Рубрика: Биография

В ПОИСКАХ СЕБЯ

ЛИЧНОСТЬ И ЕЕ САМОСОЗНАНИЕ

М.: «Политиздат», 1984

Часть Первая

ЛИЧHОСТЬ В ЗЕРКАЛЕ КУЛЬТУРЫ

Введение. ЗАГАДКА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО «Я»

От ответов — к вопросам

Метафоры и парадигмы

1. 
   ИСТОРИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ
   
   От особи к личности
   
   Образ человека и тип культуры
   

2. 
   АНТИЧНОЕ НАСЛЕДИЕ
   

3. 
   МЕЖДУ ОБЩИНОЙ И БОГОМ
   

4. 
   ОТКРЫТИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ
   
   «Чувство личности»
   
   Познание себя и автокоммуникация
   

5. 
   «КРИЗИС ЧЕЛОВЕКА» И СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ АЛЬТЕРНАТИВА
   
   Освобождение или отчуждение?
   
   Крушение богоподобного «Я»
   
   Марксистский гуманизм
   

Часть Вторая

СТАHЬ ТЕМ, ЧТО ТЫ ЕСТЬ

1. 
   ИЗМЕНЧИВОЕ ТОЖДЕСТВО
   
   Постоянство личности: миф или реальность?
   
   Биография и судьба
   

2. 
   ДОРОГА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ
   
   У истоков самосознания
   
   Юность ищет себя
   
   От самоопределения к самореализации
   
   В конце пути
   

3. 
   ПСИХОЛОГИЯ САМООСОЗНАНИЯ
   
   «Я» в своем представлении
   
   Самопознание или самообман?
   
   О пользе и вреде самоанализа
   

4. 
   ЕДИНСТВО В МНОГООБРАЗИИ
   
   Быть или казаться?
   
   Самостоятельность и сопричастность
   
   Самоуважение и последовательность «Я»
   

5. 
   СВОБОДА И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
   
   Генезис морального «Я»
   
   Выбор и ответственность
   
   Мочь, сметь и уметь
   

<<< О
ГЛАВЛЕHИЕ >
>>

Введение

ЗАГАДКА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО «Я»

От ответов – к вопросам

Мы выучили все возможные ответы,

Но мы не ведаем, в чем состоит вопрос.

А.Маклиш

Это случилось, когда психология еще не выделилась в самостоятельную специализацию и существовала на правах отделения философского факультета. В деканат робко заглянул студент-первокурсник и сказал, обращаясь к выходившему профессору: «Вы знаете, профессор, меня мучает одна проблема». – «Какая?» – спросил тот (это был известный логик). «Понимаете, иногда мне кажется, что я не существую». – «Кому кажется, что вы не существуете?» уточнил профессор. «Мне», – растерянно ответил студент и, не сказав больше ни слова, поспешно ушел. Собственный вопрос показался ему настолько абсурдным, что он смутился и не посмел продолжать разговор. Но нелепое с точки зрения логики не всегда будет таковым с точки зрения философии, психологии и просто здравого смысла.

Стоило только вместо «кому кажется?» спросить «что кажется?», как вопрос перестал бы выглядеть бессмысленным. Может быть, юноша утратил ощущение реальности своего тела? Или не испытывает никаких эмоциональных переживаний, чувствует себя погруженным в вату индифферентности и равнодушия? Или чувствует себя не субъектом, а объектом чьей-то чужой деятельности? Или дело не в эмоциях, а в сознании неподлинности, бесполезности, бессмысленности своего существования?

Любое суждение подразумевает какой-то более или менее определенный вопрос. Но когда речь заходит об очень общих вещах, содержание вопроса сплошь и рядом не уточняется, Люди спорят, какое определение является правильным, не замечая, что говорят о разных вещах, пытаются ответить на разные вопросы.

Даже такой простой материальный объект, как стакан, можно определить по-разному, в зависимости от практического или теоретического контекста [1]. Тем более это верно в отношении таких понятий, как «личность», «сознание» или «самосознание». Дело не столько в терминологической нестрогости гуманитарных наук, сколько в том, что разные исследователи озабочены разными аспектами проблемы личности и человеческого «Я». Но в чем, собственно, его загадка? Ф.Т.Михайлова волнует вопрос, каков источник творческих способностей человека, диалектика творящего и сотворенного [2]. А.Г.Спиркина «Я» интересует как носитель и одновременно элемент самосознания [3]. Д.И.Дубровский подходит к «Я» как к центральному интегрирующему и активирующему фактору субъективной реальности [4]. Психологи (Б.Г.Ананьев, А.Н.Леонтьев, В.С.Мерлин, В.В.Столин, И.И.Чеснокова, Е.В.Шорохова и другие) рассматривают «Я» то как внутреннее ядро личности, то как ее сознательное начало, то как сгусток индивидуального самосознания, систему представлений человека о самом себе. Исследовательский интерес нейрофизиологов направлен на выявление того, где, в каких разделах мозга локализованы регулятивные механизмы психики, позволяющие живому существу отличать себя от других и обеспечивать преемственность своей жизнедеятельности. У психиатров проблема «Я» фокусируется на соотношении сознательного и бессознательного, механизмах самоконтроля («сила «Я») и т.д. и т.п.

В зависимости от исходной проблемы и способов ее расчленения меняется и значение таких понятий, как «индивид», «индивидуальность», «идентичность», «самость», «личность», «лицо», «Я», «эго», и их бесчисленных производных.

При всей специализации язык науки (во всяком случае гуманитарной) не отделен полностью от языка обыденной речи. В основе наиболее общих наших терминов лежат образы, метафоры. Всякая метафора – перенос термина из одной системы или уровня значений в другую. Истолкованная буквально, всякая метафора абсурдна; она всегда рассчитана на понимание, способность субъекта самостоятельно извлекать и анализировать подразумеваемые ею ассоциации. Метафора никогда не бывает однозначной, она сознательно строится по принципу «как если бы».

Это относится и к важнейшим абстракциям теории личности. Даже оставив в стороне такие откровенно образные конструкции, как гегелевское «вожделеющее самосознание», марксово сравнение человека с товаром или «зеркальное Я» Кули, стоит поскрести парадигмы любой теории личности, как за ними обнаруживаются метафоры, где человек («индивид», «личность», «самость», «Я») определяется то как душа или микрокосм, то как машина, то как организм, то как зеркало, то как отношение, то как роль или маска. В зависимости от исходной метафоры он предстает то субъектом, который «владеет» собой и своими свойствами, то объектом, находящимся во власти внешних сил и собственных вожделений, то единым, то множественным, то постоянным, то изменчивым.

Метафора, превратившаяся в научную парадигму, стимулирует определенное направление исследований, результаты которых позволяют сравнивать эвристическую плодотворность, объяснительную силу и практическую ценность разных теорий. Но такое сравнение возможно лишь с учетом взаимодополнительности этих парадигм-метафор. Определение личности как общественного отношения не лишает смысла и образ человека-машины (например, в кибернетике).

Поэтому начнем рассмотрение проблемы не с нормативного определения «самости», «Я» и т.д., а с уточнения исходных вопросов, с которыми это явление ассоциируется в обыденной речи. Что значит выражение «я сам»?

Слово «я» – личное местоимение первого лица единственного числа. Местоимениями же лингвисты называют слова, используемые в качестве заменителей имен (латинское pronomen буквально означает «вместо имен»), В отличие от указательных местоимений («тот», «этот» и т.п.), употребляющихся в разном контексте, личные местоимения всегда подразумевают грамматических лиц: «я» обозначает говорящего, «ты» – собеседника, «он», «она», «оно» «они» то, о чем или о ком говорится. Хотя способы образования личных местоимений неодинаковы в разных языках, местоимения первого и второго лица принципиально отличаются от местоимений третьего лица тем, что относятся только к людям. Собственно лицами, то есть субъектами речи, являются только «я» и «ты», которые, в отличие от безличных «он» или «оно», уникальны и взаимообратимы: «Тот, кого я определяю как «ты», сам мыслит себя в терминах «я», превращает мое «я» в «ты» [5].

Но ведь кроме индивидуального «Я» существует коллективное, групповое «Мы». Желая подчеркнуть вторичность, производность индивидуального сознания от коллективного, иногда говорят, что «Я» исторически производно и возникает на основе «Мы». О том, как формировалось содержательное понятие «Я», речь пойдет дальше. Но применительно к местоимению «я» данное суждение ошибочно. И в развитии детской речи, и в историческом развитии языка «я» появляется раньше, чем «мы». При всей спорности проблемы происхождения личных местоимений оппозиция «Я» – «не-Я» логически и исторически предшествует формированию местоимения «мы». Кроме того, слово «мы» неоднозначно; оно обозначает не множественность «я», а либо «я»+»вы» (инклюзивная форма), либо «я»+»они» (эксклюзивная форма).

Что же касается случаев замены единственного числа множественным (монаршее или авторское «мы»), то это явление сравнительно позднее. Монаршее «мы» впервые появилось в Европе III в. н.э. в документах Римской империи, управлявшейся в то время двумя или тремя соправителями, которые, естественно, писали декреты от лица «мы». С установлением единовластия необходимость в таком обращении отпала, но оно уже вошло в привычку: в европейских языках монарх стал торжественно именовать себя «Мы», а подданные в свою очередь обращаться к нему, а затем и другим высокопоставленным лицам во втором лице множественного числа, то есть не на «ты», а на «Вы». Позже это стало общей формой уважительного обращения [6].

Авторское «мы» научной литературы, распространившееся в новое время, имеет, по-видимому, двоякие истоки. С одной стороны, оно как бы подчеркивает безличность, объективность излагаемых фактов. С другой стороны, будучи продолжением традиций проповеднической речи, оно служит средством установления психологического контакта с аудиторией, привлечения ее на свою сторону. К примеру, выражение «итак, мы убедились» означает либо, что это не только личное мнение автора, а так считают многие ученые («мы» = «я» + «они»), либо, что это общее мнение автора и читателей («мы»=»я»+»вы»).

На первый взгляд грамматика личных местоимений не имеет прямого отношения к философской проблеме «Я», Но философские и любые другие тексты неизбежно отражают логику языка, на котором они написаны. История понятий тесно связана с историей слов и грамматических конструкций. Когда, например, Уильяму Джеймсу понадобилось разграничить «Я» как субъект деятельности и «Я» как объект самовосприятия, он использовал для этого готовую лингвистическую конструкцию I («Я») и me («меня») [7].

Кроме того, личные местоимения выражают не только наше собственное положение и отношение к другим участникам беседы, но являются еще как бы крохотным зеркалом, в котором отражается система общественных отношений [8]. Их семантика и история всегда поучительны.

Так, русское возвратное местоимение «сам» указывает на лицо, которое представляет производителя действия. Местоимения типа «сам» называются возвратно-определительными или возвратно-усилительными, так как они не просто отсылают к определенному лицу или предмету, но как бы уточняют его, подчеркивают его тождественность. Хотя сами по себе они не содержат какой-либо конкретной, содержательной информации, большинство слов, послуживших в разных языках основой для их образования, – это существительные со значениями типа «душа», «голова», «тело», «человек», «грудь», «лицо», «сердце». Русское «сам» (и родственные ему местоимения в других славянских языках) имеет славянский корень со значением «отдельный», «одинокий», близкий к древнеиндийскому samas («ровный», «одинаковый») и латинскому similis («подобный»). Все эти слова восходят к индоевропейскому корню sem («один») [9].

Возвратно-определительные местоимения, возникнув на основе существительных, входят затем в виде приставок или суффиксов в состав множества новых слов, а в некоторых языках образуют самостоятельное существительное. Таково, например, английское the self – «самость», получившее распространение и в научной речи. В русском языке существительное «самость», которое В. Даль определял как «одноличность», «подлинность», широкого распространения не получило, и английское the self большей частью переводится словом «Я», что, как справедливо замечает В.М.Лейбин, не совсем точно [10]. Так же обстоит дело и в немецком языке. Существительное das Selbsl сформировалось здесь по английскому образцу в XVII в., но общеупотребительным не стало. В немецкой литературе чаще употребляется слово das Ich – «я» или его производное Ichheit – «яйность», встречающееся у Фихте, Гегеля и Хайдеггера. Во французском языке однозначного эквивалента «самости» нет вовсе; это значение передается местоимениями moi – «я, мне, меня» или soi – «сам, себя, себе», в зависимости от грамматической конструкции предложения.

Даже поверхностное изучение личных и возвратных местоимений показывает, что, несмотря на их широкую вариабельность, в разных языках существует целый ряд психолингвистических универсалий. «Я» всегда подразумевает лицо, то есть субъект; нечто уникальное, первичное; связанное с душой или каким-то субстанциальным носителем активности, которое, однако, обретает реальность бытия только в общении с каким-то другим лицом, с «ты».

Выражение «я сам» кажется просто утверждением тождественности: «Я=Я». Но когда оно впервые звучит в устах ребенка, оно выражает самоутверждение, претензию на самостоятельность. «Я» всегда подразумевает выделение, противопоставление себя чему-то или кому-то другому («Я=не-Я», «Я-Другой», «Я-Ты», «Я-Мы», «Я-Мое», «Я-Я») и приобретает определенный смысл лишь в контексте этого отношения. Чем абстрактнее полюс, которому противопоставляется «Я», тем меньше конкретности в нем самом. Оппозиция «Я – не-Я» не содержит ничего, кроме утверждения своего отличия, выделения из окружающего мира. Рассмотрение «Я» в контексте отношений с другими лицами содержит уже целый комплекс значений. «Я – Другой» предполагает не только различение, но и потенциальное взаимодействие. «Я-Мы» выражает принадлежность, соучастие в какой-то общности; «Я-Мое» – отношение целого к части или субъекта к объекту; «Я-Ты» – обращение, коммуникацию с другим «Я»; «Я-Я» – автокоммуникацию, внутренний диалог с самим собой. Вне содержательного контекста слово «Я» просто не имеет смысла.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Достойный Друг

Жизнь Лукреции Мотт

Маргарет Хоуп Бейкон

Всеобщая Конференция Друзей. Филадельфия, Пенсильвания (США)

В память о Луизе Л. Пейдж

О книге

«Достойный Друг» – биография Лукреции Мотт, известной участницы реформаторского движения в Америке XIX века, написанная автором многочисленных книг, статей и рассказов об истории квакерства – Маргарет Хоуп Бейкон. Повествование выходит далеко за рамки одной конкретной жизни и представляет широкий срез американской действительности конца 18-19 века. На страницах книги мы встречаем имена и события, связанные с возникновением и развитием движения аболиционистов и борцов за права женщин. И если русскоязычному читателю более-менее знакома история борьбы против рабства, то борьба за равноправие мужчин и женщин освещена гораздо слабее, а тем более роль квакеров в этих движениях.

Произведение Маргарет Хоуп Бейкон восполняет этот пробел. Несомненным достоинством книги является внимание к милым, иногда забавным черточкам характеров, к деталям. Быт, семья, любовь и дружба не теряют своего значения на фоне событий, сыгравших значительную роль в развитии современной цивилизации.

Наталия Наказнюк (переводчик)

Поделитесь с Вашими друзьями:

ПЛАН.

1. 
   Вступление.
   

2. 
   Основная часть.
   

1. 
   Биография Пифагора.
   

2. 
   Учение о числах в пифагорейской школе.
   

3. 
   Необычные вычисления.
   

3. 
   Заключение.
   

«Среди чисел существует такое совершенство и согласие, что нам надо размышлять дни и ночи над их удивительной закономерностью…»

Стевин

I. Вступление.

Люди научились считать 25-30 тысяч лет тому назад. Сначала они обозначали числа черточками, затем научились называть их, а потом уже придумали цифры и стали выполнять над ними арифметические действия. Сначала люди умели называть лишь маленькие числа, а потом все большие и большие. Сначала числа служили только для решения практических задач. А потом их стали изучать-узнавать их свойства. С помощью чисел выражали такие понятия, как справедливость, совершенство, дружба.

Итак, что же послужило началом изучения свойства чисел? О числах первым начал рассуждать грек Пифагор, великий мыслитель и основоположник своего времени в области науки чисел. Пифагор много сделал для развития науки. Он выделил три вида чисел:

— торговые числа, используемые для счета;

— научные числа, которыми оперируют в химии, математике и астрономии;

— божественные числа, отражающие ритмы, законы и вибрации Вселенной.

Божественные числа раскрывают реальные зависимости, связывающие небесное с земным, дух с материей. Вот почему Пифагор рассматривал науку о числах как ключ жизни.

II. Основная часть

Поделитесь с Вашими друзьями:

Введение.

После смерти Гегеля его духовное наследство поделили между собой два направления его единомышленников — правые гегельянцы (Габлер, Гинрихс, Гешель и др.), которые преимущественно развивали гегелевское учение о праве и государстве и пытались сохранить в целостности гегелевскую систему; и левые, или младогегельянцы (Штраус, Бауэр, Штирнер, Фейербах), стремившиеся сделать из философии Гегеля атеистические и даже революционные выводы. Поскольку, согласно Гегелю, философия образует высшую форму самосознания абсолютного духа по сравнению с религией, то младогегельянцы смело выступили с критикой религии, видя в ней тормоз развития общества. Постепенно критика религии привела их и к критике самого Гегеля: его философии как рационализированной, спекулятивной теологии. Особенно здесь преуспел Людвиг Фейербах (1804-1872). В своих фундаментальных работах Сущность христианства, Происхождение религии он попытался показать, что человек — Начало, середина и конец всякой религии. Сущностью религии является человеческое сердце, от рассудка оно отличается тем, что стремится верить и любитъ. Бог — это совершенный и могущественный человек. Религия — всего лишь сон человеческого духа. Подобный антропологический атеизм лег в основу философии Фейербаха — учения о конкретном чувствующем, страдающем, мыслящем человеке, из которого можно вывести все основные законы и категории философии, не прибегая к понятиям абсолютного духа, субстанции, Бога и т.д.

К младогегельянцам поначалу относился и Карл Маркс, но потом, под влиянием философии Фейербаха, он перешел на позиции материализма и в конце концов создал самостоятельное философское учение — диалектический материализм.

Историческую заслугу Фейербаха составляет его стремление раскрыть земные источники религии. В противоположность теологии и умозрительной философии Фейербах обнажает подлинную земную сущность религии.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Министерство образования и науки Украины

Одесский Национальный университет им. И.И.Мечникова

Философский факультет

И.В.Голубович

БИОГРАФИЯ: СИЛУЭТ НА ФОНЕ HUMANITIES

(Методология анализа биографии в социогуманитарном знании)

Монография

Одесса

2008

УДК 130.2:303.686

Рекомендовано к печати решением Ученого Совета Одесского национального университета им. И.И.Мечникова.

Протокол № 10 от 11 июня 2008 г.

Научный редактор

И.Я.Матковская, доктор философских наук, профессор кафедры философии и основ общегуманитарного знания Одесского национального университета

им. И.И.Мечникова

Рецензенты:

Э.А.Гансова, доктор философских наук, профессор кафедры философских и социально-политических наук Одесского регионального института государственного управления Национальной Академии государственного управления при Президенте Украины

М.С.Дмитриева, доктор философских наук, профессор кафедры философии и социальных наук Южноукраинского государственного педагогического университета им. К.Д.Ушинского

О.А.Базалук, доктор философских наук, профессор кафедры философии и политологии Переяслав-Хмельницкого государственного педагогического университета им. Г.С.Сковороды

Голубович И.В.

Биография: силуэт на фоне Humanities (Методология анализа биографии в социогуманитарном знании). Монография. – Одесса: СПД Фридман, 2007. – с.

В монографии рассматриваются возможности комплексного теоретико-методологического анализа биографии как социокультурного феномена и основания биографического подхода в современном социогуманитарном знании на междисциплинарном его уровне. Исследуются также трансформации внутри самой сферы Humanities, актуализирующие и тематизирующие биографическую проблематику.

Монография адресована специалистам в области философии, социологии, социальной психологии, теории культуры, студентам и аспирантам гуманитарных специальностей, а также всем, интересующимся проблемами социальной философии и методологии гуманитаристики.

Введение

Наше время – время биографического и автобиографического бума. Как справедливо подчеркивается, ХХ век дал такое невиданное многообразие автобиографических форм, что может быть смело назван «веком автобиографии» [22, с. 243], такая характеристика справедлива и в отношении биографии и в отношении века XXI-го. Можно говорить о некой экспансии биографического/псевдобиографического в масс-культуре: многочисленные «исповедальные» ток-шоу, обилие гламурных журналов «Биографии», «Истории жизни», «Караван историй», публичные проекты «Великие …», «Знаменитые …», имеющие ярко выраженный социальный и политический заказ, и т.д.

Проблематика, связанная с феноменами биографии и автобиографии, становится одной из центральных в современном гуманитарном знании. А биографический подход в многообразии своих проявлений приобрел сегодня статус междисциплинарного и занял устойчивую нишу в социологии, психологии, литературоведении, социальной и культурной антропологии, исторической науке и т.д. С 70-80 годов ХХ столетия наблюдается своеобразный «ренессанс» в области биографических исследований (См.:[24, с.10]), сопровождавшийся сменой концептуальных оснований, переориентацией на интерпретативные стратегии, концентрацией внимания на уровне субъективно-личностных значений и смыслов, которые организуют биографические практики. Между тем «биографическая» ниша в структуре humаnities была «занята с боями» — ученым-гуманитариям до сих пор приходится отстаивать свое право на исследовательский интерес к феномену биографии и на приверженность биографическому подходу (См.:[20]). Это право постоянно оспаривается противниками, по их мнению, слишком наивного биографического жанра и слишком ненаучного биографического подхода. Их аргументы небезосновательны: стремление подменить содержание и динамику той или иной сферы социальной жизни, культуры, науки, искусства галереей портретов-жизнеописаний, во многом сдерживало развитие гуманитаристики, равно как и некритически воспринятая мода на «биографический метод» в позитивистском его исполнении (в частности, «лансонизм», имеющий на самом деле мало общего с известным французским историком литературы Густавом Лансоном, в чем убеждает хотя бы знакомство с его «Методом в истории литературы» [19]). Однако оппоненты «недооценили» противника и не заметили появления «нового биографизма/автобиографизма», выросшего на иных, антипозитивистских основаниях (о чем нами будет далее сказано).

Философия пока не осмыслила в должной мере эти тенденции социокультурного бытия и гуманитарного знания, а стратегии и методология философского (социально-философского) анализа биографии и биографического нарратива находятся еще в стадии становления. Биография (биографическая традиция, биографическое письмо) нуждается в аутентичной теоретической доктрине и методологической базе, прежде всего, для того, чтобы соответствующим образом осмыслить свои перспективы в современной гуманитаристике, — заявляет, в частности, украинский философ А.Л.Валевский, автор проекта «биографики» («философской биографики») [9, с. 4-5]. Его «Основания биографики» нашли отклик у профессиональных философов, однако, специальных исследований в данном направлении в отечественной философской литературе пока не последовало.

Между тем, философский (социально-философский) анализ совершенно необходим (и категоричнее – неустраним), в том числе, учитывая междисциплинарность биографического подхода. Философия, одна из важнейших функций которой – интегрирующая, не должна в данном случае отказываться от своего предназначения – объединять, синтезировать, интегрировать конкретные, специализированные области биографических исследований, а в ряде случаев, обнаруживать не только возможности сопоставления, но и его принципиальную невозможность. Свою интегрирующую роль по отношению к разнообразным модификациям биографического подхода философия и социальная философия, в частности, способна выполнить лишь анализируя теоретико-методологические, философские основания биографической проблематики в современной культуре и в гуманитаристике, обнаруживая глубокую укорененность биографии, биографического сознания, биографической практики в европейской культурной традиции, в ее постоянно воспроизводящемся интересе к индивидуальной жизни.

Цель настоящего исследования – разработка комплексных теоретико-методологических оснований философского (социально-философского) анализа феномена биографии в культуре и возможностей биографического подхода в современном гуманитарном знании на междисциплинарном его уровне.

Цель сформулирована как двуединая. С одной стороны, в исследовательском поле оказывается биография как социокультурный феномен, характеризующий, прежде всего, но не исключительно, — индивидуально-личностное измерение социального бытия и культуры. С другой стороны, анализу подвергаются основания, познавательные возможности и границы биографического подхода в гуманитарном (преимущественно, социогуманитарном знании). Цель – дву-единая, но одновременно и дву-единая. Оба аспекта должны предстать во взаимодействии, взаимопересечении, взаимодополнительности. Эта взаимосвязь основана, как минимум, на презумпции саморефлексивности самой жизни, которая, в свою очередь, также нуждается в прояснении в избранном нами биографическом контексте. Предпринять такое теоретическое прояснение и обосновать необходимость и возможность указанной нами взаимосвязи – также одна из задач нашего исследования.

Конкретным материалом и предметным полем для анализа послужили концепции гуманитарного знания, чьей неотъемлемой, органической составляющей стал биографический подход и биографическая проблематика, основанные на глубоком исследовательском интересе к феноменам биографии и автобиографии. Такими биографически ориентированными концепциями мы считаем:

— проект универсальной герменевтики Ф.Шлейермахера (1768-1834), где, пожалуй, впервые методологически осознанно вводится психологическая интерпретация текстов культуры, основанная на обязательном учете жизненно-биографического контекста их создания;

— обоснование специфики и методологии «наук о духе» В.Дильтея (1833-1911), неразрывно связанных с его «философией жизни» и герменевтикой. Дильтей считал автобиографию наивысшей («инструктивной») формой «наук о духе», а биографический подход – одним из наиболее плодотворных для гуманитаристики;

— концепцию методологии гуманитарных наук М.Бахтина (1895-1975), его модель «социологической и исторической поэтики», основанной на собственной версии «философии диалога» и «философии поступка». В рамках этой концепции биография, биографические и автобиографические акты, предстают, прежде всего, в контексте онтологии социокультурного мира, как одно из самых глубоких проявлений «внутренней социальности»; они глубоко укоренены в устройстве и структуре самого «социального космоса» как «мирового симпосиума»;

— концепция семиотики культуры Ю.М.Лотмана (1922-1993), его модель семиосферы и семиозиса. Биографическая проблематика разрабатывается в рамках концептуальных оснований данной модели: представление культуры как сложноорганизованного и многоуровневого текста, теория культурно-семиотических кодов, идея взаимодополнительности «жизни-текста», экзистенциального и нарративного измерений, наиболее полно явленная в биографии.

Перечень таких концепций не ограничивается избранными нами. Наш выбор обусловлен тем, что в указанных вариантах основания биографического подхода продуманы в контексте анализа специфики и перспектив развития социогуманитарного знания. Здесь исследуются онтологические структуры и архитектоника биографии ( в режиме социокультурной онтологии). Тем самым, представляется возможной разработка на основе данных концепций теоретико-методологической базы социально-философского анализа феномена биографии и определение перспектив биографического подхода в современной гуманитаристике в целом. В дальнейшем результаты такого теоретико-методологического обоснования могут быть применены и к другим вариантам. Кроме того, в настоящем исследовании мы постарались учесть и другие, в той или иной мере «биографически ангажированные», концепции (в частности, Г.-Х.Гадамера, П.Рикера, Ф.Лежёна, С.Аверинцева, Л.Баткина, Э.Соловьева и др.), учесть в форме диалога, полемики, переклички, столкновения или совпадения идей.

Поделитесь с Вашими друзьями:

План

Введение

1 Биография

2 Литературная деятельность

3 В глазах современников

Список литературы

Введение

Тимофе́й Никола́евич Грано́вский (9 (21) марта 1813, Орёл — 4 (16) октября 1855, Москва) — русский медиевист, заложил основы научной разработки западноевропейского Средневековья. Профессор всеобщей истории Московского университета (1839—1855). Был ближайшим другом Н. П. Огарёва и А. И. Герцена.

1. Биография

Родился в дворянской семье. До 1826 года воспитывался дома. Учился в московском частном пансионе Ф. И. Кистера (1826—1828). В 1828—1831 жил в Орле. В 1831—1832 годах служил в Министерстве иностранных дел.

Окончил Петербургский университет в 1835 году (юридический факультет). Служил в библиотеке Гидрогеографического депо Главного морского штаба. В начале 1836 года познакомился с Н. В. Станкевичем, определившим развитие взглядов Грановского.

Был командирован за границу для приготовления к профессорскому званию. Занимался в Берлинском университете у Л. Ранке, Ф. К. Савиньи и др. (до 1839 года), изучал философию Гегеля, затем преподавал в Московском университете (с 1839 года), читал курс истории Средних веков.

В 1845 году защитил магистерскую диссертацию. В 1849 году опубликовал свою докторскую диссертацию «Аббат Сугерий. Об общинах во Франции», в 1850-х годах работал над учебником по всеобщей истории (опубликован частично). Грановский интересовался так называемыми «переходными» эпохами: от Средневековья к Новому времени, а также историей средневекового города, феодализмом как системой политических и правовых отношений и т. д. По своим воззрениям Грановский был сторонником Гегеля, главный смысл всеобщей истории видел в развитии «духа рода человеческого».

Похоронен на Пятницком кладбище^[1].

2. Литературная деятельность

В 1828 году дебютировал в «Дамском журнале» подражательной элегией «Страдалец». Во время учёбы в Санкт-Петербургском университете сблизился с П. А. Плетнёвым и О. И. Сенковским. Сенковский привлёк его в качестве рецензента журнала «Библиотека для чтения», в котором Грановский стал участвовать с 1835 года.

Впоследствии Грановский был близок к кружку «Современника», поддерживал дружеские связи с Некрасовым и другими сотрудниками журнала, например, Боткиным.

Хотя Грановский как профессор, как человек общественный далеко оставлял за собой Грановского-писателя, но сочинения его представляют достоинства первоклассные. Одна уж их живая, художнически прекрасная форма при строго учёном содержании сообщает им весьма важное значение. Издания сочинений Грановского с его биографией, портретом, с приложением всего замечательного, вызванного его смертью, — вот чего ждем теперь мы, ждёт вся публика от друзей покойного, между которыми есть люди, глубоко его любившие, которые при жизни готовы были многим для него жертвовать…

Н. А. Некрасов «Заметки о журналах за октябрь 1855 года»^[2]

3. В глазах современников

Люди вообще настолько имеют значения и влияния, насколько нужны; а люди, подобные Грановскому, теперь нам крайне нужны. Время еще впереди, когда настанет для нас потребность в специалистах, в ученых; мы нуждаемся теперь в бескорыстных и неуклонных служителях науки, которые бы твердой рукою держали и высоко поднимали её светоч; которые, говоря нам о добре и нравственности — о человеческом достоинстве и чести, собственною жизнью подтверждали истину своих слов… Таков был Грановский — и вот отчего льются слезы о нем; вот отчего он, человек бессемейный, был окружен такой любовью и при жизни и в смерти… Заменить его теперь не может ни один человек, но сам он будет еще действовать за гробом,— действовать долго и благотворно. Он жил недаром — он не умрет. Во всей его деятельности ничего не было такого, в чем бы не мог он громко и ясно признаться перед всеми; он сеял свои семена днем, при свете солнца, и когда они взойдут и принесут плоды — в них не будет ничего горького… Выше этой похвалы и этой награды для человека нет.

И. С. Тургенев «Два слова о Грановском»^[3]

Вскоре после смерти Грановского, в октябре 1855 года, Некрасов писал Василию Боткину: «О Грановском можно сказать, что он уже тем был полезен, что жил, и это не будет преувеличено, а как вдумаешься в эти слова, так ведь это величайшая похвала, какую можно сказать человеку!»^[4]

Николай Огарёв посвятил Грановскому несколько своих стихотворений: Как жадно слушал я признанья…, Т. Н. Грановскому, Совершеннолетие, Грановскому.

Грановский считается прототипом Степана Трофимовича Верховенского, одного из персонажей романа Достоевского «Бесы»^[5].

Единственный музей Т. Н. Грановского существует в г. Орле — филиал ОГУК «Орловский объединенный государственный литературный музей И. С. Тургенева» — «Дом Т. Н. Грановского», расположенный в доме, сохранившемся от поместья Грановских.

Список литературы:

1. 
   Пятницкое кладбище 
   

2. 
   Lib.ru/Классика: Некрасов Николай Алексеевич. Заметки о журналах (1855—1856)
   

3. 
   Lib.ru/Классика: Тургенев Иван Сергеевич. Два слова о Грановском
   

4. 
   Некрасов Н. А. Собрание сочинений в 4 т. — Т.4. — М.: Правда, 1979. — с.303-304.
   

5. 
   В. Д. Рак. Комментарии: Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1876. Июль и август. Глава вторая. I. Идеалисты-циники
   

Источник: http://ru.wikipedia.org/wiki/Грановский,_Тимофей_Николаевич

Поделитесь с Вашими друзьями:

ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ И АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН

(2 лекции для гуманитариев)

Содержание

ВВЕДЕНИЕ

ЗАГАДКА ЭЙНШТЕЙНА

Биография Эйнштейна и история опубликования теории относительности

Основные положения специальной теории относительности Эйнштейна

РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О СВЕТЕ

Развитие физики

Опыт Майкельсона

Поиски выхода

Баллистическая теория Вальтера Ритца

ПРОВЕРКА ТЕОРИИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

Философское отступление

Логическая критика теорий Эйнштейна и Пуанкаре

Опыты по проверке теории относительности

РАЗГАДКА ЭЙНШТЕЙНА

Странная судьба теории относительности и её создателя

Сионизм

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Современные представления о свете, времени и пространстве

ВВЕДЕНИЕ

Слайд 1.

Теория относительности и Альберт Эйнштейн

Сегодня мы поговорим, пожалуй, об одном из самых известных учёных всего мира: Альберте Эйнштейне.

А также об одном из самых непростых для понимания разделов физики: теории относительности.

Слайд 2.

Альберт Эйнштейн (1879-1955)

В пору кризиса в физике на рубеже XIX и XX веков Эйнштейн выдвинул ряд смелых предположений и создал специальную теорию относительности, а затем и общую теорию относительности.

Общепринято считать, что благодаря теории относительности физика преодолела кризис. При воспоминании об её создателе говорят не иначе как «гениальный Эйнштейн». Слова «талантливый», «выдающийся» даже не употребляются.

Теория относительности не рассматривается в школьном курсе физики, поэтому мы кратко познакомимся с её основными положениями и выводами.

Рассмотрим также влияние этой теории на последующее развитие физики.

Смею вас уверить, что то, что вы в этой теме услышите, для большинства из вас будет совершенно неожиданным.

Особенно в отношении вклада Альберта Эйнштейна в физику.

А также в отношении значения релятивизма, т.е. принципа относительности, для развития естествознания.

Поэтому внимательно старайтесь следить за ходом изложения и рассуждений.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Содержание:

Интерпретативная социология Питера Бергера

Социологическая наука — не просто абстрактный проект, система

конструктов и переменных, позволяющих объяснить состояние и дина

мику общественных отношений. Это и определенного рода оптика —

интеллектуальная и этическая позиция, избранная социологом, профес

сиональная обязанность которого во всех случаях состоит в том, чтобы

разъяснять людям смысл происходящего.

Одна из распространенных точек зрения, коренящаяся в просвети

тельском рационализме, возносит социолога над суетой повседневности

и позволяет ему взирать на общество как бы сверху и мыслить <объек

тивными> категориями, диктующими людям траектории судеб.

Внимание к тому, что происходит <здесь и теперь>, задает иную

оптику. Это взгляд на общество со стороны индивида, который всег

да воспринимает социальную реальность в контексте субъективных

значений и, собственно говоря, становится членом общества — со

циализируется, — понимая происходящее и самостоятельно выбирая

свою судьбу. Отсюда трактовка общества как части мира, творимого чело

веком.

Бесконечен ряд свидетельств, что история — не торжественное ше

ствие разума по этой земле, и следовательно, вопрос об ответственности

человека за последствия своих решений не устраняется из социологиче

ского знания, даже если оно стремится стать свободным от ценностей.

Иррациональные сочетания мелочной прагматики и высокой героики,

наивности и пророческого визионерства, благих намерений и негодных

средств часто определяют изменения в институциональной организации

общества. Именно <человеческая> перспектива в социологии дает воз

можность поставить в центр внимания непреднамеренные последствия

кажущихся рациональными действий.

В одном из своих эссе Питер Бергер использует понятие интеллекту

ального озарения (serendipity) для интерпретации неожиданно открыва

ющихся взаимозависимостей между различными измерениями общест

ва. Некто собирается в Индию, но открывает Америку, другой приходит

на деловую встречу и внезапно влюбляется, третий начинает заниматься

социологией и заканчивает философией*. Ирония, парадокс и игра прису

щи самой реальности, с которой имеет дело социолог. Но и социолог

должен обладать специфическим феноменологическим зрением — спо

собностью к иронии, парадоксу и игре для того, чтобы диалектически

преодолевать видимости в поиске сущности вещей и событий и воспри

нимать их аутентично — не как окончательно утраченные отчужденным

сознанием, а как результаты человеческой деятельности. <Социология

позволяет осознать силу последствий, в том числе силу (вероятных) не

преднамеренных последствий, — пишет Бергер в монографии <Реинтер-

претированная социология>. — И наоборот, тот, кто возводит в абсолют

мораль, не замечает или по меньшей мере не придает серьезного значе

ния последствиям… С восхитительным постоянством морализаторы вос

производят последствия, диаметрально противоположные их собствен

ным намерениям. Пацифист дает начало войне, бунтовщик — тирании,

пуританин — распущенности>*. Именно интеллектуальное озарение,

помогающее увидеть необычное за обычным, составляет ту черту твор

ческого стиля Бергера, которая сделала его работы известными во всем

мире.

Питер Людвиг Бергер родился в 1929 г. в Австрии. Он завершил об

разование в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке, в

которой еще в ЗО-е годы сложилось блестящее сообщество интеллектуа

лов — эмигрантов из нацистской Германии и других европейских стран.

Хорошо зная классические труды К.Маркса, М.Вебера, ЭЛюрктейма,

Бергер воспринял методологическую установку феноменологической

философии и этнометодологии Альфреда Шютца на изучение <жизнен

ного мира> и влияния повседневности на формирование социальных

структур. Книга <Приглашение в социологию>, впервые вышедшая в свет

в 1963 г., стала одним из самых популярных в мире учебников социоло

гии. В ней с удивительной простотой объясняются основные понятия

социологической теории, но главное открытие <Приглашения> — гума

нистическая перспектива. С тех пор книга постоянно переиздается.

Как совместить свободу человека с властью институциональных

социальных порядков? Этот вопрос, сформулированный в <Приглаше

нии>, стал центральным для <интерпретативной социологии> Бергера. В

1966 г. вместе со своим коллегой и другом Томасом Лукманом он напи

сал книгу <Социальное конструирование реальности: трактат по социо

логии знания>, которая тоже стала настольной книгой нескольких поко

лений социологов***. <Священный занавес> (1967) — монография по

социологии религии, создала Бергеру репутацию одного из самых влия

тельных религиеведов. Фундаментальные труды Бергера по истории со

циологии, социологии религии, социологии знания, проблемам поли-

* Berger Р. The serendipity of liberties I I The structure of freedom: correlations,

causes, and causions I Ed. by R.Neuhous. Grand Rapids, Michigan: William B.Eerdmans

Publishing Company, 1991. P.16.

»* Berger P., Kellner H. Sociology reinterpreted. New York, 1981. P.75.

*** Имеется русский перевод: Бергер П. Социальное конструирование реаль

ности 1 Пер, с англ. Е.Д.Руткевич. М.: Медиум, 1995.

тики, антропологии, культуры, морали, семьи, многочисленные статьи и

выступления могут составить солидную коллекцию, достаточную для того,

чтобы имя их автора заняло место рядом с выдающимися социальными

мыслителями XX столетия. Это книги <Бездомное сознание> (совместно

с Бриджит Бергер и Хансфридом Кельнером), <Лицом к современности>,

<Социальная реальность религии>, <Обманчивое зрение: взгляды социо

логов на социальные фикции и христианскую веру>, <Слухи об ангелах>,

<Еретический императив>, <Пирамиды жертв>, <Социология: биографи

ческий подход> (совместно с Б-Бергер), <Реинтерпретированная социо-

логия>(совместно с Х-Кельнером), <В мечтах о свободе: комментарий к

энциклике Иоанна Павла 11 <Социальные задачи церкви>, <Власть наро

ду: роль промежуточных структур в социальной политике>, <В поиске

восточно-азиатской модели развития>, <Капиталистическая революция:

пятьдесят суждений о преуспевании, равенстве и свободе> и другие ра

боты.

На русский язык труды Бергера стали переводиться сравнительно

недавно. Причина в том, что его отношение к теории и практике соци

ализма совершенно недвусмысленно. Мечта о всеобщей справедливости

может очаровать лишь тех, кто не догадывается о стоящей за ней реаль

ности — тирании. А самая прозаическая из всех политик — демократи

ческий капитализм — оказывается гарантом глубочайших человеческих

устремлений и надежд. <Мы можем называть это внезапным озарением,

парадоксом, иронией, — пишет Бергер. — Sub specie aeterninatis* мы

можем также говорить о благодати>*.

<Приглашение в социологию> скорее открывает перспективу социо

логического размышления, чем формулирует устоявшиеся истины. Рав

ным образом и другие бергеровские труды, которые, несомненно, будут

переведены на русский язык, приглашают прилежного читателя размыш

лять над причинами и возможными последствиями событий.

Г-С. Батыгин,

профессор

* Sub specie aeteminims (лат.) — с точки зрения вечности.

» Berger Р. The serendipity of liberties. P.17.

Предисловие

Книга эта написана для чтения, а не для изучения. Она — не

учебник, не попытка построить теоретическую систему, а при

глашение в особый мир захватывающих и, как мне представляет

ся, очень важных размышлений. Делая подобные приглашения,

нужно сразу очертить границы мира, в который ведешь за собой

читателя. Однако если читатель примет приглашение всерьез, то

ему нельзя будет ограничиться только данной книгой.

Иными словами, эта книга адресуется тем, кто заинтересо

вался или хочет кое-что прояснить для себя в социологии. Пола

гаю, что в их число могут входить студенты, которым вдруг взду

малось серьезнее разобраться в предмете, а также люди посолид

нее, принадлежащие к мифическому сообществу, называемому

<образованной публикой>. Думается, книга может привлечь вни

мание и социологов, хотя в ней они едва ли найдут что-то новое

для себя. Всем нам свойственно испытывать нарциссическое удо

вольствие от любования фотографией, где есть и наше изображе

ние. Поскольку книга писалась для широкой публики, я старался

по возможности избегать профессионального жаргона, которым

социологи завоевали себе сомнительную известность. В то же

время не хотелось чересчур занижать планку прежде всего пото

му, что считаю подобное занятие недостойным, а также потому,

что у меня не было особого желания приглашать к разговору лю

дей, в том числе из среды студентов, с которыми можно говорить

только на простые темы. Честно признаюсь: из всех доступных в

настоящее время ученых забав считаю социологию своего рода

<королевской игрой> — ведь никто не будет приглашать на шах

матный турнир того, кто и в домино толком играть не умеет.

Подобное предприятие неизбежно обнаружит пристрастность

автора к своей специальности. И это нужно признать откровенно

с самого начала. Книга обязательно вызовет у некоторых социо

логов, особенно в Америке, раздражение своей направленнос

тью, кто-то не согласится с выбором той или иной темы для об

суждения, кому-то покажется, что в ней опущены очень важные

моменты. В ответ я могу только заверить, что старался следовать

центральной традиции, восходящей к классическим работам в

данной области знания. Кроме того, я твердо придерживаюсь

убеждения, что эта традиция сохраняет свою научную значимость

и по сей день.

Сферой моих научных интересов была и остается социология

религии. Это, по всей видимости, будет ясно из тех примеров,

которые я приводил просто потому, что они сразу приходили мне

на ум. Однако я старался не ограничиваться рамками своей спе

циальности, поскольку хотел показать читателю большую <стра

ну>, а не одну <деревушку>, в которой мне довелось <жить>.

Во время работы над книгой я стоял перед выбором: снабдить

ее тысячами сносок или совсем обойтись без них, и выбрал вто

рое, полагая, что книга едва ли много выиграет, если примет бо

лее ученый вид. Имена авторов приводятся в тексте лишь в тех

случаях, когда высказанные ими мысли выделялись на фоне об

щего идейного климата. Некоторые имена указаны в коммента

риях в конце книги, где читатель найдет для себя и некоторые

советы относительно дополнительного чтения.

Всем размышлениям, изложенным в этой книге, я обязан

моему учителю Карлу Майеру’. Подозреваю, что если бы он ее

прочел, некоторые места вызвали бы у него удивление. И все же

он, надеюсь, не счел бы представленную здесь концепцию соци

ологии как слишком большое искажение того, что он завещал

своим студентам. В одной из глав книги я высказываю мнение,

что всякий взгляд на мир есть результат par excellence’ молчали

вого сговора. То же можно сказать и о взглядах на учебную дис

циплину.

В заключение я хотел бы поблагодарить трех моих коллег-

<заговорщиков>, с которыми мы много говорили и спорили, —

Бриджит Бергер*, Хансфрида Кельнерам и Томаса Лукмана». Ре

зультаты этих обсуждений они не раз встретят на страницах кни

ги.

П.Л.Б.

Хартфорд, Коннектикут

* Par excellence (лат.) — по преимуществу. (Ред.)

Социология

как способ времяпрепровождения

О социологах ходит крайне мало анекдотов, что их очень рас

страивает, особенно когда они сравнивают себя со своими более

удачливыми собратьями — психологами, преуспевшими в захвате

того сектора американского юмора, который традиционно зани

мали люди духовного звания. Психолог, представленный на ве

черинке, сразу оказывается предметом повышенного внимания и

веселья, способных вызвать даже некоторую неловкость. К соци

ологу в такой ситуации проявят не больше интереса, чем к стра

ховому агенту. Для того чтобы привлечь внимание, ему придется

потрудиться не меньше, чем любому другому. Это досадно и не

справедливо, но в какой-то степени поучительно. Дефицит шу

ток о социологах определенно свидетельствует о том, что в со

знании широкой публики люди данной профессии занимают бо

лее скромное место по сравнению с психологами. Однако это,

вероятно, можно считать и показателем неоднозначности бытую

щих в обществе представлений. Вот почему, начиная наш экс

курс в социологию, мы прежде всего поближе познакомимся с

некоторыми из них.

Когда студентам-выпускникам задаешь вопрос, почему они

своим основным предметом выбрали социологию, они чаще все

го отвечают: <… потому что мне нравится работать с людьми>.

Если продолжить расспросы о том, как им видится будущая про

фессиональная деятельность, то вам могут сказать о желании за

ниматься социальной работой. Ответы могут быть и менее опре

деленными, но они все равно покажут, что студент, которому вы

задали вопрос, хотел бы иметь дело скорее с людьми, чем с нежи

выми предметами. К числу такого рода профессий относятся ра

бота с персоналом, коррекция человеческих отношений на про-

10

изводстве*, связь с общественностью, реклама, местное планиро

вание и религиозная работа самого широкого профиля. В подоб

ных ответах подразумевается, что приобретение какой-либо из

указанных профессий позволит <работать с людьми>, <помогать

людям>, <выполнять работу, полезную для всего общества>. Сто

ящий за этим образ социолога можно описать как секуляризо

ванный вариант либерального протестантского пастыря, а фигу

ра секретаря местного отделения ЯМКА*, пожалуй, заполнит

брешь между освященным и мирским благодеянием. Социология

в данном случае представляется современной версией классичес

кой для Америки темы <улучшения общественного устройства>, а

деятельность социолога — профессиональным наставничеством

на благо отдельных индивидов и общества в целом.

Настанет день, когда появится великий американский роман

о жестоком разочаровании в своих побуждениях, которое сужде

но испытать представителям большинства перечисленных про

фессий. Энтузиазм движет и филантропами, которые идут рабо

тать с персоналом и впервые в жизни близко сталкиваются с жес

токой реальностью забастовки, где им заранее уготовано место

по одну сторону баррикад, и теми, кто идет, горя желанием раз

решать все конфликты, налаживать <связи с общественностью>,

но обнаруживает <изнанку> того, что эксперты называют <кон

струированием согласия>, и теми, кому в местных органах управ

ления быстро приходится постигать азы грязной политики спеку

ляции недвижимостью. Но нас сейчас интересует не <утрата не

винности>, а прежде всего один из образов социолога — ошибоч

ный и неверный.

Конечно же, некоторые наивные мальчики и девочки в самом

деле становятся социологами. Верно и то, что забота о людях

смогла положить начало истории социологических исследований.

Однако очень важно иметь в виду, что такую же службу могли

сослужить злоба и ненависть к людям. Социологическое знание

необходимо любому, кто действует в обществе. Но эти действия

не всегда исключительно гуманны. Сегодня одни американские

социологи разрабатывают в правительственных учреждениях планы

по обеспечению большей жизнеспособности составляющих на

цию общностей. Другие в тех же учреждениях работают над тем,

как разрушить единство враждебных государств, чтобы, если воз

никнет такая необходимость, стереть их с политической карты

мира. Какими бы моральными соображениями ни руководство

вались те и другие, ничто не мешает всем им проводить интерес

ные с научной точки зрения исследования. Сходным образом

криминология как раздел социологии собирает ценную ннфор-

манию о преступности в современном обществе. Эта информа

ция представляет ценность как для тех, кто борется с преступ

ностью, так и для тех, кто заинтересован в ее распространении.

Тот факт, что большая часть криминологов работает на полицию,

а не на мафию, можно отнести на счет этических пристрастий

самих криминологов, взаимодействием полиции с широкой об

щественностью и, возможно, недостаточным интересом преступ

ников к научной премудрости. К характеру информации это не

имеет никакого отношения. Словом, <работая с людьми>, можно

стремиться вывести их из нищеты или привести на скамью под-

судимбк, рекламировать книги духовного содержания или про

сто залезать к людям в карман (легально или нелегально), застав

лять их делать более качественные автомобили или взрывать бом

бы. Однако в таком представлении образа социолога остается что-

то недосказанное, хотя оно верно описывает по крайней мере

начальный импульс, приведший некоторых людей к изучению со

циологии.

Теперь вспомним другое, тесно связанное с предыдущим пред

ставление о социологе как теоретике социальной работы. Этот

образ хорошо согласуется с общей линией развития социологии в

Америке. По крайней мере одним из ее истоков послужила оза

боченность социальных работников, которые еще на заре про

мышленной революции столкнулись с такими явлениями, как рост

городов, а вместе с ним и рост городских трущоб, массовые дви

жения, разрушение традиционных жизненных укладов и, как след

ствие, размывание социальных ориентиров. В свое время подоб

ные проблемы стимулировали значительную часть социологичес

ких исследований, но и до сих пор они нередко побуждают буду

щих работников социальной сферы избирать своей специальнос

тью социологию.

На самом же деле гораздо большее влияние на социальную

работу в Америке, на развитие ее <теории> оказала психология, а

не социология. Очень может быть, что это как-то связано с раз

ницей статусов психолога и социолога в массовом сознании, о

чем мы говорили в самом начале. В течение долгого времени

социальным работникам приходится вести нелегкую борьбу и за

признание своей <профессии>, и за ее престиж, и (не в послед

нюю очередь) за оплату своего труда как следствие искомого при

знания. В поисках <профессиональной модели> для подражания

они посчитали наиболее естественным выбрать профессию пси

хиатра. Вот почему современные социальные работники ищут

своих <клиентов> в офисах, проводят с ними пятидесятиминут-

ные <клинические интервью>, размножают тексты бесед и об-

12

суждают их результаты с <руководством>. Приняв внешние атри

буты психиатров, они естественным образом восприняли и их

<идеологию>. Потому-то современная американская <теория> со

циальной работы по большей части представляет собой специфи

чески препарированную версию психоаналитической психологии

— своего рода фрейдизм для бедных, к которому прибегают с

целью оправдания важнейшего требования социальной работы —

помогать людям, опираясь на <науку>. Мы не станем здесь иссле

довать вопрос о том, насколько научно обоснована эта синтети

ческая доктрина. Мы считаем, что она не только имеет мало об

щего с социологией, но и слишком односторонне подходит к со

циальной реальности. Отождествление социологии с социальной

работой в сознании многих людей является в определенной сте

пени следствием <культурного отставания>, образовавшегося в те

времена, когда социальный работник, еще не будучи <професси

оналом>, имел дело скорее с нищетой, чем с либидозными фру-

страциями, и вполне обходился без помощи диктофона.

Но даже если бы социальная работа в Америке под влиянием

массового сознания не испытала крена в сторону психологизма,

то и тогда образ социолога как руководителя социальной работой

был бы неверным. Социальная работа независимо от ее теорети

ческого обоснования — это особый вид общественной практики.

Социология — не практика, а попытка понять. Разумеется, пони

мание может оказаться полезным в практической деятельности.

Именно поэтому мы считаем, что дальнейшее развитие социоло

гии принесет большую пользу социальной работе и избавит нас

от необходимости погружаться в мифические глубины <бессозна

тельного> для объяснения тех явлений, которые, как правило,

вполне осознаваемы, более просты и социальны по своей приро

де. Но в социологическом познании, цель которого заключается

в попытке понять общество, нет ничего, что делало бы занятие

самого социолога той или иной практической деятельностью не

обходимым. Социологическое знание (понимание) можно реко

мендовать социальным работникам, а кроме того продавцам, си

делкам, проповедникам и политикам, т.е. фактически каждому,

кто связан с манипулированием людьми независимо от конкрет

ных целей и моральных оправданий.

Именно такое понимание социологического познания подра

зумевается в классическом утверждении Макса Вебера* (одной из

наиболее важных фигур в истории развития социологической

мысли) о том, что социология <свободна от ценностей>’. К дан

ному утверждению нам еще не раз придется возвращаться, поэ

тому кое-что хотелось бы уточнить прямо сейчас. Разумеется, это

13

утверждение we означает, что социолог не может и не должен

придерживаться ценностных ориентиров. Ни один человек, оста

ваясь человеком, не может обойтись без них. В жизни социолог

как гражданин своей страны, как частное лицо, член религиоз

ной общины или еще какой-нибудь ассоциации людей, разделяет

великое множество ценностей. Но в рамках профессиональной

деятельности основная ценность одна — строгая научность. Од

нако это не исключает того, что социолог как человек вынужден

будет постоянно сталкиваться с собственными убеждениями, эмо

циями и предрассудками. Необходим особый интеллектуальный

тренинг, чтобы он выработал в себе стремление понимать и кон

тролировать их косвенное влияние на его работу, которое, на

сколько возможно, должно быть исключено. Надо ли говорить,

что сделать это не всегда легко, однако здесь нет ничего невоз

можного. Социолог стремится видеть то, что есть. Он может же

лать или страшиться своих открытий. Но он будет стараться ви

деть реальность, невзирая на свои надежды и опасения. Поэтому

идеал, к которому стремится социология, — это акт чистой пер

цепции (восприятия), настолько чистой, насколько позволяют и

человеческие возможности.

Данное утверждение можно пояснить с помощью следующей

аналогии. В любом политическом или военном конфликте боль

шую пользу приносит перехват той информации, которой распо

лагают разведывательные службы противника. Перехват полезен

только потому, что хорошая разведка собирает достоверную ин

формацию. Если разведчик составляет донесения с оглядкой на

идеологию и амбиции своего начальства, то его работа бесполез

на не только для чужих (в случае перехвата), но и для своих. Уже

неоднократно отмечалась одна из слабостей разведывательного

аппарата тоталитарных государств: агентура сообщает не то, что

обнаруживает, а то, что угодно слышать начальству. Совершенно

очевидно, что такая разведка никуда не годится. Хороший раз

ведчик докладывает то, что есть, а что делать с этой информа

цией, решают другие. Социолог во многом похож на разведчика.

Его работа заключается в том, чтобы с предельной достовернос

тью описывать некоторый театр социальных действий. Другие

люди или он сам, но уже не в роли социолога, должны решать,

какие передвижения следует сделать на том или ином участке.

Особо подчеркнем, что сказанное не освобождает социолога от

необходимости задавать себе вопросы о целях, которые пресле

дуют его работодатели, и о том, как будут использованы резуль

таты его работы. Но это — несоциологические вопросы. Такие

вопросы должен задавать себе всякий человек, предпринимаю-

14

щий какие-либо действия в обществе. Ведь, скажем, биологичес

кие знания могут быть использованы и для исцеления, и для убий

ства, следовательно, биолог не свободен от ответственности за

то, чему он служит. Но ставя перед собой вопросы о личной от

ветственности, он задает вопросы небиологического свойства.

Существует еще один образ социолога, связанный с упомяну

тыми выше, — образ социального реформатора. Он также имеет

исторические корни не только в Америке, но и в Европе. Споет

Копт*, французский философ XIX в., придумавший название со

циологии, рассматривал эту дисциплину как учение о прогрессе,

как секуляризованную наследницу теологии и королеву всех наук.

В его концепции социолог в любой отрасли знания выступает как

третейский судья, пекущийся о благе людей. Такая трактовка,

очищенная, впрочем, от наиболее фантастических претензий,

дольше всего сохраняла свое влияние во Франции, но ее отголос

ки были слышны и в Америке, в частности на заре американской

социологии, когда несколько заокеанских последователей Канта

всерьез обратились с меморандумом к президенту университета

Брауна о переподчинении всех факультетов факультету социоло

гии. Сегодня немного найдется социологов (а в Америке, пожа

луй, не найдется вовсе) с подобными претензиями. Эта концеп

ция дает о себе знать тогда, когда ожидают, что социологи доста

нут из своих портфелей образцы реформ, направленных на ре

шение тех или иных социальных проблем.

Социологи (в том числе автор) получают, конечно же, неко

торое моральное удовлетворение от того, что их социологические

прозрения не раз помогали облегчить участь целых категорий

людей, ибо вскрывали вопиющие, с точки зрения общественной

морали, условия жизни, развенчивали массовые иллюзии и пред

лагали более гуманные средства для достижения социально жела

емых целей. В качестве примера можно привести использование

социологического знания в судебной и пенитенциарной'» прак

тике западных стран. Можно сослаться на использование ре

зультатов социологических исследований при решении Вер

ховным Судом США вопроса о расовой сегрегации в государ

ственных школах в 1954 г. Социологические исследования про

водятся и с целью помочь в социальном планировании разви

тия городов. Ясно, что чувствительный к моральным и полити

ческим проблемам социолог с удовлетворением вспоминает по

добные примеры.

И опять-таки нужно иметь в виду, что здесь мы имеем дело не

с социологическим знанием, а с его применением. Нетрудно пред

ставить себе, как одни и те же знания можно использовать с

15

противоположными намерениями. Социологическое объяснение

динамики расовых предрассудков можно эффективно использо

вать и для разжигании межрасовой вражды, и на распростране

ние терпимости; интерпретацию внутренних механизмов челове

ческой солидарности можно использовать как в тоталитарных,

так и в демократических режимах. Нужно четко представлять себе,

что процессами, приводящими к согласию, могут управлять и вос

питатели в летних лагерях, и промыватели мозгов в лагерях ком

мунистического Китая. Не исключено, что к социологу могут об

ратиться за советом и в том случае, если наметятся такие соци

альные изменения, которые общество посчитает нежелательны

ми. Однако представление о социологе как о социальном рефор

маторе страдает теми же недостатками, что и представление о

нем как о социальном работнике.

Мы рассмотрели взгляды на профессию социолога, которые

зародились по меньшей мере несколько десятилетий назад. Те

перь обратимся к некоторым представлениям, сложившимся срав

нительно недавно в новейших социологических направлениях.

Согласно одному из них социолог — это собиратель статистичес

ких данных о человеческом поведении, который по существу яв

ляется подручным ЭВМ. Он выходит <в поле> с опросником, оп

рашивает людей в соответствии с выборкой, потом возвращается

назад и загоняет данные в машину. Само собой разумеется, для

таких занятий ему нужен приличный штат сотрудников и очень

солидное финансирование. Причем подразумевается, что резуль

таты громадных усилий смехотворны: скрупулезно, по крупицам

выясняется то, что и так уже известно другим.

Подобное представление о социологе поддерживается в об

щественном сознании деятельностью многих организаций, кото

рые с полным правом можно было бы назвать парасоциологичес-

кими, занимающимися главным образом общественным мнени

ем и маркетингом. Фигура поллстера» получила широкую из

вестность в американской жизни благодаря назойливым расспро

сам по различным темам, начиная от внешней политики и кон

чая потреблением туалетной бумаги. Методы опросного бизнеса

очень сходны с методами социологических исследований, поэто

му отождествление социолога с поллстером вполне понятно. Ис

следования Кинси» сексуального поведения американцев, пожа

луй, в значительной степени укрепили это представление’*. Идет

ли речь об онанизме, о голосах, отданных республиканцам, или о

случаях поножовщины между бандитскими шайками, основные

вопросы такой социологии всегда сводятся к следующим двум:

<как часто?> и <сколько раз?>. Как ни странно, но среди анекло-

16

тов о социологах очень мало таких, которые связаны именно с

этим образом.

К сожалению, данное представление о социологической про

фессии — не просто плод фантазии. После первой мировой вой

ны американские социологи решительно отвернулись от теории

и активно занялись чисто описательными эмпирическими иссле

дованиями, в результате чего были существенно улучшены их ме

тодики. Большое внимание уделялось, естественно, статистичес

ким методам. Примерно в середине 40-х годов наметился рост

интереса к социологической теории, и есть отчетливые признаки

того, что отход от узкого эмпиризма продолжает набирать силу.

Тем не менее значительную часть социологических проектов в

США составляют локальные исследования скрытых от посторон

них глаз фрагментов социальной жизни, не имеющие никакого

выхода на более широкие теоретические обобщения. Достаточно

просмотреть заголовки статей ведущих социологических журна

лов или списки докладов на социологических конгрессах, чтобы

убедиться в правильности нашего утверждения.

Этому способствует политическая и экономическая структура

высшего образования США, причем не только в области социо

логии. Колледжи и университеты возглавляют, как правило, очень

занятые люди, не имеющие ни времени, ни желания вникать в

эзотерические’* изыскания своих подчиненных. А ведь именно

администраторы призваны решать вопросы о приеме на работу и

увольнении, о повышении и понижении преподавателей в долж

ности. Какими критериями они пользуются при принятии реше

ний? Требовать, чтобы они читали научные труды своих препо

давателей, нельзя, потому что у них на это нет времени. Нет у

них и соответствующей подготовки для квалифицированной оцен

ки материала, особенно в специальных дисциплинах. Мнения не

посредственных коллег о конкретном преподавателе сомнитель

ны а priori, потому что, как правило, учебное заведение подобно

джунглям, в которых факультетские фракции ведут между собой

войну и никто не может рассчитывать на объективную оценку ни

со стороны <своих>, ни со стороны <чужих>. Поиски опоры в

мнениях студентов — еще более сомнительная процедура. И ад

министратору приходится выбирать из трех зол меньшее. Он мо

жет исходить из того, что учебное заведение — это единая счас

тливая семья, где каждый, независимо от заслуг, должен посте

пенно продвигаться по служебной лестнице. Попытки точно при

держиваться данного принципа предпринимаются довольно час

то, однако дело постоянно осложняется обостряющейся конку

ренцией за признание у широкой публики и за выделяемое спе-

2-337

циальными фондами финансирование. Другой путь — полностью

положиться на советы одного из факультетских кланов, сопрово

див их более или менее рациональными соображениями. Но в

таком случае администратор рискует потерять рычаги управле

ния, поскольку любой подобный клан ревностно отстаивает свою

независимость. Третий, наиболее распространенный в настоящее

время путь — руководствоваться критерием продуктивности, как

это делается в бизнесе. Но оценить продуктивность в той облас

ти, о которой имеешь весьма поверхностные представления, край

не трудно, и тогда приходится каким-то образом измерять при

знание, которым пользуется тот или иной исследователь среди

незаинтересованных коллег. Обычно полагают, что признание яв

ляется функцией от числа книг и статей, принятых издателями и

редакторами профессиональных изданий. Это заставляет препо

давателей сосредоточивать усилия на исследованиях, результаты

которых можно быстро и без особых затрат оформить в виде не

больших, но респектабельных статей. Причем имеются в виду

такие статьи, которые с наибольшей вероятностью будут приня

ты в каком-нибудь профессиональном журнале. Для социологов

это, как правило, небольшое эмпирическое исследование в узко

ограниченной области с использованием статистических мето

дов, — ведь в большинстве социологических журналов со все боль

шим подозрением относятся к статьям, в которых нет хоть какого-

нибудь статистического материала. Не удивительно, что молодые

энергичные социологи, прозябая на мелкотравье захолустных кол

леджей и тоскуя по заливным лугам престижных университетов,

заваливают редакции статейками, содержащими статистические

данные о привычках обучаемых ими студентов, о распределении

мнений относительно политики или описания классовой структу

ры окрестных поселков и деревень. Можно, правда, добавить, что

данная система не столь ужасна, как может показаться неофиту,

поскольку ритуальные требования хорошо известны тем, кого они

касаются. Человек бывалый читает в социологическом журнале

главным образом обзоры вышедших книг и некрологи, а на со

циологических конференциях появляется только в том случае,

если ищет работу или имеет какие-то особые интересы.

Приоритетность статистических методов в современной аме

риканской социологии выполняет, таким образом, определенные

ритуальные функции, которые легко понять, имея в виду ту сис

тему силовых полей, внутри которой приходится делать карьеру

большинству социологов. Фактически многие социологи имеют

весьма поверхностные знания в статистике и относятся к ней с

тем смешанным чувством страха и благоговения, с каким бедный

18

приходской священник относится к мощной гармонии латыни,

некогда вышедшей из-под пера Фомы Аквинского. Стоит только

понять это, как станет ясна несуразность подобного подхода к

социологии. Тогда мы начинаем смотреть на социологию с поис

тине социологической проницательностью и можем постичь ее

внутреннее изящество, скрытое за внешними обозначениями.

Сами по себе статистические данные социологии не делают.

Они становятся социологией только тогда, когда получают соци

ологическую интерпретацию и соотносятся со специальной сис

темой координат социологической теории. Голые процентовки и

даже коэффициенты корреляций не составляют социологии. Это

не значит, что цифры, полученные в опросах, неистинны или

бесполезны для социологического познания. Они могут служить

исходным материалом для социологической интерпретации. Мы

хотим подчеркнуть, что социолог не ограничивается составлени

ем корреляционных таблиц между онанизмом до брака и педе

растией вне брака. Цифры для него имеют смысл только в рамках

более широких теоретических обобщений и служат пониманию

того, какие ценности разделяет общество и каково положение

социальных институтов. Для достижения такого понимания со

циолог часто прибегает к статистическим методам, особенно если

он изучает массовые явления в современном обществе. Но соци

ология столь же сводима к статистике, сколь филология сводима

к спряжению неправильных глаголов или химия — к производст

ву в колбе дурных запахов.

В настоящее время получило распространение еще одно пред

ставление, имеющее, по-видимому, тесную связь с образом ста

тистика. Согласно этому представлению социолог — человек, за

нятый главным образом разработкой методологии, в рамки кото

рой он потом втиснет все проявления человеческой природы.

Такого представления часто придерживаются люди с гуманитар

ным сознанием: оно необходимо им как доказательство того, что

социология является одной из форм интеллектуального варвар

ства. Нередко в своей критике эти <литераторы> отпускают язви

тельные замечания по поводу диковинного жаргона, на котором

изложена значительная часть социологических трудов. Естествен

но, что критик в данном случае выступает в качестве защитника

классических традиций гуманитарных исследований.

На подобную критику можно было бы ответить аргументом

ad hominenl*’. Похоже, что интеллектуальное варварство свойст

венно сейчас в равной мере всем основным учебным дисципли

нам, которые имеют дело с феноменом <человек>. И тем не ме

нее прибегать к аргументу ad hominem** было бы недостойно. А

19

посему мы с готовностью признаем: многое из того, что сегодня

делается под вывеской социологии, вполне заслуживает названия

варварства, если под этим словом подразумевать невежество в

истории и философии, узость взгляда, озабоченность только уров

нем технических навыков и полное безразличие к качеству изло

жения своих мыслей. Конечно же, указанные явления сами мо

гут стать предметом социологического анализа как набор харак

теристик современной академической жизни. Соревнование за

престиж и рабочие места в быстро усложняющихся отраслях по

рождает специализацию, которая часто ведет к дроблению и обо

соблению, что снижает общий уровень дисциплины. Однако было

бы не совсем точно отождествлять социологию с указанной об

щей интеллектуальной тенденцией.

Социология изначально трактовала себя как науку. Много

копий было сломано в спорах относительно точного смысла это

го самоопределения. Например, германские социологи’* подчер

кивали различия между социальными и естественными науками

с большей настойчивостью, чем их французские и американские

коллеги. Но приверженность социологов сциентистскому этосу в

любом случае означала желание связать себя определенными про

цедурными канонами науки. Верный призванию социолог делает

утверждения на основе наблюдений в соответствии с определен

ными критериями очевидности так, чтобы дать возможность кол

легам проверить, повторить и продолжить дальше его изыскания.

Социология — дисциплина, часто побуждающая прочесть какой-

нибудь научный труд вместо, скажем, романа на ту же тему, ко

торый может быть написан гораздо более живым и удобовари

мым языком. Пытаясь разработать в своей науке критерии оче

видности, социологи вынуждены обращаться к методологичес

ким проблемам. Вот почему методология является необходимой

и существенной частью социологического познания.

Однако верно и то, что некоторые социологи, особенно в

Америке, настолько увлеклись методологическими проблемами,

что утратили всякий интерес к обществу. В результате ни в одном

аспекте социальной жизни они не могут найти ничего сущест

венного, поскольку в науке, как в любви, концентрация на тех

нике ведет к импотенции. Фиксацию на методологии в значи

тельной степени можно объяснить необходимостью сравнитель

но новой дисциплины получить признание на академической

сцене. Поскольку простые американцы, а тем более американ

ские ученые рассматривают науку едва ли не как святыню, по

стольку желание строго следовать процедурам старейших естест

венных наук очень сильно среди новичков на рынке эрудиции. В

20

этом немало преуспели, например, экспериментальные психоло

ги: в их исследованиях уже не осталось ничего общего с тем, что

делают человеческие существа, и с тем, что они есть. Ирония

заключается в том, что сами представители естественных наук

постепенно отказываются от жестких позитивистских догматов,

которые все еще стараются адаптировать иные гуманитарии. Од

нако данной проблематики мы сейчас касаться не будем, заме

тим только, что социологам (по сравнению с другими родствен

ными дисциплинами) пока удавалось избегать наиболее нелепых

требований этого <методизма>. По мере того как они будут при

обретать более прочный академический статус, можно ожидать,

что влияние комплекса методологической неполноценности бу

дет снижаться и далее.

Упрек в том, что многие социологи пишут свои труды на вар

варском наречии, также можно принять с некоторыми оговорка

ми. Всякая научная дисциплина должна разрабатывать свою тер

минологию. Это право безоговорочно признается за такой нау

кой, как, например, ядерная физика, занимающаяся вещами,

которые совершенно не известны широкой публике и для обо

значения которых в обыденной речи просто нет слов. Между тем

особая терминология для социальных наук, быть может, даже более

важна, поскольку их предмет знаком всем и слова для его описа

ния уже существуют. Именно потому что мы хорошо знаем со

циальные институты, которые нас окружают, наши представле

ния о них в обыденном сознании весьма нечетки и часто оши

бочны, подобно тому, как большинству из нас очень трудно дать

точное описание собственных родителей, жен и мужей, детей и

близких друзей. Кроме того, при обозначении реалий социаль

ной действительности наш язык часто (и, может быть, слава Богу)

оказывается расплывчатым и невразумительным. Взять, к приме

ру, хотя бы понятие <класс>, одно из центральных понятий в

социологии. В обыденном употреблении оно имеет, наверное,

десятки значений, выделяя категории людей с разными уровня

ми дохода, расы, этнические группы, политические группировки,

по рейтингу IQ и многим другим критериям. Ясно, что социолог,

если он в своей работе стремится к какой-то научной строгости,

должен иметь четкое недвусмысленное определение понятия.

Учитывая эти обстоятельства, становится понятной склонность

некоторых социологов, во избежание семантических ловушек обы

денного употребления, к изобретению невиданных доселе неоло

гизмов. Поэтому, по крайней мере некоторые из них, мы считаем

абсолютно необходимыми. Вместе с тем мы полагаем, что, при

ложив некоторые усилия, большинство социологических сюже-

21

Toe можно изложить доступным языком и современный <социо

логический жаргон> в значительной степени можно рассматри

вать как сознательную мистификацию. Но опять-таки сходное

явление мы обнаруживаем и в других дисциплинах. Объяснение

этого, возможно, кроется в сильном влиянии германских акаде

мических традиций, которое испытали на себе американские уни

верситеты в период их становления в качестве научных центров,

когда глубина научного анализа достигалась с помощью тяжело

весного языка науки. Если научная проза оказывалась непонят

ной никому, кроме узкого круга посвященных, то это было дока

зательством ее интеллектуальной респектабельности ipso facts**.

Многие американские научные труды и сейчас еще производят

впечатление переводов с немецкого. Конечно, о подобном мож

но только сожалеть, однако к легитимности социологического

познания как такового это не имеет отношения.

И, наконец, мы рассмотрим образ социолога, связанный не

столько с выполнением его профессиональной роли, сколько с

представлением о нем как об особом типе личности. Согласно

такому представлению, социолог — отстраненный, беспристраст

ный наблюдатель, хладнокровно манипулирующий людьми. Если

в отношении кого-то данное представление превалирует, то его

можно считать ироническим триумфом собственной борьбы со

циолога за свое признание в качестве истинного ученого. Социо

лог здесь оказывается самозванным сверхчеловеком, отгородив

шимся от теплой витальности обыденного существования и ищу

щим удовлетворение не в том, чтобы проживать свою жизнь, а в

том, чтобы судить о жизни других людей, тщательно раскладывая

их по полочкам, из-за чего он упускает из виду реальную значи

мость того, что наблюдает. Более того, существует мнение, что

даже если социолог вовлекается в социальные процессы, то он

делает это как беспристрастный инженер, отдающий свои мани-

пулятивные навыки в распоряжение властей.

Пожалуй, последнее из рассмотренных представлений не по

лучило столь широкого распространения. Его придерживаются

главным образом те, кто по политическим мотивам опасается

фактического или возможного злоупотребления социологией в

современных обществах. Не стоит тратить много слов ради опро

вержения этого представления. Как обобщенный портрет совре

менного социолога оно имеет слишком явные искажения и по

дойдет очень малому числу индивидов, которых можно встретить

сегодня в Америке. Тем не менее проблема роли ученого-обще

ствоведа — действительно очень серьезная проблема. Например,

привлечение социологов в некоторые отрасли промышленности

22

и государственного управления вызывает вопросы морального по

рядка, которые следовало бы рассматривать в более широком кон

тексте, чем это делалось до сих пор. Впрочем, вопросы морали

касаются всех, кто занимает ответственный пост в современном

обществе. Нет нужды подробно останавливаться здесь на имидже

социолога как беспристрастного наблюдателя и бессовестного ма

нипулятора человеческими судьбами, — история порождает не

так много людей, подобных Талейрану. Большинству современ

ных социологов не хватает эмоциональной сдержанности, чтобы

претендовать на такую роль, даже если в горячечных фантазиях

они и обнаруживают аналогичные стремления.

Как же нам постичь социолога? Обсуждая различные пред

ставления, с которыми ассоциируется образ социолога в массо

вом сознании, мы уже выделили целый ряд элементов, которые

должны войти в нашу концепцию, и теперь мы можем собрать их

воедино. Мы будем конструировать то, что сами социологи назы

вают <идеальным типом>. Это означает, что полученный в ре

зультате образ нельзя будет обнаружить в реальности <в чистом

виде>. Напротив, обнаружить можно будет только примеры раз

личной степени приближения к нему или отклонения от него.

<Идеальный тип> не следует понимать как некое эмпирическое

среднее. Мы не будем претендовать даже на то, чтобы все, кто

называют себя социологами, полностью согласились с нашей кон

цепцией, и не собираемся оспаривать права тех, кто откажется

после этого причислять себя к таковым. Исключение из профес

сиональной гильдии — не наше дело. Однако мы полагаем, что

наш <идеальный тип> соответствует Я-концепции большинства

представителей основного направления социологии как прежде

(по крайней мере, в нынешнем веке), так и теперь.

Согласно <идеальному типу>, социологом является тот, кто в

своей деятельности связан с осмыслением общества, и это ос

мысление (понимание) научно по своей природе, что означает:

познание и передача знаний об изучаемых социологом социаль

ных явлениях происходит в рамках строго ограниченной системы

координат. Одной из главных характеристик научной системы

координат служит то, что все операции производятся по опреде

ленным правилам доказательства. Как ученый, социолог стре

мится быть объективным, держать в узде собственные предпо

чтения и предрассудки, воспринимать то, что есть, и воздержи

ваться от нормативных суждений. Разумеется, эти рамки не охва

тывают всей тотальности его человеческого существования, а ог

раничивают его действия лишь в качестве социолога. Социолог

не претендует на то, что рассмотрение общества возможно толь-

23

ко в его системе координат. Поэтому немного найдется ученых в

любой отрасли знания, которые полагали бы, что на мир можно

смотреть лишь с научной точки зрения. У разглядывающего нар

цисс ботаника нет оснований оспаривать право поэта смотреть

на тот же самый цветок <иными глазами>. В человеческом мире

существует много разных игр. Вопрос не в том, чтобы отказывать

людям в праве играть в другие игры, а в том, чтобы человек четко

осознал правила собственной игры. Таким образом, социолог в

своей <игре> должен придерживаться правил науки и ясно пони

мать смысл этих правил. Иначе говоря, он должен уяснить себе

некоторые методологические вопросы. Методология не является

его конечной целью. Цель, напомним еще раз, заключается в

попытке понять общество. Методология помогает достижению

этой цели.

Для того чтобы понять общество или отдельно взятый сег

мент его, социолог пользуется целым набором различных средств,

и среди них — статистические методы. Статистика может ока

заться очень полезной при ответе на некоторые социологические

вопросы. Но статистикой социология не исчерпывается. Будучи

ученым, социолог обязан оперировать терминами, которые обла

дают точным значением, т.е. он должен быть очень аккуратным с

терминологией. Но это означает не необходимость изобретать соб

ственный язык, а недопустимость наивно обращаться с обще-

употребимыми словами. Наконец, интерес социолога есть преж

де всего теоретический интерес: его интересует понимание ради

понимания. Он может отдавать себе отчет и даже специально

задумываться о практической применимости и возможных пос

ледствиях своих изысканий, но здесь он уже выходит за пределы

социологической системы координат как таковой в царство цен

ностей, убеждений, идей, которые свойственны и другим людям,

не являющимся социологами.

Рискнем утверждать, что эта концепция найдет самую широ

кую поддержку в социологии. Но теперь мы хотели бы пойти

немного дальше и поставить более личностный (и, без сомнения,

более каверзный) вопрос. Мы хотели бы обратить внимание не

только на то, чем занимается социолог, но и на то, что побуждает

его к этим занятиям. Говоря словами Макса Вебера, сказанными

им в сходном контексте, мы намерены коснуться природы соци

ологического демона’*. Здесь мы обратимся скорее не к идеаль

но-типическому представлению в указанном выше смысле, а ско

рее к той вере, которую исповедует профессиональный социолог.

Опять-таки, мы никого не собираемся отлучать от социологичес

кого братства — социологическая игра проходит на огромном иг-

24

ровом поле, — а лишь пытаемся точнее описать тех, кого нам

хотелось бы привлечь, чтобы играть вместе.

Мы определили бы социолога (т.е. того, кого мы хотели бы

пригласить всерьез поиграть с нами) как человека, который ис

пытывает постоянный, неизбывный, не знающий моральных пре

град интерес к человеческим поступкам. Его естественный ареал

обитания — всевозможные места скопления людей, где бы они

ни собирались вместе. Социолога может интересовать и масса

других вещей. Но основной его интерес лежит в мире людей, их

институтов, истории и страстей. А раз так, то все, что делают

люди, должно привлекать его внимание. Его интерес к событи

ям, в которых задействованы самые глубинные убеждения лю

дей, к моментам трагических переживаний, величия и высшего

наслаждения вполне естествен. Но его в равной мере привлекут

и обыденность, повседневность. Разумеется, ему не будет чуждо

благоговение перед великими событиями, но это благоговение не

избавит его от желания смотреть и понимать. Иногда он может

испытывать отвращение и сострадание. Однако и это не умалит

его желания найти ответы на свои вопросы. В стремлении позна

вать социолог проходит сквозь человеческий мир без всякого ува

жения к <демаркационным линиям>, прочерченным в обыден

ном сознании. Благородство и низость, власть и безвестность,

разумность и глупость в равной мере интересуют его, какой бы

ни была разница между ними с точки зрения его личных ценнос

тей и вкусов. Собственные интересы могут привести его на лю

бой уровень общества (уважаемый или презираемый), в любую

населенную точку на карте. И если он хороший социолог, то вез

де проявит себя, ибо его мучают бесконечные вопросы, и ему

ничего не остается, кроме как искать на них ответы.

Эту мысль можно было бы выразить и более прозаически.

Социолог просто в силу своей профессиональной принадлежнос

ти есть человек, который должен, независимо от своей воли, под

слушивать всякого рода сплетни, подсматривать в замочные сква

жины, читать адресованные другим письма, проникать в чужие

кабинеты. Пока какой-нибудь досужий психолог не сконструи

ровал тест диагностики социологических способностей как раз

новидности вуайеризма, подчеркнем, что мы всего лишь прово

дим аналогию. Возможно, что несколько мальчиков, с любопыт

ством следивших в детстве за своими незамужними тетушками в

ванной, и выросли в настоящих социологов. Нас это совершенно

не интересует. Нас интересует то любопытство, которое одолева

ет любого социолога, стоящего перед закрытой дверью, из-за

которой раздаются человеческие голоса. Настоящий социолог

25

обязательно захочет открыть дверь и разобраться, о чем там

говорят. Перед каждой закрытой дверью он предвкушает новые

грани человеческой жизни, которые еще не открыты и не показа

ны.

Социолог всегда занят проблемами, которые другим кажутся

священными или, наоборот, неприличными для бесстрастного

исследования. Он найдет, о чем поговорить и со священником, и

с проституткой, но будет делать это не из личных предпочтений,

а ради поиска ответов на вопросы, которые интересуют его в

данный момент. Он занимается и тем, что другие находят слиш

ком скучным. Его будут интересовать не только человеческие вза

имосвязи во время боевых действий или в моменты интеллекту

альных озарений, но и взаимоотношения внутри обслуживающе

го персонала в ресторане или между играющими в куклы девоч

ками. Основное внимание он сосредоточивает не на предельной

ценности того, что люди делают, а на самом конкретном дейст

вии как очередном примере громадного разнообразия человечес

кого поведения и столь же громадного разнообразия трактовок

этого действия партнеров по игре.

В своем путешествии по миру людей социологу неизбежно

встретятся <почемучки> других профессий. Иногда они будут не

годовать на его присутствие, чувствуя, что он вторгается в их

заповедную зону. Где-то социологу встретится экономист, где-то

политолог, где-то психолог или этнограф, и, вероятнее всего, в

одном и том же месте они будут искать ответы на разные вопро

сы. Социолога по существу всегда интересуют одни и те же во

просы: что здесь делают люди, общаясь между собой? каковы их

взаимоотношения? как эти отношения организуются в институ

ты? каковы коллективные идеи, которые движут людьми и их

институтами? Пытаясь ответить на подобные вопросы в каждом

конкретном случае, социолог обязательно затронет и экономи

ческие и политические проблемы, но сделает это совершенно

иначе, нежели экономист или политолог.

Социолог смотрит на ту же сцену человеческого действия, что

и другие ученые, но угол его зрения отличен. Только тогда, когда

начинаешь осознавать это, становится понятной бессмысленность

затеи отгородить социологу кусок территории, где он с полным

правом мог бы заниматься своим делом. Подобно Дж. УэслиT

социолог вынужден будет признать своим приходом весь мир,

но, в отличие от некоторых его современных последователей, он

с радостью разделит этот приход со всеми другими. Есть, однако,

один путешественник, с которым социолог чаще, чем с другими,

будет встречаться на своем пути. Этот путешественник — исто-

26

РНК. В самом деле, стоит только социологу обратиться от настоя

щего к прошлому, как предмет его интересов будет очень трудно

отличить от предмета интересов историка. Но оставим рассмот

рение их взаимоотношений на потом, а пока ограничимся лишь

одним замечанием: путешествие социолога было бы значительно

обеднено впечатлениями, если бы он не встретился с другими,

преследующими свои интересы, путешественниками.

В любой области познания, стоя на пороге какого-то откры

тия, можно ощутить возбуждение. В некоторых областях знания

оно связано с открытием неведомых и немыслимых ранее миров.

Подобное возбуждение переживает астроном или физик-ядерщик,

заглянувший в антимир, располагающийся за границами той ре

альности, которую человек в состоянии воспринимать. Его мо

жет испытывать также бактериолог и геолог. Несколько иное вол

нение переживает лингвист, открывающий новые пласты челове

ческого самовыражения, или антрополог, исследующий обычаи

народов далеких стран. Во время таких открытий, если их прини

маешь близко к сердцу, расширяется сфера осознаваемого, а иног

да происходит и существенная трансформация самого сознания.

Мир оказывается еще более удивительным, чем это можно было

вообразить в мечтах. Совсем по-другому переживает такой мо

мент социолог. Иногда, правда, и он проникает в совершенно не

известные ему дотоле миры, будь то преступный мир, мир экзо

тической религиозной секты или особый мир профессиональной

группы — врачей, военных командиров, творцов рекламы. Но

все же большую часть своего времени социолог проводит на та

ких участках жизни, которые хорошо знакомы и ему, и большин

ству окружающих его людей. Он исследует сообщества, институ

ты и их деятельность, т.е. то, о чем можно каждый день читать в

газетах. В его исследованиях привлекает не возбуждение от встречи

с чем-то неизвестным, а скорее то, что привычное приобретает

совершенно новый смысл. Очарование социологии заключается

в том, что, приняв ее перспективу, мы начинаем видеть мир, в

котором прожили всю свою жизнь, в ином свете. Она производит

определенную трансформацию сознания. Более того, эта транс

формация экзистенциально оказывается более значимой по срав

нению с той, которая производится другими дисциплинами, по

тому что ее воздействие труднее ограничить какой-нибудь одной

сферой сознания. Астроном не живет в отдаленных галактиках, а

ядерный физик, выйдя из лаборатории, может кушать, смеяться,

жениться, не думая о внутреннем строении атома. Геолог занят

камнями только определенное время, лингвист бездумно пользу

ется речью в разговоре с женой, а социолог живет в обществе и

27

на работе, и вне ее. Его собственная жизнь неизбежно становит

ся частью предмета исследований. Люди живут так, как они жи

вут, социологам же приходится строго отграничивать профессио

нальную позицию от своих повседневных забот. Честно выпол

нять это требование — дело нелегкое.

Социолог исследует обыденный мир людей — мир, который

большинство из них назвали бы реальным. Используемые им в

анализе категории являются лишь некоторым уточнением поня

тий, которыми живут люди, — <власть>, <класс>, <статус>, <раса>,

<национальность>. В итоге возникает обманчивое ощущение про

стоты и очевидности результатов некоторых социологических ис

следований. Читая о них, можно в знак согласия кивать головой;

столкнувшись с описанием хорошо знакомого явления, утверж

дать, что где-то об этом уже слышал, и вопрошать, неужели лю

дям больше нечего делать, как тратить время на трюизмы*’. Но

так бывает до тех пор, пока не произойдет что-нибудь такое, что

радикально поставит под сомнение все наши представления об

окружающем мире. С этого момента человек начинает чувство

вать вкус к социологии.

Приведем конкретный пример. Представьте себе занятие по

социологии в каком-нибудь колледже южного штата, где почти

все студенты — белые южане. Представьте себе преподавателя,

который читает лекцию о расовой системе Юга. Он рассказывает

о том, о чем каждый студент знает с детства, и сама система

может быть им знакома со всеми подробностями лучше, чем лек

тору, — им это совершенно неинтересно. Как им кажется, он

просто использует более умные слова для описания того, что они

сами прекрасно знают. Так, он может употребить слово <каста>,

которое в настоящее время очень широко используется амери

канскими социологами при описании расовой системы Юга. Но,

объясняя термин, лектор обратится к традиционному индийско

му обществу, чтобы студентам было более понятно. Затем он

перейдет к анализу магических верований, свойственных касто

вым запретам; динамики социальных градаций и брачных отно

шений, скрытых внутри системы экономических интересов; свя

зей между религиозными представлениями и кастовыми запрета

ми; влияния кастовой системы на индустриальное развитие об

щества — и все это об Индии. В конце концов. Индия станет

совсем не такой далекой, как прежде, а лекция вернется к исход

ной проблематике Юга. Знакомое с детства уже не кажется тако

вым. Возникают совершенно неведомые ранее сомнения, они

могут раздражать, но все равно возникают. Наконец, если не все,

то некоторые студенты начинают понимать, что расовым взаи-

28

моотношениям свойственны и такие функции, о которых они ни

в газетах не читали (во всяком случае, в местных), ни от родите

лей не слышали, вероятно, потому (или, по крайней мере, отчас

ти потому), что ни журналисты, ни родители просто ничего не

знали о них.

Можно сказать, первая заповедь социолога заключается в сле

дующем: вещи суть не то, чем они кажутся. Простота этого ут

верждения обманчива и быстро исчезает. Оказывается, что соци

альная реальность таит в себе множество смысловых пластов.

Каждое открытие нового пласта меняет представление о целом.

Антропологи пользуются термином <культурошок>, когда опи

сывают воздействие на новичка совершенно незнакомой ему куль

туры. Крайним примером подобного шока могут служить пере

живания западного исследователя, узнающего в разгар трапезы,

что он обедает мясом той самой старушки, с которой они нака

нуне мило беседовали, — шока, последствия которого, если не

моральные, то физиологические, вполне предсказуемы. Ныне

исследователи в своих путешествиях больше не встречаются с

каннибализмом. Тем не менее первое столкновение с полигамией

или с обрядом инициации, даже с тем, как в некоторых странах

водят машину, может повергнуть в шок визитера из Америки.

Следствием шока может быть не только осуждение или разочаро

вание, но и своего рода возбуждение от того, что вещи на самом

деле могут быть не тем, чем они являются дома. Это волнение в

чем-то сродни первой поездке за границу. Переживание социо

лога-исследователя можно описать как <культурошок> без гео

графических перемещений. Иными словами, социолог путешест

вует по дому, и результаты приводят его в шок. Конечно, вряд ли

ему доведется обнаружить, что за обедом он съел старую леди.

Однако если он выяснит, к примеру, что его церковь вложила

солидные суммы в производство ракет, или что в нескольких квар

талах от его дома живут люди, регулярно участвующие в культо

вых оргиях, то он испытает не меньшее эмоциональное потрясе

ние. Но мы не хотим сказать, что социологическое открытие всегда

или как правило оскорбляет моральные чувства. Совсем нет. Сход

ство с исследованием дальних стран заканчивается неожидан

ным обнаружением новых, неизвестных ранее граней человечес

кого существования в обществе. В этом заключается притягатель

ность и, как мы попытаемся показать далее, гуманистическое

оправдание социологии.

Всем, кто предпочитает избегать шокирующих открытий и

верит, что общество в точности является тем, чему его учили в

воскресной школе, кто любит незыблемость правил и этических

29

максим того, что Альфред Шютц назвал <миром, принимаемым

как данность>, следует держаться подальше от социологии. Тем,

кто не испытывает искушений перед закрытой дверью, кому не

свойственно любопытство к человеческим существам, кто доволь

ствуется лишь общим видом и совершенно не интересуется, что

за люди живут в тех домах за рекой, также, видимо, следует дер

жаться подальше от социологии. Они найдут ее малоприятным

или, во всяком случае, неблагодарным занятием. Тех, кому чело

веческие существа интересны лишь постольку, поскольку их можно

изменять, обращать в свою веру или переделывать, спешим пре

дупредить, что они найдут социологию не столь полезной для

подобных целей, как им хотелось бы. А тем, кого интересуют

главным образом свои собственные концептуальные построения,

лучше заняться опытами над маленькими белыми крысами. Со

циология может приносить постоянное удовлетворение лишь тем,

кого ничто так не привлекает, как смотреть на людей и пони

мать, что они делают.

Теперь ясно, что в названии этой главы мы заявили, впрочем,

вполне умышленно, более узкую проблему. Уточним: социоло

гию можно рассматривать как индивидуальный способ времяпре

провождения в том смысле, что она может интересовать одних и

совершенно не интересовать других. Одним нравится наблюдать

за людьми, другим — экспериментировать с крысами. Мир до

статочно велик, чтобы познать его во всех проявлениях, и логи

чески нельзя отдать приоритет одному интересу перед другим.

Но слово <времяпрепровождение> не передает полностью того,

что мы имеем в виду. Социология больше похожа на страсть.

Социологическое зрение, подобно демону, завладевает челове

ком и заставляет его задавать самому себе все новые и новые

вопросы. Поэтому всякое введение в социологию — это пригла

шение испытать особую страсть. Никакая страсть не бывает пол

ностью безопасной. Социологу, который продает продукты свое

го труда, следует убедиться в том, что он четко произносит caveat

emptor* до вступления в сделку.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Friedrich Wilhelm Nietzsche (1844 — 1900)

1844 Фридрих Вильгельм Ницше, первый сын священника Карла Людвига Ницше (род. в 1813, в семьесвященника) и Франциски Ницше, урождённой Элер (род. в 1826, в семье священника), родился15 октября в местечке Рёккен у Лютцена. 1846 10 июля. Рождение сестры Элизабет (умерла 8 ноября 1935).

1849 27 февраля. Рождение брата Людвига Иозефа (умер 4 января 1850). Смерть отца (30 июля).

1850 Переезд семьи в Наумбург. Поступление в городскую школу для мальчиков. Начало дружбы с Вильгельмом Пиндером и Густавом Кругом.

1851 Переход в подготовительную школу при кафедральной гимназии.

1854 Переход в пятый класс гимназии. Первые пробы стихотворчества и музыкальных композиций. «Я пошёл в день Вознесения в городскую церковь и услышал там величественный хор из Мессии: Аллилуйя! Он как бы заставлял меня присоединить к нему голос; мне казалось, что это была ликующая песнь ангелов, под звуки которой Иисус Христос возносится на небо. Я немедленно принял серьёзное решение сочинить нечто подобное. Тотчас же после церкви я приступил к делу и по-детски радовался каждому новому аккорду, звучавшему из-под моих рук. Не прекращая этих занятий в течение долгих лет, я приобрёл очень многое и научился, благодаря изучению сочетания тонов, лучше играть с листа».

1856 Летом освобождается от занятий из-за головных болей и болезни глаз.

1858 6 октября поступает в знаменитую школу Пфорта (под Наумбургом). Первые пробы писательства: маленькое сочинение «О музыке»: «Бог дал нам музыку, чтобы мы прежде всего влеклись ею ввысь… Её главное назначение в том, что она направляет наши мысли к высшему, возвышает нас, даже потрясает… Всех людей, презирающих её, необходимо рассматривать как бездарных, животноподобных созданий. Да пребудет всегда этот дивный дар Божий спутником на моём жизненном пути!» 10 августа — стихотворение «Без родины»; поразительное предчувствие 14-летним своей будущей судьбы: Лёгкие быстрые кони Без страха и трепета гонят Меня сквозь даль равнин. Кто видит меня, тот знает, Кто знает, меня величает: Безродный господин. Гоп-гоп, гопля! Звезда моя! О счастье, не бросай меня! Пусть только посмеет кто-то Спросить: откуда я родом, Где кров мой, и родина — где: Я не был ещё ни разу Пространством и временем связан, Паря, как орёл, в высоте! Гоп-гоп, гопля! Весна моя! О счастье, не бросай меня! И я никогда не поверю, Что смерть меня будет за дверью Когда-нибудь, терпкая, ждать: Что, где-то в могиле зарытый, Я жизни душистый напиток Не буду уже осушать! Гоп-гоп, гопля! Мечта моя! О счастье, не бросай меня! (Пер. К. А. Свасьяна) 1859 Знакомство и дружба с Паулем Дёйсееном. Из письма к матери от 3 октября: «В человеческой жизни есть мгновения, когда мы забываем, что обитаем лишь в одной точке неизмеримой Вселенной».

1860 Основывает совместно с друзьями детства В. Пиндером и Г. Кругом музыкально-литературный союз «Германия» (просуществовавший всего три года).

1861 Через Г. Круга первое знакомство с вагнеровской музыкой: клавираусцуг «Тристана и Изольды». Частые фортепианные импровизации. Проходит (вместе с П. Дёйсееном) конфирмацию. Дружба с Карлом фон Герсдорфом.

1862 Регулярные головные боли, не мешающие, однако, усиленным занятиям по предметам и в свободное время. В апреле стихотворение «Эрманарих» и три статьи: «Фатум и история», «Свобода воли и фатум», «О христианстве». Из письма к матери от 19 ноября: «О подверженности влияниям нечего и думать, ибо мне ещё надо бы познакомиться с людьми, которых я чувствовал бы выше себя».

1864 Дипломная работа «DeTheognide Megarensi» (О Феогниде Мегарце). После экзаменов на аттестат зрелости путешествие по Рейну с П. Дёйссеном. С октября (по август следующего года) в течение двух семестров изучение теологии и филологии в Боннском университете. Вступление в студенческую корпорацию «Франкония» и в городское певческое общество. Многочисленные музыкальные композиции, в том числе две песни на слова Пушкина («Заклинание» и «Зимний вечер»).

1865 В июне участие в качестве певца хора в Кёльнских музыкальных празднествах. «Мы пели с неподражаемым воодушевлением в пятидесятиградусную жару». Летом острое ревматическое заболевание. Выход из «Франконии» и отказ от теологической карьеры. Осенью записывается на четыре филологических семинара в Лейпцигском университете (к профессору Ричлю), впрочем: «Я еду в Лейпциг не для того, чтобы заниматься только филологией, но чтобы по существу совершенствоваться в музыке» (К. фон Герсдорфу, 4 августа)! В декабре по инициативе Ричля участвует в организации филологического кружка. Первое и сопровождающееся потрясениями чтение Шопенгауэра.

1866 18 января первый доклад Ницше в филологическом кружке на тему «Последняя редакция элегий Феогнида» (рукопись дана на прочтение Ричлю). «Спустя несколько дней я был приглашён к нему. Он недоверчиво посмотрел на меня и предложил сесть. «С какой целью, — спросил он, — Вы предприняли эту работу?» Я назвал ближайшую причину, сказав, что, послужив основанием для доклада в нашем кружке, она уже выполнила свою цель. После он осведомился о моём возрасте, учебном стаже и т. д., и когда я дал ему надлежащие разъяснения, он признался, что никогда ещё ему не приходилось видеть у студента третьего семестра ничего подобного по строгости метода и надёжности комбинации. Вслед за этим он живо потребовал от меня переработать доклад в маленькую книгу и обещал свою помощь в некоторых сверках с оригиналом». Возможно, именно этот случай спровоцировал решение продолжить университетскую карьеру, хотя в самом разгаре филологических штудий внутренняя «эмиграция» продолжала оставаться в силе: «Три вещи служат мне отдохновением: мой Шопенгауэр, шумановская музыка, наконец, одинокие прогулки». Знакомство с Эрвином Роде и путешествие с ним в Бёмервальд на августовские каникулы. Новые («весьма смешанные») впечатления от вагнеровской музыки: клавираусцуг «Валькирии» — «великие красоты и virtutes уравновешиваются здесь столь же великими уродствами и недостатками». Чтение «Истории материализма» Ф. А. Ланге. В ноябре принимается за предложенную университетом конкурсную работу «De fontibus Diogenis Laertii» (Об источниках Диогена Лаэртского).

1867 Выход в свет в 22-м номере «Рейнского научного журнала» статьи Ницше «К истории феогнидовского гномологиума». 9 октября призывается на военную службу в конное подразделение полка полевой артиллерии в Наумбурге. Сочинение о Диогене Лаэртском удостаивается премии. Исследования текстов Демокрита.

1868 В 23-м номере «Рейнского научного журнала» публикуются первые две статьи из работы Ницше о Диогене Лаэртском. В марте освобождается от воинской службы из-за сильной травмы, полученной при неудачном прыжке на коня (повреждение грудной кости и воспаление грудных мускулов). Вынашивает план диссертации на тему «Понятие органического со времён Канта». Резкая критика современной филологии. 28 октября после прослушивания увертюр к «Тристану» и «Мейстерзингерам» полное обращение в вагнерианство. 8 ноября вечером в Лейпциге в доме ориенталиста Г. Брокгауза, женатого на сестре Вагнера, первая встреча с Рихардом Вагнером. «Долгий разговор о Шопенгауэре: ах, Ты поймёшь это, каким наслаждением было для меня слушать его, с неописуемой теплотой говорящего о Шопенгауэре, чем он ему обязан и что это единственный философ, постигший сущность музыки» (Эрвину Роде, 9 ноября). Вагнер просит Ницше посещать его для взаимных занятий музыкой и философией.

1869 Третья и четвёртая статьи о Диогене Лаэртском в 24-м номере «Рейнского научного журнала». В самом начале года Ницше решает оставить филологию и заняться изучением химии; 10 января Ричль доверительно сообщает своему любимцу, что в Базельском университете обсуждается вопрос о приглашении его на кафедру греческого языка и литературы. Из письма к Э. Роде от 16 января: «Мы всё же крупно остались в дураках у судьбы: ещё на прошлой неделе я собирался написать Тебе письмо с предложением сообща заняться химией и послать филологию туда, куда ей и место: к скарбу предков. И вот же чертова «судьба» манит филологической профессурой». 13 февраля решением базельской университетской комиссии на основании рекомендации Ричля 24-летний Ницше утверждается в должности экстраординарного профессора классической филологии Базельского университета и преподавателем греческого языка в старших классах Педагогиума: без предварительной защиты кандидатской (Promotion) и докторской (Habilitation) диссертаций. Из письма Ричля к Вильгельму Фишеру, председателю учебно-воспитательного совета в Базеле: «Ваше любезное письмо от 5 февраля было для меня поистине благодеянием… ибо впервые я почувствовал, что орган власти достаточно просвещён, чтобы поступиться ради явного интереса дела «формальными препонами». В Германии днём с огнём не сыщешь такого…» 23 марта Лейпцигский университет без зашиты и на основании статей, опубликованных в «Рейнском научном журнале», присуждает профессору Ницше докторскую степень. Из воспоминаний Ф. Ф. Зелинского: «Когда я в 1876 г. как студент-первокурсник Лейпцигского университета поступил в члены филологического кружка и был допущен к благоговейному чтению его анналов — президиум познакомил меня, по кружковым традициям, с его основателями, и в том числе с Ницше, «Кто такой Ницше?» «О» (это переливчатое «о» и поныне звучит в моих ушах), «это тот Ницше, который ещё в свою бытность студентом был избран профессором Базельского университета!»» 17 апреля освобождается от прусского подданства: отныне и впредь лишён всякого гражданства! С 19 апреля начало преподавательской деятельности: темы летнего семинара — «Хоэфоры» Эсхила, греческие лирики; зимнего — латинская грамматика.

17 мая — первое (из 23-х) посещение Вагнера и Козимы фон Бюлов в Трибшене у Люцерна. 28 мая вступительная университетская речь: «О личности Гомера» (опубликована под заглавием «Гомер и классическая филология»). Знакомство с Якобом Буркхардтом. 5 и 6 июня снова встреча с Вагнером в Трибшене: «Я очень многому учусь в его присутствии: это мой практический курс шопенгауэровской философии». Частые встречи с Вагнером перерастают в дружбу; из письма к Э. Роде от 3 сентября: «То, чему я там учусь и что вижу, слышу и понимаю, неописуемо. Шопенгауэр и Гёте, Эсхил и Пиндар ещё живут, подумай только!» 1870 18 января читает доклад «Греческая музыкальная драма» в Базельской библиотеке. 1 февраля там же второй доклад: «Сократ и трагедия», пересланный в Трибшен. Из письма Вагнера от 4 февраля: «Вчера вечером читал подруге (Козиме. — К. С.) Вашу статью. Мне пришлось после этого долгое время успокаивать её… В свою очередь и сам я довольно часто испытывал ужас от храбрости, с которою Вы сообщаете столь новую идею публике, не расположенной, по-видимому, к образованию, с такой краткостью и категоричностью, что приходится в Ваше оправдание рассчитывать лишь на полное непонимание с её стороны…» Новое письмо Вагнера от 12 февраля: «…если бы Вы стали музыкантом, то Вы были бы приблизительно тем же, чем стал бы я, заупрямься я в филологии… Филология… дирижирует мною как «музыкантом». Оставайтесь же филологом, чтобы в таком качестве дать музыке дирижировать Вами… покажите, на что годна филология, и помогите мне осуществить великий «Ренессанс», где Платон обнимает Гомера, а Гомер, исполненный идей Платона, и становится впервые наивеличайшим Гомером». Новые посещения Трибшена.

В «Рейнском научном журнале» публикуется статья Ницше «Флорентийский трактат о Гомере и Гесиоде». 9 апреля назначается на должность ординарного профессора. Темы летнего и зимнего семестров: Софокл, «Царь Эдип»; Гесиод, «Труды и дни»; Метрика; Цицерон, «Academica». Знакомство и дружба с Францем Овербеком, профессором теологии.

15 июля — франко-прусская война. Ницше подаёт заявление с просьбой об отпуске и предоставлении ему возможности отправиться на фронт, «в качестве солдата или санитара»; нейтральная Швейцария разрешает ему только второе. Тяжелейшие потрясения на фронте. 7 сентября, сопровождая транспорт раненых в Карлсруэ, заражается дизентерией и дифтеритом зева; неделя кризиса в Эрлангенском госпитале между жизнью и смертью (безнадёжность состояния такова, что вызывают священника). К концу октября, не оправившись полностью от болезни, возвращается в Базель и приступает к лекциям. Статья «Дионисическое мировоззрение», подаренная ко дню рождения Козиме Вагнер (разведшейся с Гансом фон Бюловом и обвенчавшейся с Вагнером).

1871 Ухудшение здоровья (желудочные боли, бессонница), связанное с непомерной преподавательской нагрузкой. Набросок трагедии «Эмпедокл». Неудавшийся план занять освободившееся место профессора философии (вместо покинувшего Базель Г. Тейхмюллера) и уступить филологическую кафедру Э. Роде. С 15 февраля в связи с обострением болезни просит о временном отпуске для лечения. Поездка с сестрою в Лугано, работа под «Рождением трагедии». С первых чисел апреля снова в Базеле. Темы летнего и зимнего семинаров: Введение в изучение филологии; Введение в изучение платоновских диалогов; Введение в латинскую эпиграфику.

24 мая — поджог Тюильри в Париже коммунарами; слухи о подожжённом Лувре. Запись Козимы Вагнер от 28 мая: «Рихард оживлённо говорит о пожаре и его значении: «если вы не способны снова создавать полотна, то вы не стоите того, чтобы обладать ими». Профессор Ницше говорит, что для учёных такие события равносильны концу всего существования. О Бакунине: гордится ли он этим?» Из письма к К. фон Герсдорфу от 21 июня: «Кроме битвы наций нас ужаснула та голова интернациональной гидры, которая столь страшным образом предстала вдруг взору как индикатор совершенно иных битв будущего. Если бы мы смогли переговорить с глазу на глаз, мы согласились бы, что в этом явлении всплывает наружу присущая нашему миру чудовищная ущербность современной жизни, по сути всей старой христианской Европы и её государств, прежде же всего повсюду царящей нынче романской «цивилизации», — мы согласились бы, что на всех нас, со всем нашим прошлым, лежит вина за подобный становящийся явью ужас и что, стало быть, нам следует воздержаться от того, чтобы в высокомерии не взвалить вину за преступление борьбы против культуры только на тех несчастных. Я знаю, что это значит: борьба против культуры. Когда я услышал о парижском пожаре, я был на несколько дней полностью раздавлен и затоплен слезами и сомнениями: всё научное и философско-художественное существование показалось мне нелепостью, если оказалось возможным истребить за один-единственный день великолепнейшие творения искусства, даже целые периоды искусства; убедительнейшим образом цеплялся я за метафизическую ценность искусства, которое не может существовать здесь просто ради бедных людей, но предназначено к исполнению более высоких миссий. Но даже в самой невыносимой точке боли я не был в состоянии бросить камень в тех кощунников, которые являлись для меня лишь носителями общей вины, о которой впору бы думать и думать!» В июне выход в свет маленькой брошюры «Сократ и греческая трагедия» (на правах рукописи), окончательная подготовка текста «Рождения трагедии». Музыкальная композиция «Отзвук новогодней ночи», посланная 25 декабря Козиме Вагнер в подарок ко дню рождения.

1872 В первых числах января выход в свет «Рождения трагедии». Восторженные отзывы из Трибшена. Вагнер: «Дорогой друг! Я не читал ещё ничего более прекрасного, чем Ваша книга! Она великолепна! Пишу Вам наспех, так как чтение перевозбудило меня, и я должен ещё прийти в себя, чтобы прочесть её как следует… Я сказал Козиме, что после неё сразу же идёте Вы; затем большой промежуток до Ленбаха, который написал поразительно похожий мой портрет». Напряжённое молчание в филологических кругах. Из письма к Э. Роде от 28 января: «В Лейпциге снова царит ожесточение. Никто не пошлёт мне оттуда и словечка. Даже Ричль».

С января до марта пять лекций на тему «О будущности наших образовательных учреждений». По возвращении из Трибшена 21 января узнаёт, что студенты собираются устроить в его честь факельное шествие; отговаривает их от этого намерения. Совместные планы с Вагнером в связи с предстоящим открытием Байрейта. 29 февраля восторженное письмо от Листа по поводу «Рождения трагедии». Музыкальная увертюра «Медитация Манфред». Первая анонимная рецензия на «Рождение трагедии» в журнале «Rivista Europea» (Флоренция). Прощание с Трибшеном. 22 мая закладка краеугольного камня байрейтского театра: в числе немногих «посвящённых» Ницше и Роде. Знакомство с Мальвидой фон Мейзенбуг, ближайшим другом семьи Вагнеров.

С 24 мая снова Базель. Темы летнего семинара: Эсхил, «Хоэфоры»; Доплатоновские философы. В конце мая памфлет У. фон Виламовиц-Мёллендорфа «Филология будущего»; в качестве ответной реакции открытое письмо Вагнера к Ницше в «Norddeutsche Allgemeine Zeitung» от 23 июня. Ницше Вагнеру (24 июня): «Я избежал в своей жизни великой опасности — никогда не сблизиться с Вами и не пережить Трибшен и Байрейт». Вагнер Ницше (25 июня): «Говоря со всей строгостью, Вы, после моей жены, единственный выигрыш, выпавший мне в жизни». Резкая отповедь Роде Виламовицу (брошюра «Afterphilologie»). 20 июля Ницше посылает свою «Медитацию Манфред» Гансу фон Бюлову. Ответ Бюлова: «Вы, впрочем, сами обозначили Вашу музыку как «ужасную» — такова она и есть, ужаснее, чем кажется Вам самому, хотя и не общественно вредная, но хуже: вредная для Вас самих, не смогшего найти более скверного способа убить излишек досуга, чем на такой манер насилуя Евтерпу». Уничижительность этого отзыва отчасти компенсируется сообщением Вагнера о «весьма благосклонной» реакции Листа на музыку «профессора Ницше».

Бойкот студентами-филологами зимнего семестра на тему «Греческая и римская риторика». «Я узнал даже, что одни студент… задержался в Бонне и в порыве счастья написал родным, что он благодарит Бога за то, что не учится в университете, где преподаю я» (Э. Роде в ноябре). Читает Герцена в переводе М. фон Мейзенбуг. На Рождество «Пять предисловий к пяти ненаписанным книгам» — подарок Козиме Вагнер ко дню рождения.

1873 Резкое и уже периодически повторяющееся всю жизнь ухудшение здоровья. Отчуждение от филологии. Из письма Ричля к В. Фишеру от 2 февраля: «Но наш Ницше! — да, вот уж действительно тёмная история, как, впрочем, и сами Вы — несмотря на всё благоволение к этому превосходному человеку — отметили в Вашем письме. Просто удивительно, каким образом в нём уживаются две души. С одной стороны, строжайший метод квалифицированно научного исследования.., с другой, этот фантастически чрезмерный, сверхостроумно перекувыркивающийся в непонятное вагнеро-шопенгауэровский искусство-мистерие-религие-фанатизм! Ибо едва ли будет преувеличением сказать, что он и его — находящиеся всецело под его магическим влиянием — соадепты, Роде и Ромундт, в сущности помышляют основать новую религию. Бог в помощь! Самым дружеским образом я не скрыл от него ни письменно, ни устно того, на что здесь лишь намекаю. Конечно, всё в то и упирается, что нам недостаёт взаимопонимания; для меня он слишком головокружительно высок, для него я слишком гусенично ползуч. Больше всего злит меня его неуважение к родной матери, вскормившей его своей грудью: к филологии».

6 марта — фортепианная композиция «Monodie a deux» (Монодия вдвоём), написанная как свадебный подарок Габриэлю Моно и Ольге Герцен (приёмной дочери А. Герцена), с которыми Ницше сдружился через М. фон Мейзенбуг. На Пасху вместе с Роде поездка в Байрейт, где Ницше читает по вечерам в узком семейном кругу Вагнеров рукопись своего незаконченного сочинения «Философия в трагическую эпоху греков». С середины апреля — начало работы над первым из «Несвоевременных размышлений». 24 апреля — новая музыкальная композиция «Гимн к дружбе». Темы летнего семестра и семинара: Досократики; Греческие элегические поэты (зимний семестр — Жизнь и произведения Платона); в числе слушателей летнего семестра Пауль Рэ.

Резкое ухудшение зрения, вплоть до невозможности самому писать. К. фон Герсдорф записывает под диктовку Ницше первое «Несвоевременное» и статью «Об истине и лжи во внеморальном смысле», а также ведёт его переписку с Козимой Вагнер и М. фон Мейзенбуг. Совместное чтение: в числе прочих книг «Отцы и дети» Тургенева.

8 августа — выход в свет первого «Несвоевременного». Из письма Вагнера от 21 сентября: «Это было чудесное потрясение — снова видеть Вашу руку! И всё же, глядя на неё, я ощущал чаще всего лишь обеспокоенность, как и вообще Вы причиняете мне теперь больше беспокойства, чем радости, — а это говорит о многом, так как никто в свою очередь не может радоваться о Вас столь сильно, как я… Что касается Вас, то… я предвижу время, когда мне придётся защищать Вашу книгу от Вас самих. — Я снова читал её и клянусь Вам Богом, что считаю Вас единственным, кто знает, чего я хочу!» Оживлённая полемика вокруг первого «Несвоевременного» (9 рецензий). 22 октября Ницше пишет «Воззвание к немцам» в защиту байрейтского дела. Текст воззвания отклоняется делегатами вагнеровских ферейнов как слишком серьёзный и написанный в пессимистических тонах. Из письма Козимы Вагнер к Э. Роде от 28 ноября: «Он был здесь 31 октября, его вид внушил нам тревогу, меня, впрочем, взволновало его настроение… Передайте ему, пожалуйста, что мы справлялись о нём и часто вспоминаем его. Его воззвание было великолепным — единственно верное и прекрасное слово, — но кто рискнёт высказать его нынче?.. Мой отец (Ф. Лист. — К. С.) — прошу сообщить ему и это — написал мне, что он прочитал «Несвоевременные размышления» с большой охотой, и просил меня передать автору от его имени слова восхищения и симпатии».

Работа над вторым «Несвоевременным» и завершение его к концу года. 30 декабря в Лейпциге Ницше посещает семью Ричля. Бурный спор — «под конец они остались при том, что я высокомерен и презираю их».

1874 В феврале выход в свет второго «Несвоевременного». Временное улучшение здоровья, сопровождающееся, впрочем, растущей депрессией (по Ясперсу, «начало психоневротического процесса, вызванного разрывом с Вагнером»). Из письма Вагнера от 6 апреля: «Среди прочего я обнаружил, что в моей жизни никогда не было такой мужской компании, которая заполняет в Базеле Ваш вечерний досуг… Но молодым баричам явно недостаёт женщин: это называется, как выразился однажды мой старый друг Зульцер, откуда бы позаимствовать, не крадя? Хотя можно было бы по нужде и украсть. Я думаю, Вам следовало бы жениться или сочинить оперу; то и другое, всё равно в хорошем ли или худом варианте, пошло бы Вам впрок. По мне лучше женитьба… Ах, Бог ты мой! женитесь-ка Вы на богатой женщине! Отчего только Герсдорф должен быть мужчиной! Затем отправляйтесь в путешествие и приобретайте вовсю великолепный опыт… и — сочиняйте Вашу оперу, которая наверняка будет исполнена позорнейшим образом. — Какой бес сделал из Вас только педагога!» Темы летнего семестра и семинара: Античная риторика; Эсхил, «Хоэфоры»; Сафо (зимой — История греческой литературы; Риторика Аристотеля; Софокл, «Царь Эдип»). Работа над третьим «Несвоевременным». В начале августа поездка в Байрейт. Запись в дневнике Козимы Вагнер от 15 августа: «Профессор Ницше уехал, причинив Рихарду немало трудных часов. Среди всего он утверждает, что не находит больше радости в немецком языке, что охотнее говорил бы на латинском и т. д.». В начале октября выход в свет третьего «Несвоевременного». Планы и наброски к четвёртому (ненаписанному) «Несвоевременному»: «Мы филологи». На Рождество поездка к матери и сестре в Наумбург.

1875 Из письма к М. фон Мейзенбуг от 2 января: «Вчера в первый день года я с настоящим трепетом заглянул в будущее. Как это ужасно и как опасно — жить: я завидую тому, кто умирает по-честному». В феврале глубочайшее потрясение от решения Ромундта (университетского коллеги и друга) стать католическим священником. 6 марта — приезд в Базель Герсдорфа, записывающего под диктовку Ницше часть предполагаемого четвёртого «Несвоевременного». В начале апреля общий обзор первых трёх «Несвоевременных» в «The Westminster Review». Сильнейший приступ болезни: «тридцатичасовая головная боль и частая рвота желчью». Вместе с тем напряжённая подготовка (по 13 часов ежедневно) к очередному летнему семестру (по истории греческой литературы и «Риторике» Аристотеля). Из письма к Э. Роде от 7 июня: «Для Несвоевременностей у меня нет ни времени, ни сил… Очень скверно с желудком и глазами». Летом с сестрой на курсе лечения в Баден-Бадене. Письмо от Карла Фукса, молодого данцигского музыканта: «Вы должны знать, что никто, даже сам Шопенгауэр, не имел на меня такого воздействия, как Вы; я обязан Вам половиной своей жизни; без Вас я никогда не сориентировался бы в омерзительном угаре «современности»», о которой только Небу известно, кто положит ей конец».

Темы зимнего семестра: История греческой литературы (заключение); Антикварные предметы религиозного культа у греков. Якоб Буркхардт о Ницше: «Такого учителя уже не будет у базельцев». Знакомство с Петером Гастом, приехавшим в Базель из Лейпцига послушать лекции Ницше. Чтение «Психологических наблюдений» П. Рэ. Работа над четвёртым «Несвоевременным» («Рихард Вагнер в Байрейте» вместо предполагаемого «Мы филологи»). К концу года резкое ухудшение здоровья.

1876 В первых числах января освобождение по болезни от преподавания в Педагогиуме (с февраля и в университете). Из письма к Э. Роде от 18 февраля: «Мои головные боли усиливаются от лекций, я не могу ни читать, ни писать». 6 марта поездка с Герсдорфом на Женевское озеро. Знакомство с женевским дирижером Гуго фон Зенгером; слушает Берлиоза, посещает дом Вольтера в Фернее. 11 апреля делает предложение Матильде Трампедах (впоследствии третьей жене Г. фон Зенгера), с которой был знаком всего несколько часов. В середине апреля возвращается в Базель. Приглашение от М. фон Мейзенбуг провести с ней и Альбертом Бреннером (студент и друг Ницше) отпуск на Адриатическом море; базельская учебная коллегия предоставляет Ницше годовой отпуск с октября 1876 по октябрь 1877 г. Темы летнего семестра: Доплатоновские философы; О жизни и учении Платона (по семинару: Гесиод). В начале июля выход в свет четвёртого «Несвоевременного». Открытка Вагнера: «Друг! Ваша книга невероятна! — Откуда только у Вас такой опыт обо мне? — Приезжайте скорее и приучите себя на репетициях к впечатлениям!» 23 июля Ницше в Байрейте. Резкое ухудшение здоровья. «Бегство» на неделю (с 6 по 12 августа) в Клингенбрунн. С 12 августа, уступая уговорам сестры, возвращается в Байрейт и присутствует на первом торжественном исполнении «Золота Рейна». 27 августа с Э. Шюре и П. Рэ возвращается в Базель. Начало работы над афоризмами к «Человеческому, слишком человеческому».

В конце октября отъезд в Сорренто. Встреча с Р. и К. Вагнер, отдыхающими в Сорренто. 6 ноября известие о смерти Ричля. Ницше глубоко потрясён. Из письма к Козиме Вагнер от 19 декабря: «Почти каждую ночь я общаюсь во сне с давно забытым человеком, прежде же всего с умершим. Детские и ученические годы полностью оживают во мне».

1877 Жизнь вчетвером (с М. фон Мейзенбуг, П. Рэ и А. Бреннером) в Сорренто на вилле Рубиначчи. Совместные чтения, в числе книг: Вольтер, Дидро, Буркхардт, Ранке, Фукидид, Геродот, Лопе де Вега, Кальдерон, Сервантес, Морето, Мишле, Доде, Руффини, Тургенев, Ш. де Ремюза, Ренан, Новый Завет, Герцен, Майнлендер, Шпир. Работа над «Человеческим, слишком человеческим». Снова резкое ухудшение состояния. Различные планы женитьбы под уговорами врачей и родных; М. фон Мейзенбуг берётся устроить это самым достойным образом. «Меня убеждают здесь в отношении Наталии Герцен… Но и ей 30 лет, было бы лучше, будь она на 12 лет моложе. Вообще-то мне вполне подходит её характер и ум» (сестре, 31 марта). С середины мая до сентября лечение на швейцарских курортах (Рагаз, Розенлаумбад, Люцерн). Знакомство и дружба с Отто Эйзером, врачом и вагнерианцем.

В первых числах сентября Ницше возвращается в Базель и с октября возобновляет лекции. Тема зимнего семестра: Религиозные антикварные предметы греков (по семинару: Эсхил, «Хоэфоры»). Просьба о продлении отпуска в Педагогиуме удовлетворяется до Пасхи 1878 г. Дальнейшее сближение с П. Рэ.

1878 3 января Ницше получает от Вагнера текст «Парсифаля». «Больше Листа, чем Вагнера, дух Контрреформации» (Р. фон Зейдлицу, 4 января). С начала марта гидротерапевтический курс лечения в Баден-Бадене. 7 марта Ницше полностью освобождается от преподавательской нагрузки в Педагогиуме, но продолжает университетский курс. Темы летнего семестра: Гесиод, «Труды и дни»; Платон, «Апология Сократа» (зимой: Греческие лирики; Введение в платоноведение; Фукидид). В конце апреля выход в свет «Человеческого, слишком человеческого». Из письма Козимы Вагнер к Марии фон Шлейниц: «Я не читала книгу Ницше. Беглого перелистывания и ряда выразительных фраз было мне вполне достаточно, чтобы отложить её ad acta. В авторе завершился процесс, становление которого я наблюдала уже давно, борясь с ним в меру своих незначительных сил. Многое содействовало возникновению этой прискорбной книги! Напоследок подступился ещё и Израиль в образе некоего д-ра Рэ, весьма гладкого, весьма холодного, казалось бы, совершенно увлечённого и порабощённого Ницше, на деле же перехитрившего его, — в миниатюре связь Иудеи с Германией…» В августовском номере «Байрейтских листков» статья Вагнера «Публика и популярность», содержащая (впрочем, без упоминания имени) резкие нападки на Ницше. «Вчера читал злобные, почти мстительные страницы Вагнера, направленные против меня. Боже, какая неуклюжая полемика!» (издателю Шмейцнеру, 3 сентября). Осенью резкое ухудшение здоровья; работа урывками над «Смешанными мнениями и изречениями».

1879 С начала года почти каждодневные приступы болезни, сопровождающиеся непрерывной рвотой. В середине марта выход в свет «Смешанных мнений и изречений». Кратковременное и безуспешное лечение в Женеве. «Моё состояние — преддверие ада и ничем не отличается от состояния истязуемого животного» (Паулю Рэ, 23 апреля). «Приступы за приступами… До сих пор никакой возможности читать лекции. Шисс вчера снова констатировал значительное ослабление зрения» (матери и сестре, 25 апреля). К Пасхе распродано только 120 экземпляров «Человеческого, слишком человеческого». 2 мая обращается к регирунгс-президенту Базеля с просьбой об отставке по состоянию здоровья. Просьба удовлетворена 14 июня с назначением ежегодной пенсии в 3000 франков. Прощание с Базелем и начало скитальческой жизни. В конце июня первое посещение Верхнего Энгадина (Сильс-Мария): «Мне кажется, будто я очутился в обетованной земле» (сестре, 24 июня). Летний маршрут; замок Бремгартен под Берном, Цюрих, Визен у Давоса, Санкт-Мориц. С 20 сентября и до конца года в Наумбурге. Работа над «Странником и его тенью». Круг чтения: Лермонтов, Маколей, Мёзер, Песталоцци, Гоголь, Брет Гарт, Марк Твен, Эдгар По. К концу октября распространяются слухи о смерти Ницше. Из письма М. фон Мейзенбуг Р. фон Зейдлицу от 30 октября: «Верно ли полученное мною из третьих рук известие о смерти Ницше? Меня это глубоко опечалило, и всё-таки, если это правда, то я радуюсь его избавлению: ведь излечиться он не мог и его состояние было мукой. Жаль лишь, что он ушёл из жизни с этой книгой».

В декабре выход в свет «Странника и его тени». Резкое ухудшение здоровья: «Моё состояние внушает страх и тревогу, как никогда ещё. Я не понимаю, как мне удалось пережить последние 4 недели» (Марии Баумгартнер, 28 декабря). «Состояние было ужасно, последний припадок сопровождался трёхдневной рвотой, вчера — подозрительно долгий обморок» (Овербеку, 28 декабря). «На мне лежит тяжкое-тяжкое бремя. За истекший год у меня было 118 тяжёлых приступов» (сестре, 29 декабря).

1880 10 февраля Ницше выезжает из Наумбурга в Рива дель Гарда, где встречается с П. Гастом. В середине марта отправляется с Гастом в Венецию. «Жизнь протекает весьма устроенно, я, пожалуй, останусь здесь на лето. Кёзелиц (Петер Гаст. — К. С.) читает мне вслух, он приходит в четверть третьего и вечером в половине восьмого, каждый раз от одного до полутора часов» (матери и сестре, 2 апреля). Круг чтения: «Бабье лето» А. Штифтера, Г. Спенсер, Д. Ст. Милль; богословские книги, в числе которых — «Христианство» Ф. Овербека, «Антропология Павла» Г. Людемана и «Христианство Юстина Мученика» М. фон Энгельгардта.

В начале июля отправляется в Мариенбад. «Наверное, со времен Гёте здесь не было ещё такого напряжения мысли, и даже Гёте не приходилось обдумывать столь принципиальные вещи — я далеко превзошёл самого себя» (П. Гасту, 20 августа). Читает Мериме, Сент-Бёва, Стендаля, Паскаля, Эмерсона. В первых числах сентября снова в Наумбурге. 8 октября через Франкфурт, Гейдельберг, Базель, Локарно отправляется в местечко Стреза у Лага Мадж оре, откуда в середине ноября выезжает в Геную. Работа над «Утренней зарёй». «Теперь моё сочинительство полностью нацелено на то, чтобы добиться идеального мансардного одиночества, в котором все необходимые и простейшие требования моей натуры, воспитанные во мне множеством страданий, получат свои права» (Овербеку, в ноябре).

1881 25 января рукопись «Утренней зари» отсылается П. Гасту с просьбой переписать её набело. Из письма Гаста Ц. Гуненбауэр: «Попробуй-ка, милая Цецилия, переписать за одну неделю книгу в 200 с лишним страниц, к тому же с почти непрочитываемой рукописи почти слепого человека, и скажи мне тогда, мучают ли тебя головные боли или нет». В своей книге «К ориентированию в бисмарковской эре» Бруно Бауэр называет Ницше «немецким Монтенем, Паскалем и Дидро». Реплика Ницше: «Как мало точности в этой похвале, следовательно: как мало похвалы!» В конце апреля покидает Геную и направляется с П. Гастом в местечко Рекоаро близ Венеции. Работа над корректурой «Утренней зари».

4 июля — первая остановка в Сильс-Мария. «Я не знаю ничего более сообразного моей природе, чем этот кусочек высшей земли» (Овербеку, 23 июля). Читает присланный Овербеком том Куно Фишера о Спинозе. «Я изумлён, потрясён! У меня есть предшественник — и какой!» (Овербеку, 30 июля). Усиленные занятия естествознанием. Первые наброски мыслей о «вечном возвращении». С начала осени снова резкое ухудшение здоровья. «Sum in puncto desperationis. Dolor vincit vitam voluntatemque» (Дошёл до точки отчаяния. Боль побеждает волю к жизни. Овербеку, 18 сентября). С 1 октября опять в Генуе, где в ноябре впервые слушает «Кармен» Бизе. «Ура! Друг! Вновь узнал нечто хорошее: оперу Франсуа (? — К. С.) Бизе (кто это?) Кармен» (Гасту, 5 декабря). С середины декабря начинает работу над продолжением «Утренней зари» (будущей «Весёлой наукой»).

1882 Некоторое улучшение состояния. П. Рэ посещает Ницше в Генуе в феврале. 29 марта Ницше отплывает на парусном торговом судне из Генуи в Мессину, где остаётся до 20 апреля. После этого по приглашению М. фон Мейзенбуг и П. Рэ приезжает в Рим, где знакомится с Лу фон Саломэ, дочерью петербургского генерала и почитательницей книг Ницше. «Лу — дочь русского генерала, и ей 20 лет; она проницательна, как орёл, и отважна, как лев, и при всём том, однако, слишком девочка и дитя, которому, должно быть, не суждено долго жить» (Гасту, 13 июля). — (Лу Андреас-Саломэ умерла в возрасте 76 лет.) Ницше и Рэ, влюблённые в Лу, решают втроём изучать естественные науки; отказ Лу на предложение Ницше выйти за него замуж. Путешествие с Рэ, Лу фон Саломэ и её матерью в Орту. С 8 по 13 мая посещает в Базеле Овербека. 13 мая снова с Лу и Рэ в Люцерне (сохранилась общая фотография). Новое (снова отклонённое) предложение Лу о браке. Посещение Трибшена. С 18 мая в Наумбурге. Пишет стихотворный цикл «Идиллии из Мессины» и дорабатывает «Весёлую науку». С 25 июня по 27 августа в Таутенбурге. Знакомство Лу фон Саломэ с Элизабет Ницше; ужас сестры перед «совершенной аморальностью» подруги брата, в которой она увидела «персонифицированную философию» своего брата. С этого момента начинается мучительное плетение интриг с целью опорочить Лу в глазах брата: она-де связана с Рэ, она-де издевается над Ницше и выставляет его в смешном свете и т. д. — эффективный максимум этих интриг в скором времени сказывается на Ницше пугающе-серьёзным образом: вплоть до мыслей о самоубийстве и прямого разрыва с Лу и Рэ (впрочем, также и временного разрыва с сестрой и матерью); во всяком случае их оказывается вполне достаточно, чтобы вконец исказить и без того сложные отношения философа со своей «персонифицированной» (в сомнительно-фрейдистском женском образе) философией. Вот как будут выглядеть эти отношения в оценке Лу из ретроспективы 1913 г. «Поскольку жестокие люди являются всегда и мазохистами, целое связано с определённого рода бисексуальностью. И в этом сокрыт глубокий смысл. Первый, с кем я в жизни обсуждала эту тему, был Ницше (этот садомазохист в отношении самого себя). И я знаю, что после этого мы не решались больше видеться друг с другом» (Lou Andreas-Salome. In der Schule bei Freud. Zurich, 1958. S. 155 f.).

В последних числах августа выход в свет «Весёлой науки». Десятидневная остановка в Наумбурге; музыкальная композиция «Гимн к жизни» на слова стихотворения Лу фон Саломэ. Письмо от матери, где она, обеспокоенная возможной женитьбой сына на «непристойной особе», называет его «позором могилы его отца». С 7 сентября по 15 ноября в Лейпциге. Последняя встреча с Лу и Рэ. Конец года в Рапалло. Разрыв письменных отношений с матерью и сестрой. Резкое ухудшение здоровья.

Список литературы

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями: