Месяц: Сентябрь 2018

Приоритеты мировой науки:

эксперимент и научная дискуссия

Материалы VIII международной научной конференции

Северный Чарльстон, Южная Каролина, США

17-18 июня 2015 года

Часть 2. Общественные и гуманитарные науки

The priorities of the world science:

experiments and scientific debate

Proceedings of the VIII International scientific conference

North Charleston, SC, USA

17-18 June 2015

Part II. Social and Humanitarian Sciences

CreateSpace

North Charleston

2015

УДК 001.08

ББК 10

«Приоритеты мировой науки: эксперимент и научная дискуссия»: Материалы VIII международной научной конференции 17-18 июня 2015 г. — Часть 2. Общественные и гуманитарные науки. – North Charleston, SC, USA: CreateSpace, 2015. — 200 с.

«The priorities of the world science: experiments and scientific debate»: Proceedings of the VIII International scientific conference 17-18 June 2015. – Part II. Social and Humanitarian Sciences. — North Charleston, SC, USA: CreateSpace, 2015. – 200 р.

В материалах конференции обсуждаются проблемы различных областей современной науки. Сборник представляет интерес для учёных различных исследовательских направлений, преподавателей, студентов, аспирантов – для всех, кто интересуется развитием современной науки.

Все статьи представлены в авторской редакции.

The materials of the conference have presented the results of the latest research in various fields of science. The collection is of interest to researchers, graduate students, doctoral candidates, teachers, students — for anyone interested in the latest trends of the world of science.

All articlesare presentedin theauthor’s edition.

ISBN-13: 978-1515019855

ISBN-10: 1515019853

Your book has been assigned a CreateSpace ISBN.

@ Авторы научных статей, 2015

@ Научно-издательский центр «Открытие», 2015

@ Authors, 2015

@ Scientific Publishing Center «Discovery», 2015

Воронежский государственный педагогический институт, Воронеж

Современное общество непрерывно развивается, изменяется, вследствие чего возникнает большое количество проблем и вопросов, исследуемых наукой. К одной из таких проблем относится феномен повседневности. В настоящее время «повседневность является предметом целого комплекса научных дисциплин: социологии, психологии, психиатрии, лингвистики, теории искусства, теории литературы и, наконец, философии» [Борсяков:www.vspu.ac.ru/text/povsednevnost]. Существует несколько определений названного понятия. В «Толковом словаре русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой слово «повседневность» в первом значении имеет отсылку к слову «повседневный», которое определяется как «осуществляемый изо дня в день, всегда», а во втором – означает «повседневный быт, бытовая сторона жизни» и в этом смысле является близким понятию «быт» («жизненный уклад, повседневная жизнь») [Ожегов и Шведова: 66, 529] . В «Толковом словаре русского языка» Д.Н. Ушакова «повседневный» — это «ежедневный, постоянный, обычный» [http://www.dict.t-mm.ru/all/povcednevnyij.html]. В философском аспекте под повседневностью понимается «целостный социокультурный жизненный мир,  предстающий в функционировании общества как «естественное», самоочевидное условие человеческой жизнедеятельности» [Малахов, Филатов]. Это «базисная сфера реальности «жизненного мира»» [Смирнова: 133]. Наиболее корректным, на наш взгляд, представляется определение, согласно которому повседневностью называют «природно-телесное и лично-общественное бытие/поведение человека, необходимую предпосылку и общий компонент всех остальных форм людской жизнедеятельности» [Касавин,Щавелев:22].

Очевидно, что повседневность включает в себя образ жизни человека (трудовая деятельность, отдых, сфера быта, его личные переживания) и отражает происходящие в обществе процессы. Подобное философское понимание повседневности предполагает её тесную связь с окружающей человека языковой средой. В русском языке отражается нынешняя повседневность, одними из черт которой являются, с одной стороны, предъявляемые человеку высокие требования (профессионализм, высокая работоспособность, культура речи и др.), а с другой – нежелание современных носителей русского языка выходить за рамки привычного и отсутствие стремления повысить уровень культуры речи. Как известно, в настоящее время языковая ситуация в России характеризуется такими негативными тенденциями, как сильное воздействие на русский язык иноязычных заимствований, резкое снижение культуры речи, «проявляющееся в её огрублении и жаргонизации,… в массовых нарушениях норм литературного словоупотребления», в том числе норм стилистических, и «приводящее к размыванию границ русского литературного языка» и др. [Загоровская:9,11]. По наблюдениям исследователей, на современном этапе развития русского языка во всех сферах общения отмечается повышенная частотность употребления «различных разрядов просторечной, в том числе грубо-просторечной, и инвективной лексики (разбазарить,…паскудство), а также лексики жаргонной (балдеть, разборка…)» [Загоровская: 21]. При этом повышенной функциональной значимостью среди перечисленных элементов обладают «словесные единицы молодёжного, уголовного и лагерного жаргонов (…отмыть, крыша, тусовка…), а также слова из двух новых социальных диалектов – жаргона коммерсантов и компьютерного жаргона (челнок, … моник — монитор)» [там же]. Учёные указывают, что следствием частотного употребления «жаргонизмов различного происхождения в современном русском языке» становится «переход целого ряда жаргонизмов в литературный язык и их фиксация в современных словарях в качестве разговорных слов русского литературного языка (беспредел, бомж, афганец)» [Загоровская: 9]. Представляется очевидным, что одной из причин названных тенденций современной языковой ситуации в России являются общественные изменения. Как отмечается в научной литературе, «демократизация российского общества…свобода слова, понятая буквально, в том числе и как свобода от любых языковых и морально-этических запретов, стали причиной резкого снижения… культуры речи в целом» [Загоровская: 16]. В связи с этим в современном социуме формируются такие «оценки некоторых языковых фактов и процессов», при которых «то, что раньше считалось принадлежностью социально непристижной среды (преступной, мафиозной, просто малокультурной), начинает приобретать «права гражданства» наряду с традиционными средствами литературного языка» [Крысин: 14,15]. Думается, что в результате повышенной частотности употребления сниженные элементы русского языка становятся «повседневными», а это указывает на кризисное состояние общества, в котором носители языка не имеют чёткого представления о стилистических характеристиках слова. Стилистические характеристики словесных знаков, по определению О.В. Загоровской, включают в себя «дополнительную к лексическому значению слова информацию о преимущественной сфере употребления слова и принадлежности к той или иной форме существования русского национального языка (литературному языку, диалектам, просторечию, жаргонам); об отнесенности языкового знака к функциональной разновидности литературного языка (научному, официально-деловому, публицистическому стилю, языку художественной литературы или разговорной речи); об отнесенности к тому или иному временному или экспрессивному разряду языковых средств (явлениям устаревшим или современным, новым; высоким, торжественным или сниженным)». В соответствии с характером передаваемой информации разграничиваются два типа стилистической окраски: функционально-стилистическая и экспрессивно-стилистическая. Функционально-стилистическая окраска соответствует первым двум из приведенных выше стилистических характеристик словесных знаков; экспрессивно-стилистическая окраска соответствует третьей из приведенных стилистических характеристик слов [ Русский язык и культура речи. Нормы русского литературного языка: 46-47]. В современных словарях русского языка стилистические характеристики слов отражены непоследовательно. Ученые отмечают, что «почти в каждом толковом словаре используется своя система словарных помет, иногда существенно отличающаяся от системы словарных помет в других толковых словарях [Емельянова: 685]. Для определения того, как стилистические характеристики словесных знаков представлены в языковом сознании носителей языка нами был проведён психолингвистический эксперимент на основе анкетирования испытуемых. С этой целью было отобрано 50 слов, имеющих в толковых словарях русского языка различные, но достаточно яркие функционально-стилистические и экспрессивно-стилистические пометы книжн., спец., высок., разг., прост., жарг. и др. Среди отобранных лексических единиц были представлены слова разных частей речи и тематических групп: характеризующие человека (боров, бугай в переносном значении), называющие какие-либо предметы (бандура, безделушка) и действия (брехать, бесстыдничать), признаки и качества (благожелательный, безмозглый), абстрактные понятия (антиномия, бракосочетание) и т.п. Опрошенными выступали студенты-филологи 4 и частично 1 курсов, работники сферы здравоохранения, студенты торгово-экономического университета, учащиеся средней школы. Среди участников были люди мужского и женского пола, в возрасте от 15 до 34 лет, один человек 66 лет. Всего в эксперименте участвовало около ста человек. Им предлагалось выполнить два задания: первое – определить функционально-стилистическую характеристику слова, т.е. указать, является ли слово литературным (книжным, разговорным литературным, стилистически нейтральным), просторечным, жаргонным; второе – охарактеризовать слово с точки зрения экспрессивно-стилистической окраски, т.е. указать, является ли слово высоким, сниженным или экспрессивно-стилистически нейтральным; имеет ли оно положительную или отрицательную эмоциональную окраску. Анализ результатов проведенного эксперимента показал, что наибольшие трудности у испытуемых вызывает определение функционально-стилистической окраски словесного знака. Так, например, некоторые из испытуемых слова алкаш, амбал, баба, бабки, барахло, балда, балдеть, брехать, бугай, относящиеся по данным современных словарей к нелитературным просторечным, определяли как литературные, т.е. допустимые в речи образованных людей. Некоторые опрошенные относили слово былой к разряду разговорной, а иногда и просторечной лексики. Кроме того, школьники часто не разграничивают просторечные и жаргонные характеристики словесных единиц. Например, слова «алкаш», «амбал», «бугай», «боров», «бормотуха», «бомба», «бурда» многие учащиеся определяли как жаргонные, иногда в эту группу попадало и слово «бурёнка». В определении экспрессивно-стилистических характеристик лексических единиц информанты не всегда видели сниженность слов, в том числе таких, например, как брехать, бормотуха, барыга, бабки. Думается, что выявленные в ходе эксперимента особенности отражения стилистических характеристик слов в сознании современных носителей русского языка объсняются несколькими причинами. В первую очередь необходимо отметить, что само понятие стилистических характеристик словесных знаков для большинства носителей языка оказывается неясным, размытым. Другой причиной названного явления служит незнание стилистических норм современного русского литературного языка. Кроме того, в обществе отсутствует внимательное отношение к слову, несмотря на существующие во различных сферах деятельности требования речевой культуры. Провозглашение свободы в социально-политической, экономической и других сферах жизни во многом привело к размыванию границ русского литературного языка в сознании говорящих. Широкому употреблению просторечной, жаргонной и инвективной лексики способствует также деятельность современных СМИ. Таким образом, нынешняя повседневность как форма бытия испытывает влияние общественных процессов (либерализация, свобода слова, ослабление этических запретов, агрессивность в общении) и находит отражение в языке, на данном этапе развития которого отмечается повсеместное огрубление.

Литература.

1.Борсяков Ю.И. Философские основания феномена повседневности. (www.vspu.ac.ru/text/povsednevnost). Дата обращения 11.10.2010. 2.Емельянова О.Н. Стилистическая помета // Культура русской речи: Энциклопедический словарь-справочник / Под ред. Л.Ю. Иванова, А.П. Сковородникова, Е.Н. Ширяева и др. – М.: Флинта: Наука, 2003. 3.Загоровская О.В. О статусе русского языка и о положении учителя-словесника в современной России // Русский язык и учитель-словесник в современной России [Текст]: материалы VII Международной научно-методической конференции (Круглый стол). Воронеж, 2008 г. / Под ред. проф. О.В. Загоровской. – Воронеж: Научная книга, 2009. 4.Загоровская О.В. Основные направления развития лексики русского языка на рубеже XX-XXI веков // Проблемы русистики на рубеже XX-XXI вв.: Сборник научных трудов. – Воронеж, 2001. 5.Загоровская О.В. Русский язык в начале третьего тысячелетия: состояние и перспективы развития // Проблемы изучения живого русского слова на рубеже тысячелетий: Материалы II Всероссийской научно-практической конференции. – Ч.I. – Воронеж: Воронежский государственный педагогический университет, 2003. 6.Касавин И.Т., Щавелев С.П. Анализ повседневности.   М., 2004. (www.vspu.ac.ru/text/povsednevnost). Дата обращения 11.10.2010. 7.Крысин Л.П. Активные процессы в литературном языке // Современный русский язык: Активные процессы на рубеже XX – XXI веков / Ин-т рус. яз. им. В.В. Виноградова РАН. – М.: Языки славянских культур, 2008. 8.Малахов В., Филатов В. Современная западная философия: Словарь, 1998. (http://terme.ru/dictionary/189/word/%CF%CE%C2%D1%C5%C4%CD%C5%C2%CD%CE%D1%D2%DC). Дата обращения 11.10.2010. 9.Ожегов С.И. и Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений / Российская академия наук. Институт русского языка им. В.В.Виноградова. – М.: ООО «ИТИ Технологии», 2008. 10.Русский язык и культура речи. Нормы русского литературного языка: Учебное пособие / Под ред. проф. О.В.Загоровской. – Воронеж: Издательство «Научная книга», 2005.

11.Смирнова Н. Классическая парадигма социального знания и опыт феноменологической альтернативы // Общественные науки и современность.- 1995.- № 4.). (http://www.onlinedics.ru/slovar/fil/r/povsednevnost.html). Дата обращения 11.10.2010. 12.Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. (http://www.dict.t-mm.ru/all/povcednevnyij.html). Дата обращения 11.10.2010.

Причинность в обыденном сознании и в социологическом объяснении: контуры нового исследовательского подхода

Исследования обыденного сознания и основанного на здравом смысле повседневного восприятия в социологии имеют достаточно давнюю традицию. У её истоков стоят, в частности, марксистская теория идеологии, исследования примитивных классификаций Э. Дюркгейма и М. Мосса феноменологическая социология и, конечно, обширная традиция эмпирического анализа социальных установок, социальных представлений и мнений. Парадоксальным образом, однако, эти ранние идеи и исследовательские подходы, хотя и привлекли внимание к роли, которую играет «наивное», т.е. неспециализированное знание в устройстве социального мира, не привели к возникновению среди социологов устойчивого интереса к исследованию собственных источников и познавательного содержания такого знания. В частности, в социологии не сформировалась общепризнанная методология исследования социального знания как совокупности взаимосвязанных эмпирически обоснованных убеждений, а также имплицитных, или «народных», социологических и психологических теорий, объясняющих наблюдаемые обычными людьми социальные взаимосвязи и закономерности в терминах воспринимаемых причин и следствий.

Наивное знание и имплицитные теории нередко фигурировали в качестве конечных объяснительных принципов в различных социологических концепциях (как, например, коллективные представления или стереотипы, изучавшиеся преимущественно с точки зрения их эффектов и влияния на специфические установки и поведение), не становясь, однако, предметом автономного исследовательского интереса методологов. (В качестве исключения можно было бы рассматривать исследовательскую программу этнометодологии, однако радикализм её основных положений превращал разрабатываемые этнометодологами экспериментальные приёмы выявления имплицитных предположений о социальном порядке, на которые опираются участники социального взаимодействия, преимущественно в средства подрыва теоретического «мейнстрима» и эффектные демонстрации, тем самым отказывая этим приёмам и получаемым с их помощью результатам в самостоятельной ценности.)

Исследования установок в социологии — это, прежде всего, исследования обобщенного эмоционального отношения или поведенческой готовности, направленных на индивидов, группы или ситуации. В этих исследованиях мало внимания уделяется тем верованиям и убеждениям, которые детерминируют и, по крайней мере, в глазах своих носителей, рационализируют их оценки и поступки. Исследовательский интерес к эмоциональным и поведенческим аспектам установок как к предполагаемым «конечным предикторам» социального взаимодействия, политического выбора или покупательского поведения нередко вытесняет из поля нашего внимания более фундаментальные когнитивные аспекты установок. Мы чаще спрашиваем респондентов, как они относятся к буддизму, правым политикам или телевизионным сериалам (либо как они действуют по отношению к ним в соответствующих контекстах), нежели о том, какие черты этих объектов установки имеют, с точки зрения респондентов, причины и следствия, объясняющие декларируемое отношение или поведение.

Обыденное, неспециализированное знание о мире, как дескриптивное, так и объяснительное, редко становится предметом самостоятельного интереса социологов. Чаще всего интерес к нему сводится к реконструированным исследователями упрощенным объяснительным моделям. Например, гипотетический, но вполне узнаваемый вывод о том, что «респонденты негативно относятся к экономической программе правых партий, поскольку большинство из них согласны с тем, что государство должно играть ведущую роль в экономике», отражает скорее постулированную исследователями причинную взаимосвязь между осведомленностью респондентов о научной концепции экономического либерализма и их политическими предпочтениями, нежели собственные «народные» теории респондентов относительно роли современных государств в хозяйственной жизни и импликации этих теорий для их политических установок.

Сходным образом, исследования семантических пространств, пространств восприятия и индивидуальных систем значений, уже несколько десятилетий используемые для выявления глубинных оснований категоризации социальных объектов и символов, позволяют обнаружить латентные переменные, определяющие воспринимаемую близость или сходство этих объектов или символов, но не дают оснований для выводов о существующих причинно-следственных взаимосвязях между явными и латентными переменными-признаками,

Вместе с тем развитие когнитивной науки в последние несколько десятилетий привело к пониманию фундаментальной роли «наивного» знания о мире не только в генезисе сложных структур убеждений и высших уровней семантической обработки. В исследованиях памяти, обучения, когнитивного развития, понимания языка всё более широкое признание получает «основанный на теории» (theory-based) взгляд на концептуальные репрезентации, т.е. представление о том, что решение людьми задач на классификацию, образование понятий или понимание языка основано на их имплицитном знании о мире, на интуитивных теориях, состоящих из взаимосвязанных убеждений о природе разного рода явлений и процессов. Особое место среди такого рода имплицитных знаний занимает знание причинных закономерностей [1; 2].

Особый статус неявных «причинных теорий», отражающих существенные, с точки зрения обычного человека, взаимосвязи между событиями и процессами в реальном мире, связан с их очевидной незаменимостью не только для описания и объяснения того, как устроен физический или, скажем, социальный мир, но и для способности человека предсказывать внешние события и влиять на них. В частности, исследования таких простейших форм концептуальной репрезентации как категоризация повседневных объектов, позволили продемонстрировать важность причинно-следственных связей между признаками, входящими в одну категорию. В частности, было показано, что при категоризации так наз. «естественных видов» (биологических видов, химических соединений и т.п.), определяя членство очередного объекта-примера в категории, люди руководствуются не простым «списком признаков», а некоторой их иерархией, учитывающей с большим весом причинно связанные признаки [3].

В самое последнее время были получены серьёзные свидетельства в пользу так наз. «теории причинной модели», описывающей интуитивное знание людей о категориальной принадлежности объектов как причинную модель, в которой признаки (свойства) каждой категории объектов связаны с помощью некоторого причинного механизма [1; 4]. Так, если воспользоваться упрощённым примером, знание свойств категории птицы в первую очередь включает свойства, связанные причинными механизмами: «имеют крылья, имеют небольшие размеры, летают, гнездятся на деревьях». Т.е. структура ключевых признаков данной категории подразумевает наличие причинных связей между свойствами иметь крылья, летать, строить гнезда на деревьях и т.д. (естественно, маргинальные примеры категории, скажем, пингвины в нашем случае, будут не столь однозначно оцениваться в качестве типичных птиц в силу отсутствия некоторых причинно-связанных свойств). Эта же модель может быть распространена на артефакты, подобные товарам, социальным идентичностям или политическим репутациям: и в этих случаях существенными условиями уверенного отнесения к категории будет наличие набора свойств, связанных некоторым причинным механизмом.¹ В более сложных экспериментах были показаны преимущества «теории причинной модели» (в сравнении с более ранними теориями концептуальной репрезентации) для объяснения процессов научения понятиям, приобретения неспециализированных знаний в разных предметных областях.

Причинные отношения между входящими в категорию признаками, согласно «теории причинной модели», отвечают обычным условиям каузальной асимметрии, причинной достаточности и т.п., используемым в научных (нормативных) причинных моделях, которые широко применяются при моделировании причинного вывода в системах искусственного интеллекта и в прикладной статистике. Построение направленных графов, отражающих прямые и косвенные причинные влияния, и проверка причинных моделей на статистических данных — активно развивающаяся в последние два десятилетия область методологии социальных наук [5; 6; 7]. Аппарат разработанных в этой области нормативных моделей причинного вывода уже доказал свою пригодность для репрезентации причинных моделей, используемых обычными людьми в их повседневных, основанных на здравом смысле суждениях, и для спецификации причинных моделей, включенных в «наивное» знание [1; 8].

Быстрый прогресс в понимании роли обыденного причинного знания о мире в когнитивной науке и развитие методов его изучения пока не привели к сопоставимым изменениям в социологическом подходе к исследованию обыденного сознания и «здравого смысла» социальных акторов. Что же препятствует более широкому применению идей причинного моделирования и анализа структур неявного социального знания в социологии? Не претендуя на исчерпывающий ответ, можно указать по крайней мере на два препятствия на пути более широкого социологического изучения роли «народной социологии» и интуитивных причинных объяснений в социальной перцепции, в динамике установок и т.д. Одно из этих препятствий носит характер «эндемичного» для социологии фундаментального теоретического предположения, истоки которого лежат в классической социологической традиции. Далее в этой статье мы постараемся показать, что это предположение в свете современного научного знания может считаться ошибочным. Второе препятствие носит методический характер и связано с техническими трудностями экспериментирования в социологии, которые традиционно рассматриваются в качестве неизбежных. Эти трудности, как я постараюсь вкратце показать далее, во многом снимаются новыми подходами к реализации факторных экспериментальных планов, применимыми в массовых исследованиях установок и, шире, обыденного сознания.

Под фундаментальным теоретическим предположением или, в свете того, что будет сказано ниже, теоретическим предрассудком, я подразумеваю восходящее к Дюркгейму убеждение социологов в том, что абстрактные категории причинности, подобно категориям пространства и времени, находятся «в тесной связи с социальной организацией» и являются не столько фундаментальными понятиями разума или элементами логических операций, сколько коллективными представлениями, генезис которых может быть объяснен только социологически [9]. Иными словами, социологи склонны, вслед за Дюркгеймом, считать, что ментальные категории причинности, а также числа, пространства, времени и некоторые другие имеют социальное происхождение, т.е. являются социально детерминированными и надындивидуальными коллективными представлениями, которые не столько определяют фундаментальные категории познания (в том числе, социального познания), сколько сами требуют объяснения посредством социологических категорий и социальных классификаций (отсюда частный тезис о том, что «классификация вещей воспроизводит классификацию людей»). Однако исследования познавательного развития детей и младенцев, особенно интенсивно развивавшиеся в последние десятилетия, позволяют уверенно утверждать, что в своей общей форме это теоретическое предположение неверно (обзор работ, имеющих отношение к дюркгеймовской теории социального происхождения ментальных категорий можно найти, в частности, в работе [10]). Способности несоциализированных младенцев воспринимать пространственную удаленность и глубину были продемонстрированы ещё экспериментальных исследованиях 60-х годов прошлого столетия. Позднее с помощью остроумных методических приёмов были получены подтверждения того, что даже новорожденные способны ориентироваться в пространстве и координировать свои ощущения и двигательную активность по направлению к человеческому голосу. Не менее интересны результаты, связанные со способностью не знакомых ни с какими социальными классификациями младенцев различать лица и ориентироваться на количество предъявляемых предметов, однако особенно важны в контексте интересующей нас темы полученные в этих исследованиях эмпирические подтверждения способности полугодовалых младенцев выделять наблюдаемые причинно-следственные отношения и оценивать степень соизмеримости причинного воздействия и производимого им эффекта [11]. Эти результаты доказывают, что до всякой социализации очень маленькие дети и младенцы обладают элементарными категориями для восприятия причинности и простых количественных соотношений. Наша врожденная (хотя и поддающаяся развитию) способность выделять причинно-следственные связи на основе наблюдаемых статистических ассоциаций, строить непрофессиональные и не всегда осознаваемые причинные модели, учитывающие возможности множественности эффектов и ложной корреляции, представляет собой существенную объяснительную рамку, которую мы должны использовать в исследованиях социального восприятия, установок и общественного мнения, поскольку значительная часть нашего отношения к социальному миру выводима из нашего повседневного знания о нём. Это подтверждает точность давно предложенной Джорджем Келли метафоры «человека-с-улицы как ученого», основывающего свои оценки, установки и ожидания на своих хорошо структурированных, эмпирически проверяемых и специфицирующих причинные связи имплицитных теориях [12]. Социальные сравнения, оценки и установки, социетальная реакция обычных людей на разного рода социальные проблемы — от душевных болезней до религиозного экстремизма — в значительной мере определяется таким неявным каузальным знанием. Следовательно, нам нужно включить переменные, описывающие это знание, в наши объяснительные модели.

В качестве второго источника трудностей для социологических исследований обыденного знания о социальном мире выше упоминались также технические, сугубо методические трудности, с которыми сталкиваются попытки исследования причинных связей, включенных в «народную психологию», «народную социологию» и прочие имплицитные теории. В поисках лёгких путей для изучения трудных проблем социологи всё чаще поддаются соблазну сверхэксплуатации респондента. Конечно, мы можем навязать респонденту экспертную, по сути, роль информанта и прямо задать ему интересующие нас вопросы о том, каковы, например, его взгляды на причинную связь между образованием и статусом. Однако этот путь не более продуктивен, чем попытка исследовать законы стихосложения путем непосредственного опроса поэтов и их почитателей. Неформализованные данные, которые мы можем получить в такого рода интервью, будут не только подвержены всякого рода систематическим смещениям и не приспособлены к сопоставлению в компактной форме. Они станут результатом неоправданного увеличения когнитивной нагрузки на респондента и злоупотребления его мотивацией к сотрудничеству, поскольку фактически он будет выполнять нашу работу.

Для интересующих нас целей идеальным исследовательским планом мог бы стать лабораторный или тестовый эксперимент, широко используемый, в частности, для исследований процессов семантической категоризации, формирования понятий, «наивного» приписывания причинности и т.п. в психологии. Однако в социологии существуют хорошо известные ограничения на использование «чистых» экспериментальных планов, как по соображениям технической сложности обеспечения внешней и внутренней валидности результатов для социологических экспериментов, включающих в свои схемы множество независимых многоуровневых переменных, так и по причинам этических и методических проблем, которые возникают при манипулировании рядом значимых социально-демографических переменных (например, доход, этничность). Конечно, многие из этих трудностей преодолимы, но до недавнего времени социологам не удавалось совместить внешнюю валидность репрезентативных выборочных опросов с несомненной внутренней валидностью рандомизированного, многомерного (несколько независимых переменных), многоуровневого эксперимента. Однако ряд методических и технических инноваций последних двух-трёх десятилетий сделали возможной интеграцию эксперимента и масштабного (во многих случаях общенационального) социологического обследования. Эти инновации привели к тому, что некоторые авторы называют даже «новым экспериментальным стилем в исследованиях установок и социального восприятия» [13; 14] (неважно, идёт ли речь о прикладных исследованиях потребительских предпочтений или о политических ориентациях). Коротко охарактеризуем эти инновации.

Первой новацией, позволившей преодолеть ограничения на экспериментирование в массовых опросах, была новация «технологическая»: разработка и достаточно широкое внедрение компьютеризованного телефонного интервьюирования. Интерактивное компьютеризованное интервьюирование превратило тиражируемые бумажные вопросники с прилагаемыми для каждого варианта вопросника инструкциями для интервьюеров, в компьютерную программу, в которой каждому варьируемому фактору соответствует отдельный оператор. В момент опроса («применения») оператор случайным образом выбирает уровень каждого фактора (конкретное значение независимой переменной), воплощая практически любой по уровню сложности многофакторный эксперимент. План может быть сколь угодно сложным, но его реализация не потребует никаких усилий со стороны интервьюера и пройдет незамеченной со стороны респондента. В ходе одного интервью фактически может быть проведено более одного эксперимента, а поскольку рандомизация используется не только при приписывании разных факторов, но и «внутри» переменных – для приписывания уровней, то относительно уровней независимых переменных все условия эксперимента – «обработки» – будут ортогональны. Это во много раз увеличивает число степеней свободы при оценке статистической значимости результатов. Уже в 1990-е годы таким образом были получены значимые результаты в исследованиях расовых установок, отношения к безработным и т.п.

Второе ключевое событие в развитии экспериментального подхода к исследованиям установок, повседневного восприятия и имплицитных «причинных моделей» связано с разработкой и распространением в социальных науках метода «виньеток». В социологии развитие этого метода связывают, прежде всего, с именами П. Росси, К. Тёрмана, Дж. Миллера, А. Андерсона и др. «Виньетки» — специально созданные, часто вымышленные, описания социальных объектов, индивидов и ситуаций, составленные из отдельных, систематически варьируемых переменных-признаков. Эти варьируемые переменные и выступают в качестве экспериментальных факторов. Систематически варьируя факторы — потенциальные причины и следствия различных социальных установок и обыденных категоризаций (от, например, категоризации «душевная болезнь – норма» до субъективных детерминант риска в разного типа житейских ситуациях), мы можем выявлять субъективные модели причинно-следственных связей методом, который может быть легко реализован и в полевых квазиэкспериментах, и в массовых опросах.

Использование виньеток в социальной психологии и социологии, вероятно, восходит к применяемым в психодиагностике с 1940-х гг. так наз. рефрактерным методикам (термин Дж. Линдсея) косвенного измерения самоотношения, управляемой проекции и т.п. Общей идеей этих методик является предъявление испытуемым текстов, описывающих комбинации их собственных личностных черт, выявленных при помощи личностных опросников (либо противоположных черт) (см. [15]). В текстах-виньетках названные комбинации черт приписываются фиктивным личностям в форме их краткого «психологического портрета». Этот приём позволяет устранить влияние таких угрожающих валидности факторов, как социальная желательность, мотив экспертизы и др.

В социологии техника словесных описаний-виньеток, систематически варьирующих факторы, предположительно влияющие на восприятие, установки и мнения, применялась, по меньшей мере, со второй половины 1950-х. Так, ранняя работа Ш. Стар [16] была посвящена исследованию факторов, определяющих общественное восприятие психических болезней. Однако подлинный рывок в развитии техники виньеток посредством её внедрения в факторный экспериментальный подход к опросам общественного мнения был осуществлен в ряде работ П. Росси и его сотрудников (см., в частности: [17 и др.]. В частности, в конце 1980-х Тёрман, Лэм и Росси осуществили ещё одно исследование «народных» представлений о психических болезнях, где использовался факторный план со случайным отбором виньеток (140 опрошенных, по 50 случайно отобранных виньеток из 7000 для каждого опрошенного, зависимая переменная – субъективная оценка описанного в виньетке персонажа по шкале воспринимаемой степени душевного расстройства, независимые переменные – наблюдаемые психологические и поведенческие характеристика «героя» виньетки, его социально-демографические характеристики, наличие или отсутствие проблем с душевным здоровьем в прошлом) [13]. Анализ полученных в данном исследовании результатов позволил сделать ряд важных выводов, например, о большей значимости легко наблюдаемых «продуктивных» психотических симптомов в «народной» диагностике, т.е. в социетальной реакции на болезнь, в сравнении, например, с признаками депрессии, эмоциональной отстраненности и т.п.². Следует заметить, что техника виньеток может применяться и в не предполагающих сложной модели статистического анализа разведочных исследованиях, и для проведения систематического интервьюирования отдельных целевых групп. Например, в исследовании Дж. Ричмана и Д. Мерсера для этнографического изучения представлений медперсонала специализированных психиатрических клиник о границе между аморальным поведением, «злом как таковым» и психической болезнью, использовались профессиональные виньетки-«анамнезы» вымышленных больных, якобы проходивших психиатрическое лечение [18].

Некоторое количество экспериментальных и квазиэкспериментальных исследований обыденного восприятия и «народных» социологических теорий было проведено и под нашим руководством или при нашем участии в последние пять лет. Отдельные примеры виньеток для разного типа экспериментальных планов отражены в иллюстрациях к данной статье (см.: Приложение 1). Более подробное обсуждение подходов к анализу данных и полученных в этих и других исследованиях результатов, надеемся, будут представлены в дальнейших публикациях.

ЛИТЕРАТУРА

1. 
   Rehder B. Categorization as causal reasoning // Cognitive Science. Vol. 27. 2003. P. 709-748.
   

2. 
   Causal cognition: a multidisciplinary approach / Eds. Sperber D., Premack D. and Premack A.J. Oxford: Clarendon Press, 1995.
   

3. 
   Ahn W. Why are different features central for natural kinds and artifacts? The role of causal status in determining feature centrality // Cognition. Vol. 69. 1998. P. 135-178.
   

4. 
   Walldman M.R., Holyoak K.J. and Fratianne A. Causal models and the acquisition of category structure // Journal of Experimental Psychology: General. Vol. 12. 1995. P.181-206.
   

5. 
   Glymour C., Scheines R. Spirtes, P. and Kelly, K. Discovering causal structure: artificial intelligence, philosophy of science, and statistical modeling. San Diego, CA: Academic Press, 1987.
   

6. 
   Glymour, C. and G. Cooper. Causation, computation and discovery. Cambridge, Ma: MIT/AAAI Press, 1999.
   

7. 
   Pearl J. Causality: models, reasoning, and inference. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2000.
   

8. 
   Glymour, C. The mind’s arrows: Bayes nets and graphical causal models in psychology. Cambridge, Ma: MIT Press, 2001.
   

9. 
   Дюркгейм Э., Мосс М. О некоторых первобытных формах классификации. К исследованию коллективных представлений / Пер. с фр. А.Б. Гофмана // М. Мосс. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М.: Изд. «Восточная литература» РАН, 1996. С. 6-73.
   

10. 
    Bergesen A. J. Durkheim’s theory of mental categories: A review of the evidence // Annual review of Sociology. Vol. 30/ P. 395-408.
    

11. 
    Gopnik A., Meltzoff A.N., Kuhl P.K. The scientist in the crib: minds, brains and how children learn. New York: Morrow, 1999.
    

12. 
    Келли Дж. Теория личности. Психология личных конструктов. СПб.: Речь, 2000
    

13. 
    Thurman Q.S., Lam J., Rossi P. Sorting out the cockoo’s nest: a factorial survey approach to the study of popular conceptions of mental illness // The Sociological Quarterly. 1988 , Vol. 29. #4. P.565-588.
    

14. 
    Sniderman P.M., Grob D.B. Innovations in Experimental Design in Attitude Surveys. Annual Review of Sociology. Vol. 22. 1996. P. 377-399.
    

15. 
    Общая психодиагностика / Под ред. А.А. Бодалёва, В.В. Столина. М.: Изд-во МГУ, 1987. С. 267-278.
    

16. 
    Star S. The Public’s Ideas About Mental Illness. Chicago: National Opinion Research Center, 1955 (Mimeo).
    

17. 
    Rossi P.H., Nock S.L. (Eds.) Measuring Social Judgments: The Factorial Survey Approach. Beverley Hills: Sage, 1982
    

18. 
    Richman J., Mercer D. The vignette revisited: evil and the forensic nurse // Nurse Researcher. 2002. Vol.9. #4. P. 70-82
    

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Примеры экспериментальных планов и образцы виньеток.

Исследование С. Добрыниной. Тема: «Обыденное восприятие религиозности». План: 4 конфессии X 7 факторов религиозного поведения и убеждений X 3 фактора социально-демографических характеристик.

Пример инструкции респонденту:

Мы просим заполнить предлагаемую Вашему вниманию анкету. Цель опроса – выяснить восприятие религии в обществе.

Анкета представляет собой несколько описаний людей, однако нельзя с уверенностью утверждать, являются ли они религиозными или же не являются таковыми.

Каждое описание имеет одинаковую структуру, но детали варьируются. Вы будете встречать похожие описания, что-то может показаться Вам смешным. Постарайтесь оценивать человека по описанию в целом!

Пожалуйста, внимательно прочитайте каждое описание, и поставьте вашу отметку на шкале от 1 до 15 которая наиболее соответствует Вашему мнению о представленном человеке.

• 
  1 – если вам кажется, что описанный выше человек совсем нерелигиозен.
  

Далее, чем выше балл, тем более религиозным является человек.

• 
  7 (8) — баллов означает, что человек религиозен, но степень его религиозности не очень высокая.
  

• 
  15 — вам кажется, что индивид очень (крайне) религиозен.
  

Нам, прежде всего, важно знать Ваше мнение по каждому человеку. Ваши ответы будут представлены только в обобщенном виде.

Заранее благодарим за помощь!

Образцы виньеток:

Светлане Николаевне 55 лет. Она замужем. У нее высшее образование и в настоящее время она работает. О ней можно сказать следующее:

Она скромно одевается, носит длинную юбку и блузу с закрытыми рукавами, а голову всегда покрывает платком. Она не ограничивает себя в выборе блюд, однако обязательно постится один месяц в году.

Светлана Николаевна считает, что истинная религия должна восторжествовать, даже если для этого придется прибегнуть к насилию.

Совсем Очень нерелигиозный 1___2___3___4___5___6___7___8__9__10__11__12__13__14__15 религиозный

Юлии 37 лет. Она не замужем. У нее среднее образование и она не работает. Про нее Вам известно, что:

В 20-е-30-е гг. модернистская школа, провозгласившая главенство искусства над жизнью и проповедовавшая отказ от решения больших социальных проблем, была ярким выражением углубляющегося кризиса общества после первой мировой войны. Модернисты делают основной акцент на субъективном мире героев, стремятся изолировать человека от окружающей его социальной среды, объяснить присущие ему недостатки и пороки исконным несовершенством человеческой природы. Модернисты воспринимают жизнь как бессмысленный хаос.

Дадаизм — непосредственный предшественник сюрреализма

Дадаизм

В 1916 г. В Цюрихском кабаре собирается группа анархически настроенных поэтов-эмигрантов, молодых людей разных национальностей, объединенных ненавистью к войне. Они чувствуют интеллектуальный голод, но старое искусство их не устраивает. Они провозглашают рождение искусства нового: возникает дадаизм — течение, созданное группой литераторов, видевших в событиях первой мировой войны свидетельство крушения и распада всей человеческой культуры. По их мнению, мораль и искусство общества достойны презрения, поскольку мир есть вопиющее лицемерие, и если уж творить, то только на почве абсолютного отрицания. «Дада» — от французского dada — детский лепет без смысла. Дадаизм — бунт против общественной бессмыслицы при помощи бессмыслицы, они декларировали абсурд и атмосферу скандала, дезертирство, выражая протест против первой мировой войны. Эстетической формой их протеста стало искусство алогичное и иррациональное, нередко бессмысленные наборы слов и звуков, составленные методом коллажа.

«Дада… Эти два слога достигли цели, достигли «звонкого бессмыслия», абсолютной незначимости», — писал Андрею Жид в статье «Да-да».

Вождь дадаистского движения швейцарский поэт, румын Тристан Тзара (1896-1964), автор книг «Семь манифестов дада» (1924), «Приблизительный человек» (1931), в одном из своих манифестов заявляет: «Я ненавижу здравый смысл».

Доходя до крайнего формализма, дадаисты создавали стихи из бессмысленных сочетаний и обрывков фраз:

a e ou o youyouyou i e ou o

youyouyou

drrrdrrrdrrrgrrrgrrrr

Некоторые дадаисты с удовольствием отказались бы от человеческого языка, если бы можно было бы без него обойтись. С неохотой они прибегали к обычным словам. Дадаистские манифесты заполнены причудливыми рисунками-линиями, колонками цифр, разными шрифтами. В одном из манифестов Тзара повторяет 154 раза на странице слово hurle (завывание, вопль) или заявляет, что 2=3.

Болезнь темнота расцвечивается спич-

ками в наших организмах

Леденить

Касайся меня

Лишь меня одного

Спираль поднимается по краю белой страны

Маленькая деревушка в Сибири.

Однако дадаизм не был воплощением бессмыслицы, они полагали, что должны каждое опошленное слово заставить заискриться, зазвучать по-новому. В самой идее обновления литературного языка была заключена здравая мысль.

Дадаисты хотели быть непохожи на других, но в глубине души чувствовали себя плотью от плоти родившего их общества:

Приглядитесь ко мне:

Я шутник, идиот, я из тех, кто чадит.

Приглядитесь ко мне!

Я уродлив и мал и лицо мое

невыразительно.

Я такой, как вы все.

(Тзара)

После войны часть дадаистов переехала в Германию, некоторые — во Францию. Дадаистов вскоре стали поддерживать молодой Арагон, Поль Элюар, Аполлинер. Таким образом, дадаизм явился непосредственным предшественником сюрреализма, который складывается в начале 20-х гг. во Франции, многие дадаисты оказались в русле нового течения — сюрреализма, когда по окончании войны дадаистское движение сошло на нет.

Сюрреализм.

Начало сюрреализму (от фр. surre?alite? — cверхреальность) было положено изданием книги «Магнитные поля» (1919) Андре Бретона и Филиппа Супо. Вместо изображения объективной реальность целью искусства Бретон провозгласил сверхчувственную надреальность и мир подсознательного, а в качестве главного способа творения — «автоматическое письмо», метод бесконтрольной выразительности и совмещение несовместимого.

Философской основой сюрреализма служит интуитивизм, разработанный французским идеалистом А. Бергсоном. Этот философ утверждал, что разум бессилен познать действительность, и на его место выдвигал интуицию — «непосредственное» восприятие без участия сознания. В 1924 году бывший дадаист, врач-психиатр А. Бретон, способствовавший выработке философской и эстетической программы сюрреализма, опубликовал первый манифест сюрреалистов. Все хорошо, что будит в человеке определенные ассоциации, заявляет Бретон. Самое интересное для Бретона в человеке — изучение подсознательного мира смутных инстинктов, неопределенных порывов, спящих ассоциаций — всего, что отходит от нормы и приближается к патологии. Разум должен отойти в сторону, дать дорогу потоку подсознания, он будет не осмысливать, а бездумно впитывать в себя хаос жизненных впечатлений. Их-то и нужно переносить в искусство — свежими, нестертыми, первозданными.

Бретон писал: «Сюрреализм — чистый психологический автоматизм, имеющий целью выразить, или устно, или письменно, или другим любым способом, реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений».

Также сюрреалисты опирались на учение Фрейда о господстве подсознательного в психике человека, обращая внимание на грезы как важную сторону психической активности. Сюрреализм стремился раскрепостить сущность человека, подавленного цивилизацией, и осуществить коммуникацию, воздействуя на подсознательные импульсы.

Сюрреалисты обращаются к надреальности, в тайники человеческой души, в мир темных глухих инстинктов, болезненных снов, горячечного бреда. Период увлечения дадаизмом и сюрреализмом прошли Элюар и Арагон.

Один из ярких представителей сюрреализма в живописи — Сальвадор Дали. Слагаемые сюрреалистического образа — это деформация, сочетание несочетаемого, свободная ассоциативность. Для поэтики сюрреализма характерно разъятие предмета на составные части и «перекомпоновка» их, условное космическое пространство, безвременье и статика коллажа. Все это нетрудно увидеть на картинах С. Дали, в поэзии Ф. Супо, Ж. Кокто.

Вот стихотворение «Из сказки» чешского поэта Витезслава Незвала, создающее ирреальное впечатление на основе обычных реалий, прихотливо соединенных вопреки логике и смыслу, но по закону фантазии:

Кто-то на старом рояле

Фальшью терзает слух.

А я в стеклянном замке

Бью огнекрылых мух.

Алебастровая ручка

Не обнимала.

Стареет принцесса,

Старухой стала…

Глухо тоскует рояль:

Жаль ее, жаль …

А сердце мое сонно поет:

Было — нету,

Было — нету,

Бим —

Бам.

История школы сюрреализма оказалась недолговечной. Французская школа, как и чешская, польская, а еще ранее испанская и многие другие, возникшие в разных странах Европы, ощутила свою несостоятельность перед угрозой фашизма и надвигающейся второй мировой войны и самораспустилась. Однако сюрреализм оказал влияние на искусство ХХ века: поэзию Элюара, Арагона, Незвала, Лорки, на живопись, декоративно-прикладное искусство, кинематограф, на все окружающее человека пространство.

Большое влияние на все развитие французской поэзии ХХ века оказал яркий представитель сюрреализма Гийом Аполлинер (А. Костровицкий, 1880-1918), поэт, впервые употребивший слово «сюрреализм» в предисловии к своей драме «Груди Тирезия», где автор просил прощения за придуманный им неологизм.

Незаконный сын русской подданной, польской эмигрантки, родился в Риме, вырос в Монако, долго жил во Франции, не имея гражданских прав. Он ошеломил Францию своими стихами и своим анархизмом, он стал великим французским поэтом. Общественная проблематика в поэзии Аполлинера воплотилась в стихах и в новом лиризме: проклятые вопросы века с его войнами и революциями вошли в нее органично и отозвались пронзительными строками и образами, неповторимо запечатлевшими мироощущение века:

Прощай же! Прощай!

Солнце с перерезанным горлом

Или:

Канат, сплетенный из криков.

Звон колоколов над Европой.

Повешенные века.

Аполлинер мечтал о создании нового искусства, которое соединило бы в себе достижения прошлого с полетом в будущее, которое омолодило бы поэзию.

Аполлинер пошел по пути модернизма, стремился к многозначности, формализму и абстракциям. Первые публикации появились в 1901 году. После 1912 года поэт понемногу освобождается от модернизма и создает сборник «Алкоголи» (1913), который содержит стихотворения «Зона», «Вандемьер».

И ты пьешь, и тебя алкоголь опьяняет что схож

С твоей жизнью: ее ты, как спирт опьяняющий пьешь.

Сохрани меня, память грядущих людей!

Век, в который я жил, был концом королей.

Миры, на которые все мы похожи,

Я вас выпил, и жажду не смог утолить.

Но с тех пор я узнал вкус и запах вселенной.

Я пьян, потому что вселенную выпил

На набережной, где я бродил и смотрел

На бегущие волны и спящие барки.

Слушай голос мой, слушай! Я глотка Парижа.

Завтра буду опять я вселенную пить.

Мою песнь опьяненья вселенского слушай!

(«Вандемьер»)

Жизнь нищих кварталов, жизнь Зоны, находившейся невдалеке от Монпарнаса, где в дешевом доме, прозванном «Улей», нашли пристанище Шагал, Леже, многие эмигранты из Белоруссии и России, куда приходили Модильяни, Сандрар и сам Аполлинер, передана в конкретных образах:

Ты от старого мира устал наконец.

…

Тебе надоела античность, ты жил среди римлян и греков

…

Ты в Париже. Совсем одинок ты в толпе и бредешь

сам не зная куда.

…

Ты в краю, где лимонные рощи в цвету круглый год.

…

На дворе постоялом живешь ты близ Праги.

…

На толпу эмигрантов глядишь ты с тоской. Эти

Бедные люди…

(«Зона»)

«Зона» – это поэма поколения, это исповедь поэта, сделавшего одним из первых свое открытие трагического века революций, предвосхитившего многие последующие образы и метафоры.

Во время первой мировой войны розовые иллюзии быстро сменились у поэта ненавистью к бойне:

Мне кажется, будто попал я на пир, озаренный огнями, —

Земля пирует сегодня, земля голодна,

Она открывает поблекшие длинные рты.

И вот каннибальский пир Валтасара в разгаре.

Кто бы подумал, что людоедство может дойти до такого предела,

И нужно так много огня, чтоб изжарить людские тела!

(«Чудо войны»)

Стих Аполлинера музыкален, однако, в отличие от стиха Верлена, он сочетается с доверительностью беседы и разговорностью. Он воспроизводит язык репортажа и газетной статьи, повседневность и быт века.

Символичны для века фантастические образы его стихов: «стадо парижских мостов с пастушкой-башней Эйфеля», «афиши и рекламы, как попугаи, кричащие упрямо», ночь, уходящая «подобно красивой метиске», «часов удар три раза прорыдал», «век наш весь в черном, он носит цилиндр высокий».

С конца 1912 года Аполлинер отказался от знаков препинания, по его словам «знаки препинания бесполезны, ибо подлинная пунктуация – это ритм и паузы стиха». В первом сборнике Аполлинера, выпущенном в 1967 году в СССР, пунктуация восстановлена, что противоречит природе стиха Аполлинера и не может не искажать оригинал. В 1985 году в издательстве «Книга» вышел сборник стихов Аполлинера, где большая часть стихов идет без пунктуации.

Сюрреалисты провозгласили Аполлинера своим духовным вождем: ненависть к натурализму, проповедь асоциальности, мысли о том, что искусство должно выхватывать лишь самое неожиданное, впечатляющее, потрясающее нервы читателя.

Эстетическая программа сюрреалистов в первом манифесте сводилась к следующему: ничего нет на свете более противоречивого, чем мечта и действительность. Первое прекрасно, второе отвратительно. Они бесконечно далеко друг от друга. Но, оказывается, соединить их (чтоб уловить суть вещей) все же можно — в некоей абсолютной реальности, сюрреальности (надреальности — термин Аполлинера), как бы приподнятой над землей. Для этого нужно только отрешиться о привычки ползать по земле и воспарить на крыльях чудесного. Нужно избавиться от контроля разума и сознания, которые только мешают этому парению, и отдаться ему всецело, безраздельно, автоматически. Так возникает термин «автоматическое письмо». Пусть пером писателя водят силы подсознания. Сюрреализм — «это чистый психический автоматизм, при помощи которого предлагается выражать … реальную работу мысли,.. при отсутствии всякого контроля разума, всяких эстетических или моральных соображений».

У сюрреалистов получалось, что чем бессвязнее и алогичнее всплывающее из тьмы подсознания образы, тем лучше. Чем субъективнее — тем лучше. По существу, чем дальше от жизни — тем лучше. Натуралисты только «фотографировали» реальные предметы, а сюрреалисты с величайшей точностью копировали ирреальные. Сюрреалисты увлекались спиритизмом, гипнозом, галлюцинациями и переносили свои ощущения на бумагу.

Бретон утверждал, что сюрреализм возник в глубокой древности, причисляя к нему Свифта (сюрреалист в злости), Шатобриана (сюрреалист в экзотике), Бодлера (в морали), Рембо, Новалиса, Сен-Жюста.

К концу 30-х гг. это движение выродилось, Арагон отходит в революционный лагерь, Элюар, Тцара переживают время поисков.

Абстракционизм

— крайне формалистическое течение, которое утверждает, что беспредметное искусство отвечает эпохе покорения атомной энергии и космических пространств, в нем осуществляются принципы относительности, так как только абстрактными формами можно передать движение элементарных частиц и их волновые свойства.

Абстракционизм нашел себя и в литературе: новая (в 60-х гг.) школа «открытой поэзии» во Франции:

Пустое, опустошенное своей пустотой, — полное,

Пустое, наполненное своей пустотой, — пустое,

Полное, наполненное своей полнотой, — пустое,

Полное, опустошенное своей полнотой, — пустое…

(«Иные секреты пустого и полного»)

кафедры социальной и семейной психологии на 2016-2017 учебный год

3 курс дневная форма получения образования/ 4 курс заочная форма получения образования

Дисциплина «Современные теории и технологии психологической помощи семье»

1. Брачно-семейные ориентации и межличностные отношения в гражданском браке.

2. Брачно-семейные ориентации у воспитанников интернатных учреждений.

3. Взаимосвязь жизнестойкости подростков и базовых убеждений их родителей.

4. Взаимосвязь локуса контроля и готовности к риску у представителей групп молодежных субкультур.

5. Взаимосвязь образа Я и привязанности к матери в детском возрасте.

6. Взаимосвязь отношений любви между супругами и отношением отцов и матерей к детям.

7. Взаимосвязь отношений с отцом и самооценки у девочек (мальчиков) разного возраста.

8. Взаимосвязь психотравмирующих переживаний, связанных с семейными отношениями, и иррациональными убеждениями в семьях повторного брака.

9. Взаимосвязь самооценки и застенчивости у подростков.

10. Взаимосвязь типа привязанности к матери с успешностью адаптации ребенка к группе детского сада.

11. Взаимосвязь типа привязанности к матери с фрустрационной толерантностью дошкольников.

12. Влияние модели родительской семьи на представление мужчин и женщин о характере взаимодействия в будущей семье.

13. Влияние мотивов выбора брачного партнера на супружеское благополучие.

14. Влияние образа родителя на выбор брачного партнера.

15. Влияние стилевых особенностей семейного воспитания на отклоняющееся поведение подростков.

16. Влияние стиля родительского воспитания на родительские установки старших подростков.

17. Взаимосвязь экзистенциальной наполненности жизни и копинг-поведения юношества.

18. Влияние опекунской семьи на личностные отношения подростков, лишенных родительского попечения.

19. Влияние агрессивности брачных партнеров на удовлетворенность в браке.

20. Влияние детско-родительских отношений на качество представлений о брачном партнере.

21. Влияние идеализации брачного партнера на благополучие в супружеских отношениях.

22. Влияние личностных особенностей родителей на появление расстройств у детей.

23. Влияние модели родительской семьи на межличностные отношения в семье.

24. Влияние образа родителя на выбор брачного партнера.

25. Влияние особенностей родительской семьи на характер супружеских отношений.

26. Влияние СМИ на формирование социальной и личностной идентичности юношей и девушек в период эмоционального отделения от семьи.

27. Влияние способов преодоления конфликтных ситуаций на степень совместимости партнеров в браке.

28. Влияние сходства ценностно-смысловой сферы личности супругов на удовлетворенность браком.

29. Влияние тревожности родителей на психологическое развитие детей.

30. Возрастная динамика представлений об отцовской позиции в семейном воспитании.

31. Гендерные особенности идеального и реального образа современных мужчины и женщины.

32. Гендерная идентичность детей из полных и неполных семей.

33. Депривация семейного общения как детерминанта личностного развития детей, лишенных попечения родителей.

34. Детские представления о смерти и возникновении жизни.

35. Динамика супружеских отношений в молодой семье.

36. Динамика супружеской любви на разных этапах жизненного цикла семьи.

37. Динамика эмоционального восстановления после развода в связи с уровнем самоактуализации личности.

38. Динамика эмоционального отношения к беременности.

39. Динамика эмоциональных отношений в молодой семье.

40. Женский роман как проекция социальных ожиданий женщин в их отношениях с мужчинами.

41. Замещающая профессиональная семья как условие компенсации депривационных нарушениий у детей-сирот.

42. Защитное и совладающее поведение в семьях с разным уровнем психологического благополучия в период кризиса.

43. Идеализированный образ родителей как фактор девиантного поведения подростков, воспитывающихся вне семьи.

44. Индивидуально-личностные особенности детей, воспитывающихся в неблагоприятных семьях.

45. Индивидуально-личностные особенности подростков, употребляющих ПАВ.

46. Интернет-общение как фактор выявления латентной гомосексуальности в подростковом и раннем юношеском возрасте.

47. Исследование самореализации супругов в контексте удовлетворенности браком

48. Исследования феномена «добровольной бездетности» (child-free).

49. Когнитивное развитие сиблингов в связи с детско-родительскими отношениями в семье.

50. Межличностные отношения в семье повторного брака.

51. Межличностные отношения со взрослыми и сверстниками у единственных детей и детей из многодетных семей.

52. Мотивационная готовность ребенка к обучению в школе в связи с жизненными ценностями родителей.

53. Мотивация рождения ребенка у женщин в неполной семье.

54. Нарушение привязанности в детско-родительских отношениях как фактор риска развития аддиктивного и девиантного поведения подростков.

55. Обобщенные параметры развития детско-родительских отношений в осложненных условиях жизнедеятельности семьи

56. Образ матери как фактор психологической готовности к материнству.

57. Образ родителей и построение детско-родительских отношений в подростковом возрасте.

58. Основные компоненты психологической готовности к браку.

59. Особенности базовых убеждений и копинг-поведения у людей с разным уровнем субъективного переживания одиночества.

60. Особенности детско-родительстких отношений студентов-психологов.

61. Особенности коммуникации в молодой семье.

62. Особенности представлений о семье у различных возрастных групп.

63. Особенности развития чувства связности у людей с разными преобладающими временными ориентациями (прошлое, настоящее, будущее).

64. Особенности ролевых ожиданий и притязаний на ранних этапах супружества.

65. Особенности семейных отношений в семье с созависимостью.

66. Особенности удовлетворенности браком у супругов в различных типах семей.

67. Особенности формирования родительской позиции по отношению к детям, рожденным на разных этапах жизненного цикла семьи.

68. Особенности формирования семейных мифов у детей, лишенных попечительства родителей.

69. Особенности эмоциональных состояний женщин в ранний период материнства.

70. Отношение детей к родительскому насилию в текстах «социальных сетей» Интернета.

71. Отношение к беременности у женщин с разным репродуктивным опытом.

72. Отношение к супружеской измене у мужчин и женщин.

73. Отношение родителей к детям в зависимости от сиблинговой позиции ребенка.

74. Отношения любви супругов как фактор удовлетворенности браком на разных стадиях жизненного цикла семьи.

75. Отношения с отцом и матерью у детей с различным порядком рождения.

76. Отношения с сиблингами и сверстниками у детей из многодетных семей.

77. Переживание беременности как индикатор психологической готовности к материнству.

78. Поведенческие проблемы у детей как признак нарушения структуры семьи.

79. Представление молодежи о распределении ролей в семье.

80. Представление мужчин и женщин о распределении ролей в семье.

81. Представления подростков о безопасности как регуляторе поведения в условиях риска

82. Представления мужчин и женщин о гражданском браке.

83. Представления о времени у детей, подвергшихся травматической ситуации.

84. Представления о родителях и семейных конфликтах в неформальной подростковой субкультуре.

85. Представления современных молодых людей о своем будущем отцовстве.

86. Психологическая готовность к материнству.

87. Психологическая готовность к материнству как фактор развития детско-родительских отношений.

88. Психологическая дистанция в супружеских отношениях как фактор супружеского благополучия на разных этапах жизненного цикла семьи.

89. Психологическая помощь детям, признанным находящимися в социально опасном положении.

90. Психологическая помощь семье в период ожидания ребенка.

91. Психологическая совместимость как фактор выбора брачного партнера.

92. Психологические аспекты формирования привязанности в раннем возрасте.

93. Психологические ожидания лиц, вступающих в брак.

94. Психологические особенности влияния гендерных стереотипов на выбор брачного партнера.

95. Психологические особенности детей рожденных путем кесарево сечения

96. Психологические особенности партнерских отношений в гражданском браке.

97. Психологические особенности партнерских отношений в гражданском браке.

98. Психологические особенности поведения дошкольника в неполной семье.

99. Психологические проблемы детей в ситуации развода родителей.

100. Психологические условия (факторы) семейного благополучия.

101. Психологические факторы интеграции молодой семьи.

102. Психологическое благополучие женщин с разными доминантами карьеры (деловой и семейной).

103. Психология беременности: формирование привязанности к ребенку, адаптация к беременности, эмоциональные состояния во время беременности, факторы, способствующие/препятствующие благоприятному протеканию беременности .

104. Психология материнства: эффективное материнство, адаптация к материнству, стили взаимодействия матери и ребенка, типы переживания материнства, история формирования стратегий родительского воспитания.

105. Различные типы установок в браке.

106. Ребенок в «алкогольной» семье: психологический портрет.

107. Родительский стиль и «сценарий жизни» ребенка.

108. Роль креативности личности в эффективном совладании со стрессом.

109. Роль привязанности в онтогенезе преодоления кризисов идентичности.

110. Роль семьи в появлении различного спектра расстройств у детей.

111. Самоотноошение у супругов как признак семейного благополучия.

112. Семейные трудности и их преодоление на разных этапах жизненного цикла семьи.

113. Семьи с зависимостью: психологические особенности и проблемы.

114. Совладающее поведение как фактор выбора брачного партнера.

115. Соответствие образа идеального и реального партнера как фактор удовлетворенности отношениями в юношеском возрасте.

116. Социально-психологические аспекты девиантности детей из благополучных и неблагополучных семей.

117. Стратегии преодоления трудных ситуаций подростками из полных и неполных семей.

118. Супружеская неверность и ее связь с дисфункциональным мотивом выбора партнера

119. Супружеское благополучие как фактор родительского отношения к детям.

120. Тип привязанности ребенка к матери как фактор поведенческих проблем у детей.

121. Толерантность к фрустрации как фактор, влияющий на степень удовлетворенностью партнеров в браке.

122. Удовлетворенность супружескими отношениями у женщин до и после родов.

Как часто дошкольники на вопрос «Какая твоя любимая игра?» отвечают: «Компьютерная». А дальше выясняется, что ребенок практически каждый день длительное время играет в любимые «гонки», «стрелялки», «бродилки». Родители подчас даже не задумываются о последствиях. Встречаются и обратные ситуации, когда родители категорически против проявления компьютера в жизни своего ребенка. Малыш выделяется среди своих сверстников, которые обсуждают игры, испытывают на почве этого дискомфорт.

Что хорошо, что плохо? Становится очевидным, что полностью оградить от компьютера наших детей не удается. Необходимо сформировать у ребенка правильное отношение к компьютеру как к помощнику в учебе, в освоении определенных навыков, в получении информации.

То, как мы подготовим и осуществим первое знакомство с компьютером, во многом определит дальнейшие взаимоотношения ребенка с ним. Начинать знакомство с компьютером лучше не раньше пяти лет. Первым этапом должно быть обучение элементарным правилам, основанным на технике безопасности, главное из которых систематичность и продолжительность занятий за компьютером. Она не должна превышать 2-3 раза в неделю по 10-15 минут для здоровых детей и 5-7 минут для детей с ослабленным здоровьем (в этом случае целесообразность пребывания за компьютером должна устанавливаться специалистами-медиками). Следует пояснить дошкольнику, что находиться от экрана надо на расстоянии вытянутой руки, нельзя дергать и трогать провода, розетки, есть и пить возле около компьютера, не рекомендуется позволять дошкольнику самостоятельно включать и выключать компьютер. Удобнее представить все эти правила, используя наглядность, в виде пиктограмм, что позволит ребенку легко их усвоить.

Однако не стоит забывать, что огромное значение для безопасности работы за компьютером имеют его технические характеристики, особое внимание должно уделяться параметрам монитора. Лучший вариант – жидкокристаллический экран с высокой контрастностью и частотой развертки.  Немаловажное значение имеют и подбор мебели (она должна соответствовать антропометрическим показателям ребенка), и расположения рабочего места (на экране не должны отражаться блики света, освещение должно быть достаточным).

В дошкольном возрасте ведущей давно стала игровая деятельность, поэтому первое знакомство ребенка с компьютером, конечно же, происходит через компьютерную игру. Очень важно тщательно осуществлять подборку игр и развивающих программ. Сделать правильный выбор помогут следующие критерии:

— соответствие санитарно- гигиеническим требованиям (программа должна быть выполнена в вилле мини-заданий с затрачиваемым временем не более 10-15 минут, чтобы ребенок мог, завершив задание, спокойно закончить сеанс работы с компьютером);

— соответствие возрасту;

— психологическая безопасность (игра не должна иметь агрессивный сюжет, содержать аморальные, неэтичные сопровождения, не должна вызывать нервное напряжение у ребенка).

Безусловно, лучше, если выбранные компьютерные игры будут из раздела учебно-развивающих программ. Они бывают трех типов:

— закрытого типа (несут в себе обучающий аспект, позволяют отрабатывать определенный навык, развивать память, внимание, мышление; деятельность ребенка строго регламентирована инструкцией компьютера);

— открытого типа (позволяют ребенку реализовать себя, раскрывая свой творческий потенциал, примером могут быть программы-раскраски, программы-конструкторы);

— диагностические (компьютер оценивает результат деятельности детей — это профессиональные программы, предназначенные для специалистов).

Начинать знакомство с компьютером удобнее с программ закрытого типа, а уже после усвоения ребенком навыка предложить ему аналогичные задания в программе открытого типа. Это позволит создать ситуации успешности, в которой ребенок чувствует себя психологически комфортно, что будет способствовать полному раскрытию его способностей.

Следующим этапом для ребенка будет освоение компьютера как помощника в быстром нахождении и оформлении информации: подбор стиха к выступлению на утреннике в Интернете, поиск изображения интересующих животных, растений или предметов или сведений о них и, наконец, первый реферат вашего сына или дочки. Так, шаг за шагом, год за годом ребенок с вашей помощью будет учиться правильно использовать компьютер в своей (уже учебной) деятельности.

Но важно помнить: чему бы вы не обучали ребенка, главным стимулом для него всегда будет ваш личный пример. Если родители постоянно садятся за компьютер, чтобы поиграть, причем надолго погружаются в это процесс, то их ребенок, естественно, будет стремиться к тому же, у него будет формироваться неправильный стереотипы взаимодействия с компьютером и никакие запреты и наказания, требования соблюдения правил не смогут помочь в данной ситуации.

Ребенок – социальная личность, поэтому полноценно развиваться он сможет, лишь находясь в тесном взаимодействии со своей семьей и в гармонии с окружающим миром.

Подготовила по материалам интернета старший воспитатель И.Г.Куркова

доктор политических наук, профессор, заведующая лабораторией социального компьютинга Института перспективных исследований Московского педагогического государственного университет

Домбровская Анна Юрьевна,

кандидат социологических наук, старший научный сотрудник лаборатории социального компьютинга Института перспективных исследований Московского педагогического государственного университета

Аналитическая записка

по результатам исследования

«Отношение студентов к институту семьи:

репрезентация семейных ценностей в социальных медиа Рунета».

В российском обществе семейные ценности традиционно занимают особе место в жизни людей и во многом определяют выбор жизненных стратегий россиян. Не вызывает сомнения тот факт, что студенческая молодежь в России принимает и реализует семейные ценности, считает семью ключевой жизненной составляющей. Однако, для российского студенчества характерно особое понимание семьи и семейных отношений, отличное от представителей других поколений.

Отношение студентов к семье, как и многие другие ценностные ориентации, репрезентируется в сообщениях социальных медиа. Это связано с активным использованием электронных социальных сетей студенческой молодежью¹ и их ориентацией на интенсивное выражение своих позиций и установок онлайн. Таким образом, русскоязычный сегмент социальных медиа представляет собой пространство аккумулирования мнений, ценностей, жизненных ориентиров молодых россиян, в том числе сообщений российского студенчества, репрезентирующих их отношение к институту семьи.

Для выявления специфических характеристик отношения студенческой молодежи России к семье была разработана и применена эмпирическая модель социологического исследования, включающая:

— киберметрический анализ 1 млн. социально-медийных сообщений российской студенческой молодежи (трех социальных медиа «ВКонтакте», «Одноклассники», «Facebook», глубина выгрузки – 2 года (01.01.2013 – 01.01.2015) с применением сервиса для мониторинга социальных медиа IQBuzz;

— массовый опрос российских студентов – пользователей социальных медиа (1100 человек, 2015 г., выборка репрезентативна по полу и территории проживания);

— глубинное интервью с российскими студентами – пользователями социальных медиа (лонгитюдное исследование, в 2014 г. — 55 человек, в 2015 г. – 60 человек, в выборке представлены все федеральные округа РФ).

В процессе исследования были проанализированы следующие индикаторы:

— доля социально-медийных сообщений студенческой молодежи, содержащих упоминание семейных ценностей;

— доминирующая тональность социально-медийных сообщений студенческой молодежи, содержащих упоминание семейных ценностей;

— соотношение онлайновой и оффлайновой репрезентации семейных ценностей современной российской студенческой молодежью;

— зависимость количественной и качественной репрезентации социально-медийных сообщений студенческой молодежи, содержащих упоминание семейных ценностей, от гендерной и возрастной принадлежности их авторов;

— смыслы и значения, вкладываемые российской студенческой молодежью в понятие семейных ценностей;

— доминирующий тип восприятия семейных ценностей в сознании российского студенчества;

— зависимость типа восприятия российской студенческой молодежью семейных ценностей от социально-демографических характеристик ее представителей.

В процессе киберметрии выгрузка осуществлялась по поисковым словам, являющимся маркерами различных ценностных ориентаций с использованием фильтров, позволяющих аккумулировать сообщения, авторами которых являются российские студенты. Эти условия обеспечили возможность установить долевую представленность сообщений российской студенческой молодежи, в которых есть упоминание о семье.

В результате исследования установлено, что 37% выгруженных сообщений содержат упоминание семьи, что существенно интенсивнее частоты упоминания других ценностей (Приложение 1). В соответствии с расчетом долевой представленности трех наиболее часто упоминаемых ценностей – частота упоминания семьи в релевантному исследованию массиву документов — 52% (Приложение 2).

Вместе с тем, онлайновая репрезентация семейных ценностей значительно уступает оффлайновому упоминанию студентами семьи как важной жизненной ценности. Доказательство тому – результаты массового опроса студенческой молодежи, согласно которым семью и связанные с семьей ценности называют главными духовными ориентирами две три опрошенных — таблица 1. Очевидно, что частота упоминания ценности семьи в социально-медийных сообщениях студенческой молодежи значительно меньше интенсивности репрезентации этой ценности оффлайн (в ходе индивидуальных интервью) (52,0% против 66,5%).

Таблица 1.

1.Соотношение логического и исторического в развитии научного знания.

2.Юридическое мировоззрение и правосознание.

3.Историко-сравнительный подход в истории правовых учений.

4.Эволюция юридико-правовых понятий.

5.Предмет и метод юридической науки.

6.Методология науки. Понятие метода.

7.Понятие эпистемы. Эпистемология права.

8.Понятие научной парадигмы и ее методологическое значение в юриспруденции.

9.Типы научной рациональности.

10. Классическая и неклассическая научная рациональность.

11. Юридическая наука, ее соотношение с идеологией и мифологией.

12. Античные первообразы права и их влияние на европейскую юриспруденцию.

13. Влияние стоицизма на римское частное право.

14. Идеи софистов и их воспроизведение в Европейском праве.

15. Натурфилософские основания теорий общественного договора.

16. Типы теорий естественного права.

17. Типы концепций права. Парадигмы в юриспруденции.

18. Позитивистская методология в юриспруденции.

19. Марксистская методология в юридической науке.

20. Принципы конвенционализма в науке и праве.

21. Постмодернизм и его влияние на западное правосознание.

22. Постструктуралистские концепции свободы. Их влияние на современную на современную юриспруденцию.

23. Альтернативы классического и неклассического правопонимания.

24. Истоки герменевтического метода.

25. Основные понятия герменевтики.

26. Понятие текста.

27. Эпистемологические модели герменевтического исследования юридического текста.

28. Проблема толкования юридического текста.

29. Проблема понимания в праве.

30. Понятие интерпретации. Интерпретация в праве.

31. Юридические техники и язык права.

32. Правовая традиция: интерпретация и догматизация.

33. Парадигмальный и синтагматический аспекты значения юридических понятий.

34. Проблема юридизации понятий.

35. Сравнительное правоведение: диахрония и синхрония юридических смыслов.

36. Юридический язык. Проблема перевода юридических текстов.

37. Юридическая наука и взаимовлияние правовых систем.

38. Логические основания догмы римского права.

39. Юридические конструкции в римском праве.

40. Культурно-исторические условия становления догматической юриспруденции.

41. Логическая организация догматического правового мышления.

42. Практические смыслы юридической догмы.

43. Культурное значение догматической юриспруденции.

44. Рациональные обоснования естественного права.

45. Гносеологическая установка и исследовательские методы школы естественного права.

46. Философские основания исторической школы права.

47. Становление теоретической юриспруденции.

48. Теория права и юридическая догма.

49. Спекулятивная философия права.

50. Аналитическая юриспруденция.

51. Становление советской школы права.

52. Материалистическая диалектика и познание права.

53. Методология советского правоведения.

54. Философско-методологический монизм и советская теория права.

55. Современная социокультурная ситуация и анализ проблем методологии юридической науки.

56. Современное правоведение в поисках методологии.

57. Смыслы философско-методологического плюрализма.

58. Объект юридической науки.

59. Многоаспектность юридических исследований и предмет правоведения.

60. Объект и предмет правоведения: методологические смыслы различения.

61. Метод юридической науки.

62. Методы иных наук в юридическом исследовании

63. Методология правоведения: гносеологический и инструментальный аспекты.

64. Метод и методологический подход в правоведении.

65. Системный подход в правоведении.

66. Деятельностный подход в юридическом исследовании.

67. Генетический подход к праву.

68. Юридические конструкции в правопознании и юридической практике.

69. Теоретические модели в правоведении.

70. Анализ и синтез в юридическом исследовании.

71. Основные концепции истины.

72. Общественно-историческая практика как критерий истины.

73. Неэмпирические критерии истинности в правоведении

74. Истина в юридической науке как проблема метода.

75. Философское самоопределение и научное исследование права.

76. Метафизические идеи и научные конструкции в правоведении.

77. Роль философских спекуляций в правоведении.

78. Средства юридического исследования и научный предмет. Построение

предмета юридического исследования.

79. Фундаментальные и прикладные исследования права.

80. Проблема соотношения методологического, теоретического и прикладного знания в юриспруденции.

81. Исследовательские программы.

82. Исследовательские проекты.

83. Методологические формы организации междисциплинарных исследований.

84. Организация мыследеятельности.

85. Планирование научных исследований.

СЛОВА МОЕГО ВСЕБЛАГОГО УЧИТЕЛЯ

КУНСАНГ ЛАМЭ ШАЛУНГ

(kun bzang bla ma’i zhal lung)

KUN-ZANG LA-MAY ZHAL-LUNG

THE ORAL INSTRUCTION OF KUN-ZANG LA-MA

On The Preliminary Practices

Of DZOG-CH’EN LONG-CH’EN NYING-TIG

As transcribed by Pal-trul O-gyen Jig-me Ch’o-kyi Wang-po Rin-po-ch’e

Translated from the Tibetan and edited by Sonam T. Kazi

Diamond-Lotus Publishing. 1989

ПАТРУЛ РИНПОЧЕ

СЛОВА МОЕГО ВСЕБЛАГОГО УЧИТЕЛЯ

Устные наставления по предварительным

практикам учения к лонгчен нингтиг

Перевод с тибетского и редакция: Сонам Т. Кази

Санкт-Петербург. Уддияна. 2004

ББК 86.35

Патрул Ринпоче.

Слова моего всеблагого учителя. Устные наставления по предварительным практикам учения Дзогчен лонгчен нингтиг. — Пер. с англ. — СПб.: Уддияна, 2004. — 536 с.

«Слова моего всеблагого учителя» — один из наиболее известных текстов старой (нингма) традиции тибетского буддизма, посвященный внешним и внутренним предварительным практикам буддийской йоги. В книге подробно излагаются общие и тайные методы подготовки ума, речи и тела, составляющие основу традиционного обучения в тибетском буддизме.

Перевод с английского: Ф. Маликова Редакция: Т. Науменко, А. Кулик

1. Введение

Многие исследователи при изучении геологических объектов и процессов стремились найти в их строении элементы порядка для последующей выработки обоснованных критериев того или иного прогноза, делая при этом акцент на различные виды количественного анализа.

С точки зрения количественного анализа, одними из наиболее благоприятных для него тектонических структур оказались разломы. Уже первые попытки статистического анализа некоторых характеризующих их геометрических параметров позволили установить тесную взаимосвязь последних между собой [1, 2]. Появившиеся в последующие три десятилетия публикации отечественных и зарубежных исследователей, неполный перечень которых можно найти в [3, 4] показали, что попытки предложить универсальные уравнения, описывающие связи между различными параметрами разломов, не привели к желаемым результатам. Несмотря на постоянно пополнявшуюся базу цифрового фактического материала и совершенствование методов количественного анализа, одноименные типы формализованных связей, установленные для разломных систем в пределах разных тестовых полигонов в большинстве случаев отличались, и иногда весьма существенно. При этом чаще всего соотношения между параметрами разломов характеризовались нелинейными видами связи, отражая тем самым нелинейное поведение литосферы при деформа

ции и разрушении под действием возникающих в ней полей напряжений [3, 5-7].

Процессы деформации и разрушения литосферы локализованы в деструктивных зонах, характеризующихся длительностью и определенной упорядоченностью структурно-динамического развития. В объем понятия «деструктивные зоны литосферы» входят области континентальной и океанической литосферы, характеризующиеся повышенной раздробленностью, интенсивным напряженным состоянием и современной сейсмичностью [8,9]. Многолетний опыт авторов по изучению строения и напряженного состояния деструктивных зон литосферы в полевых условиях и процессов их формирования в физических моделях при различных граничных условиях экспериментов позволил на качественном и количественном уровне показать, что их интраструктура развивается стадийно, а сам деструктивный процесс обладает нелинейными свойствами [3-7, 1&-12]. При этом с детерминистских позиций стадийность деструктивного процесса анализировалась нами с привлечением некогда популярной модели лавинонеустойчивого трещинообразования, а нелинейное поведение деформационных параметров и нелинейные виды связи между количественными параметрами разломов объяснялись разнонаправленным влиянием на этот процесс многочисленных факторов (тип тектонического режи-

108 Борняков С.А., Шерман С.И. / Физическая мезомеханика 3 4(2000) 107-115



ма, реология деформируемой среды,.скорость деформации и др.).

В рамках настоящей статьи преследуется цель показать природу и механизм реализации стадийности и нелинейности процесса формирования деструктивных зон литосферы с принципиально иных теоретических позиций, базу которых составляют три независимо развивающихся, но тесно взаимосвязанных научных направления.

Направление первое. В течение последних полутора-двух десятилетий происходило активное вовлечение геологии в сферу влияния идей неравновесной термодинамики, оформившихся первоначально в физике под названием «синергетика» [13]. На сегодняшний день наиболее показательными примерами использования идей синергетики в отечественной геологии и геофизике являются монографические работы Ф.А. Летникова [14], А.А. Лукка с соавторами [15], Г.Ю. Иванюка с соавторами [16]и др.

Объектом изучения синергетики являются открытые, неравновесные, динамические системы, проявляющие универсальные свойства явлений самоорганизации в процессе своей эволюции. Под самоорганизацией понимают процесс в открытой системе, в результате которого происходит перестройка ее пространственно-временной структуры, сопровождающаяся возникновением порядка из беспорядка, нового порядка из порядка, а также особого рода хаоса, называемого динамическим. При этом самоорганизация может иметь многоуровневый характер [13, 14, 17-20 и др.].

Направление второе. В эти же годы в механике успешно развивается новое научное направление — физическая мезомеханика структурно-неоднородных сред, в основе которого лежит новая парадигма — концепция структурных уровней деформации твердых тел [21-23]. С ее позиций нагруженное деформируемое твердое тело рассматривается как многоуровневая самоорганизующаяся система. Эволюция такой системы представляет собой типичный синергетический процесс, к описанию которого приложимы принципы неравновесной термодинамики [17-19]. Концепция структурных уровней деформации, возведенная в настоящее время уже в ранг физического закона, имеет фундаментальный характер, поскольку правомерна для деформационных систем широкого масштабного спектра [21-23].

Направление третье. В последние два десятилетия количественный анализ в различных областях науки пополнился весьма эффективным методом — методом фрактальных множеств, существенно лучше других адаптированным для работы с нелинейными системами [24]. После его апробации, применительно к разломам показавшей, что они обладают фрактальными свойствами, этот метод начал активно использоваться в разломной тектонике [25-35].

Взяв за основу идеологию этих трех научных направлений, попробуем с их позиций взглянуть на динамику развития деструктивных зон литосферы.