрессивно художественного восприятия. Это все — несомненные, неоспоримые факты…
Но за автором этой книги — честь первоначальных бурных исканий, пламенно-искренних порывов в неведомую еще, в неосознанную еще им даль светлых и смелых достижений театрального новшества. За ним — неустанная активность, неумолимая душевная неудовлетворенность, бросавшие его от Орленевской театральной ветхозаветности к МХАТ’у, затем к Комиссаржевской, к Мейерхольду и т. д.
И что же мы находим теперь в предлагаемой читателям книге отрывочных воспоминаний А. А. Мгеброва? Во-первых, какой-то молитвенный гимн Орленевскому, остро индивидуалистическому актерскому творчеству; во-вторых, ряд горько-разочарованных заметок об узком в своей художественной изощренности театре Станиславского; в третьих, — какой-то полу-бредовый, идоложертвенный восторг перед мучительно красивым театральным образом Комиссаржевской, восторг, впрочем относящийся равно и к артистке и к женщине. Вот — первые впечатления, получаемые читателем!..
Но это лишь показная, чисто внешняя целеустремленность воспоминаний А. А. Мгеброва, вошедших в данную книгу. Если бы мы ею ограничились, ею удовлетворились, то ценность записок Мгеброва оказалась бы на весьма сомнительной высоте. Анекдотические {VII} озорства и запойные выходки Орленева, его душно-мистические чаяния какого-то «третьего» театрального царства; такие же анекдотические воспоминания об артистах МХТ’а, о московской литературно-театральной богеме напыщенные, аффектированные панегирики Вере Федоровне Комиссаржевской — все это можно встретить у многих других авторов театральных воспоминаний, и, может быть, в более сжатом и более художественном изложении. Как театральный хроникер и бытописатель, А. А. Мгебров заметной величины собою не представляет.
Нужна большая выдержка, нужна острая чуткость и умелый, нарочитый подход, чтобы вскрыть подлинную богатую сущность и ценность отрывочного, хотя порою и слишком многословного, полного ненужных длиннот и повторений рассказа автора о названных деятелях недавней театральной эпохи. Только идя этим путем, отметая от себя упрямо навязываемые автором узко субъективные ощущения, разбираясь критически в нагромождении мелко-фактического материала — мы сможем, так сказать, вышелушить нужное и интересное для нас в этой книге — то, что идеологически приемлемо для нас и что, как мы опасаемся, совершенно неосознанно самим ее автором Для него, для автора, эта идеологическая переоценка его обильного композиционного материала, вероятно явится едва ли приятной и приемлемой неожиданностью… Навряд ли она входила в его расчеты и в рамки его индивидуалистических художественных устремлений.
Начнем с тех темпераментно-бурных страниц, которые посвящены П. Н. Орленеву, этому могикану обособленного, священнодействующего актерского творчества. Его театральным жречеством А. А. Мгебров любуется с каким-то неистовством. Это восторженное любование {VIII} Орленевым у автора воспоминаний везде на одинаковой высоте: описывает ли он триумф любимого артиста на сцене норвежского национального театра в роли Освальда; передает ли он пьяные, ненужные, бесцельные выходки Орленева на шведском пароходе и на гельсингфорсском вокзале; повествует ли о безграничном количестве шампанского на кутежах Орленева в петербургских ресторанах; говорит ли он о несчетных романических историях в жизни Орленева… Все — поразительно, все гениально в Орленеве! Разобраться в своих восторженных впечатлениях А. А. Мгебров совершенно не в силах.
Но штамп «гения и беспутства», как и всякий другой штамп старого театрального быта, в настоящее время, для нас не имеет никакого веса и значения. Мемуарные архаизмы Мгеброва едва ли остановят на себе теперь чье-либо внимание.
Из массы нагроможденных фактов, относящихся к характеристике Орленева, мы сможем зафиксировать едва ли не одно ценное для нас указание относительно того, как Орленев достигал блестящих результатов в смысле актерского мастерства. Мгебров рассказывает о старательном изучении Орленевым его театральных ролей, о мучительной актерской учебе, о редкой разработке сценического типа, вживания в роль… Тут есть чему поучиться, есть что запомнить в смысле руководящих, ценных приемов творческой актерской техники… И опять-таки мы тут встречаемся с одинаково восторженным отзывом о том, что эта работа у Орленева совершалась «беспрерывными запоями», опять-таки притянута за волосы пресловутая «гениальность» артиста в противовес планомерному, постоянному творческому труду… Опять обветшалый, набивший оскомину штамп беспутных российских Гарриков и Кинов с их сверхчеловеческой творческой интуитивностью!
{IX} Автор воспоминаний об Орленеве, в своем слепо-восторженном поклонении перед ним, не может дойти до правильных результативных выводов относительно актерской карьеры Орленева — вечного гастролера-скитальца типичного актера-партизана, актера-неудачника, пусть даже с общепризнанным, прирожденным, крупным талантом… А между тем, в книге Мгеброва имеется фактическое указание, разъясняющее, казалось бы, печальную, в общем, сценическую судьбу П. Н. Орленева. Автор воспоминаний передает, что Орленев считал себя наследником и преемником известного в свое время провинциального трагика Иванова-Козельского, что он даже носил какое-то «невидимое» кольцо — мистический, символический дар этого тоже «гениально-беспутного» актера, гремевшего в провинции. Правда, трагиком Орленев не был, он специализировался на амплуа неврастеника, но роль несменяемого премьера, театрального «героя», он за собою всегда старался сохранить всеми приемами шаблонного сценического провинциализма. Отсюда — его артистическое отщепенство, его псевдогениальные запои и чудачества, его нездоровый бред о каком-то театральном мессианстве. Во всем этом — повторяем — А. А. Мгебров разобраться не в силах, хотя порою он, видимо, чувствует за своими восторженными гимнами Орленеву какую-то неудовлетворенность и смутную неосознанность. Последние страницы обширного эпизода, посвященного этому артисту, написаны в очень грустном, почти похоронном тоне, хотя каких-либо явных причин этого панихидного настроения автор воспоминаний не приводит.
В самом А. А. Мгеброве, в его актерском даровании и даже в его актерской судьбе есть нечто от Орленева, от актера-одиночки, актера-индивидуалиста с налетом мистического миропонимания и предвзятой провиденциальной оценки своей артистической миссии. Недаром {X} же он упоминает о том, что «невидимое» кольцо Иванова-Козельского Орленев завещал ему. Не будь этого сродства души и восторженно-хвалебного тумана, обволакивающего строки об Орленеве, Мгебров мог бы беспристрастно резюмировать обильный фактический материал, собранный им для Орленевской биографии. И для него, как и для нас, было бы ясно, что Орленев — деятель старого, отжившего театра, актер крупного таланта, но таланта, шедшего старыми путями, актер без созвучия современности, без понимания ее новых, обширных и сложных задач. Трагедия Орленева, — а эта трагедия несомненно на лицо! — в его оторванности, упрямой, умышленной оторванности от новых театральных течений, где на смену старому, по большей части типично-провинциальному «актеру-герою», с его пресловутой беспутной гениальностью, идет коллективное актерское мастерство, тесно связаннее с нашей молодой революционной общественностью, живущее ее жизнью. А между Орленевым и общественностью, особенно советской общественностью, лежит целая бездна…
С этой, единственно приемлемой для нас точки зрения А. А. Мгебров никак не может взглянуть на чуть ли не обожествленного им Орленева. Длинный ряд страниц, написанных им о любимом артисте, является собственно коллекцией малозначимых фактических данных анекдотического пошиба, ценных лишь многими любопытными, чисто-бытовыми черточками, которые могут пригодиться теперь только историку и бытописателю отжившей навсегда театральной эпохи… В смысле такой пригодности исключительно историко-бытового характера — показ крупного образа индивидуалиста-актера, показ специфически яркий и для нас убедительно отрицательный, сделан Мгебровым мастерски, хотя, конечно, невольно, в разрез с его хвалебно-восторженными целеустремлениями. {XI} Доказательство от противного, как говорят математики.
К такому же выводу мы придем, прочитав воспоминания Мгеброва о его службе в театре Станиславского и о его разрыве с этим театром. Эта глава будет также значима, приемлема и ценна для нас лишь при обратном понимании всего утверждаемого А. А. Мгебровым, утверждаемого со свойственными ему горячностью и экспансивностью.
Что, собственно, разочаровало молодого актера Мгеброва в работе знаменитого МХАТ’а и во имя чего этот молодой актер порвал с театром Станиславского?
Автор воспоминаний пытается обосновать свой уход, свое разочарование доводами, на первый взгляд весьма вескими и положительными. Целый фейерверк страстных, ярких, как будто бы вполне искренних жалоб на душную, дисциплинарно тяжелую атмосферу театра, на крайнюю механизацию актерского творчества, превращающую исполнителей в раз навсегда заведенных марионеток… При этом, как всегда у Мгеброва, сначала — бурные восхищения, бурные чаяния, блестящий успех при экзамене… Потом… потом — целый ушат холодной воды, окативший приподнятое, восторженное настроение принятого в МХАТ молодого актера… Железная дисциплина, упорная, кропотливая, томительная работа над голосом, жестом, над каждой деталью самой незначительной роли… Работа стройная, строго систематизированная, но стирающая актерскую личность, подчиняющая себе безраздельно и бесповоротно и дух и тело его.
Мгебров начинает у Станиславского с бессловесных ролей в массовых сценах. Правда, как он рассказывает, и тут ему удалось быстро выдвинуться… Вообще, свои успехи и удачи автор воспоминаний везде очень тщательно отмечает, делая это постоянно с каким-то детски-наивным {XII} восторгом и тщеславием. Эта простодушная непосредственность, правда, не производит отталкивающего, несимпатичного впечатления, но невольно хочется относиться ко всему рассказываемому с некоторой, вполне понятной, осторожностью.
Довольно быстро молодому актеру дают ответственную, хотя не крупную роль доктора в «Жизни человека» Андреева. По описанию самого же Мгеброва, он сделал из роли доктора нечто выдающееся… Он сам себе казался существом, «пришедшим из тьмы вечности, знающим бренность, суету и мимолетность всей человеческой жизни»… «Мой голос, — описывает сам свою игру Мгебров, — звучал как капли, равномерно падающие и долбящие камень»… — «Я вынырнул из темноты как зловещая ночная птица»… Словом, все аксессуары сгущенной Андреевской мелодрамы, заражающей стилистически автора воспоминаний даже по прошествии стольких лет. Но дело, конечно, не в этом… Оставляя в стороне излишне цветистую, гиперболическую манеру письма А. А. Мгеброва, постараемся все-таки добиться истинной причины ухода его из театра Станиславского и Немировича-Данченко, после таких успехов. Сам Мгебров говорит об этих причинах довольно сбивчиво и неясно, постоянно позируя и впадая в свой любимый пафосно-декламационный стиль… При этом свой «личный» бунт против МХАТ’а (заметим многозначительное словечко — «личный»!) он обставляет довольно разноречивыми пояснениями.
«Да! — восклицает он в одном месте, — Художественный театр, весь, в целом, — дорогая, роскошная игрушка»… «игрушка все же есть только игрушка, как бы роскошна она ни была»… Но почти сейчас же, через страницу, мы читаем о Художественном театре нечто как будто противоречащее «игрушечной» его сути: — «Здесь жертвенность, подвижничество, величие»… Далее — {XIII} сравнение театра с «прекрасной сказкой», которую «время уже сторожит беспощадно, чтобы беспощадно ее умертвить». В конце концов — по своему обыкновению, чрезмерно увлекаясь и хватая через край, Мгебров говорит, что Художественный театр в учебное время напоминал ему именины, в детстве, в большом и уютном доме: «Те же голубенькие платья, милые улыбки, реверансы и розовые бантики… И среди этой массы девушек и юношей такие же добрые, большие, красивые дяди и течи»…
Ирония — несомненна. Красивая праздничность театра автору записок — не по душе… Между тем, далее Мгебров не может не сознаться, что под этой внешней праздничностью таилась упорная творчески-созидательная работа — «сотни розовых и голубеньких девушек и милых красивых юношей с благодарностью приходили в это здание, восхищались его уютом и праздничностью и не подозревали, что где-то, в этом же самом здании, приютилась таинственная лаборатория фантастического и загадочного Парацелиуса (читай: Станиславского), знающего тайны умерщвления и оживления»… И в другом месте автор говорит, что Художественный театр, это — дивный храм, в котором он (новичок) узнает все тайны искусства.
Разберемся же в этой иллюминации красивых фраз и страстных нападок, иногда взаимно друг друга исключающих.
А. А. Мгебров, следовательно, как он сам говорит, ушел от Станиславского оттого, что этот театр — лишь игрушка, оттого, что он — сказка, обманчивая сказка, оттого, что он — излишне праздничен и т. д. Совершенно не имея в виду хоть мало-мальски солидаризироваться с действительно отживающей театрально-творческой идеологией МХАТ’а, столь далекой от того, что мы теперь творим и созидаем в сфере театра, мы все же не можем не дать следуемой высокой оценки его деятельности, составившей {XIV} целую эпоху — незабываемую, невычеркиваемую эпоху в истории театра. Конечно, эта эпоха является переходной, является лишь звеном театрально-прогрессивного устремления к новому бытию, конечно, она не воплощает в себе конечных целей и достижений. Но она, повторяем, незабываема, прочна, в ней технические многие крепкие корни того, чем наш новый театр теперь живет и ширится.
И прежде всего с должным вниманием мы должны отнестись к тому усовершенствованию актерской техники, которое Художественный театр поставил себе первой целью. Тщательная актерская учеба, железная дисциплина, нигде дотоле не проводившиеся с такой последовательностью, останутся всегда и для последующего времени ценным наследием, из коего многому можно научиться. А массовые сцены, на которые руководители театра прежде всего обращали свое внимание и свой труд? Правда, здесь еще далеко до подлинно-массового действа, к которому стремится наш новый театр, отметающий власть личности, индивидуализм, героизм и другие штампы театрально-сценического прошлого, но все же жившая полной жизнью толпа людей, а не статистов, в театре Станиславского сделала свое ценное дело для будущего. Все это должно было быть ясно и понятно для А. А. Мгеброва, актера чуткого и довольно талантливого, хотя еще в то время, незрелого. И мы действительно не раз находим на страницах, отведенных Художественному театру, упоминание о скрупулезно-старательной сценической учебе Станиславского… В чем же дело?
Сказочность, ненужная, якобы, праздничность и игрушечность Художественного театра? Нет, этих «дефектов», выставляемых А. А. Мгебровым в первую голову, нам мало для объяснения бегства молодого, имевшего успех актера.
{XV} Взглянем повнимательнее, поищем поглубже…
На стр. 212 Мгебров говорит про молодежь — сотрудников: «Как ни старались улыбаться их юные лица, те из них, кто носил в себе хотя бы небольшую частицу благородного порыва к движению, завоеваниям и индивидуальному росту — наедине с собою переживали мучительные, безнадежные мгновения».
На странице 247 й мы читаем: «В такой работе, конечно, немыслимы никакие случайности, без которых не всегда радостна сцена и уже, конечно, трудны свободные, индивидуальные проявления отдельной художественной воли, подобные той, что я знал у Орленева».
Секрет раскрыт… Вот чего недоставало зараженному уже Орленевскими гением и беспутством молодому, начинающему актеру. Актерская учеба, систематическая дисциплинированная работа подавляли то, что Мгеброву-индивидуалисту дороже всего — «свободу отдельной художественной воли»… Актер-премьер, актер-герой, не подчиняющийся никаким меркам, не входящий ни в какие рамки сценического творчества, возвышающийся не только над зрителями, но и над товарищами-исполнителями на высоту, недосягаемую для других — вот что грезилось, вот что нужно было молодому почитателю и последователю Орленева… Таких индивидуалистических экспериментов Художественный театр не позволял своим членам — и Мгебров оставил его стены.
Кто знает, может быть Художественный театр своей крепкой выучкой дал бы таланту и актерской психике А. А. Мгеброва более устойчивости, последовательности и содержательности, и артистический путь автора воспоминаний не привел бы его тогда через этапы: Комиссаржевская — Мейерхольд — Театр Пролеткульта — Героический театр в тоже, несомненно, узкие рамки «Мастерской по изучению Шекспира и Островского».
{XVI} Непосредственного отношения к книге А. А. Мгеброва последние строки, конечно, не имеют, но подобный результативный вывод как-то напрашивается сам собой.
Приступая к третьей части воспоминаний Мгеброва — о В. Ф. Комиссаржевской — прежде всего надо отметить весьма странное, даже несколько курьезное обстоятельство. Автор воспоминаний, — всегда очень многословный, а здесь — многословный в особенности, — на протяжении двухсот страниц с лишком, более всего говорит… о себе, и менее всего… о Комиссаржевской. Крупнейшая часть воспоминаний заполнена каким-то полубредовым дневником безумно влюбленного юноши, восторженно-романтического, мечтательного поклонника-пажа, следующего за шлейфом прекрасной, капризной королевы… Стихи Надсоновской «Королевы» даже цитируются в одном месте А. А. Мгебровым, и вполне правильно: это, так сказать, лейтмотив всей 200 страничной лирики, посвященной В. Ф. Комиссаржевской.
Актеры, по большей части, очень плохие и неумелые литераторы. И на примере А. А. Мгеброва это видно с полнейшей непререкаемостью. Хочется уловить подлинный облик безусловно крупной и интересной артистки в этом море интимных признаний и томлений автора — и схватываешь лишь изредка некоторые отрывочные черточки, смазанные, расплывшиеся блики… Пафосная, немного болезненная шумиха звонких фраз, слащавость и сантименты, более — ничего!
Для современного читателя — этого мало. Современный читатель, прежде всего, дорожит временем, и если ему дают материал, определенно касающийся истории театра, то он ищет в нем фактического содержания, а не слабых беллетристических потуг, сдобренных субъективным копанием в мечтательных чувствованиях. Таких, желательных нам, фактических наблюдений и реальных впечатлений {XVII} у автора воспоминаний должен был накопиться немалый запас. Он довольно долго (долго для А. А. Мгеброва) работал в театре Комиссаржевской; он совершил с нею длительные поездки по Сибири, Манчжурии, по Кавказу, по Средней Азии. Он был, по собственному рассказу, одним из самых близких к артистке спутников-актеров: принадлежал к трем рыцарям-дежурным, несшим непрестанный караул при своей повелительнице-директрисе и одинаково пылавшим страстным поклонением перед ней…
Не высокого тона театральной литературщины в «воспоминаниях» о Комиссаржевской — целые надоедливые залежи. Но попробуем отобрать на протяжении этих двухсот с лишним страниц все ценное, все фактическое, что могло бы реально воссоздать для читателя облик В. Ф. Комиссаржевской как артистки, так и общественной деятельницы. Последнее, в силу всем понятных теперь причин, должно нас интересовать не менее первого, т. е. Комиссаржевской-актрисы.
Прежде всего нас поразит бессистемность творческих заданий и устремлений В. Ф. Комиссаржевской, ярко обрисованная даже восторженно-покорным пером А. А. Мгеброва. Комиссаржевская металась, буквально металась, от Гетевской Маргариты к сказочной Мелисанде, от пастушка Филинта к елейно-небесной сестре Беатрисе, к «Чайке», к изощренной уайльдовской Саломее. Вперемежку шли, в провинции, Нора, Лариса, Роза, Дикарка, Магда… В конце своей деятельности она играла геббелевскую Юдифь, роль чисто трагического плана… Наличность творческих исканий — безусловна, но все это — в плоскости чисто интеллигентской идеологии… А. А. Мгебров, среди своих мечтательных гимнов артистке обмолвился весьма ценным и существенным для нас суждением: «Комиссаржевская была несомненно целая эпоха в жизни {XVIII} творческой русской мысли большинства интеллигенции тех дней и годов»… «Она была духовною любовницей всех сколько-нибудь утонченно чувствующих и мыслящих людей своего времени», — вычурно, по своему обыкновению, дополняет ее характеристику Мгебров.
Этим все сказано… Как всегда, автор воспоминаний достигает обратного тому, чего хотел достичь… И Комиссаржевская-артистка уходит в далекое прошлое, отделяется от нашей современности резкой гранью. Она отжила для нас, она — целиком принадлежит истории старого театра.
Как человек, Комиссаржевская — нелюдимка, отшельница, запирающаяся на замок от жизни, слишком грубой для ее утонченной артистической психики. Отношение ее к общественности до некоторой степени характеризуется рассказом Мгеброва о хабаровском скандале из-за того, что Комиссаржевская отказала нескольким общественным организациям в бесплатном спектакле в их пользу. Автор воспоминаний, конечно, всячески извиняет свою любимицу, но все же некоторый антиобщественный оттенок этой истории ему стереть не удается.
Насколько было возможно, этими строками извлечено почти все насущно ценное и интересное для современности из воспоминаний А. А. Мгеброва. При досадной субъективности автора, при его навязчивой тяге к индивидуалистичности в искусстве и в жизни, и это немногое дается с большим трудом. Но сама по себе театральная эпоха, обслуживаемая разбираемой книгой, так богата и ярка, что прочесть воспоминания Мгеброва все же будет небесполезно современному читателю, конечно, при том подходе к ним, которым мы оперировали в этой статье. Книга А. А. Мгеброва, даже принимая во внимание все ее крупные недостатки — невыдержанность изложения, излишнюю аффектированность и невысокий уровень {XIX} чисто литературной ценности, — все же далеко не лишняя в нашей современной мемуарной сокровищнице.
Автор назвал свою книгу довольно претенциозно — «Жизнь в театре». Не следует понимать и это название в слишком обязующем, слишком распространительном смысле… Эта жизнь — прошлая жизнь старого, интеллигентского театра. Поскольку галерея исторических портретов деятелей этого прошлого театра нужна и интересна, постольку значимы для нас и расплывчатые негативы А. А. Мгеброва. Добавить к интересному прошлому несколько характерных черточек — никогда не мешает. На что-нибудь большее воспоминания А. А. Мгеброва не могут рассчитывать.
Поделитесь с Вашими друзьями:
|