Месяц: Май 2019

Задание 1. Значение слова ЦЕЛОМУДРИЕ в известных словарях.

Целомудрие — в оригинале означает: строгость, самодисциплина, неповрежденность (исторический словарь)

Целомудрие — Добродетель, строгость в нравственном отношении (толковый словарь Д. Н. Ушакова)

Задание 2.Интересное о целомудрии

Катехизис католической церкви утверждает призвание к целомудрию всех верующих, но одних — в посвящении монашеской жизни, других — в семейной или безбрачной жизни в мир

Святой Амвросий Медиоланский говорит о трёх формах целомудрия:

«Существуют три формы добродетели целомудрия: целомудрие супругов, целомудрие вдовства и целомудрие девственности. Мы не восхваляем одни из них, исключая другие. В этом — богатство церковной дисциплины».

Задание 3. Моё мнение.

А. В процессе работы я узнала, что существует три формы целомудрия.

Б. Эта информация будет полезна для меня в дальнейшем изучении предмета «Духовное краеведение Подмосковья».

В. Предмет «Духовное краеведение Подмосковья» я изучаю для того, чтобы расти культурным человеком.

Работу выполнила ученица 5 «А» класса

Трушина Маргарита

Проверила Ерощенко Светлана Николаевна, учитель

«Духовного краеведения Подмосковья»

2012 г.

http://www.socjournal.ru/article/239

Батыгин Геннадий Семенович — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института социологии РАН. Девятко Инна Феликсовна — кандидат социологических наук, старший научный сотрудник Института социологии РАН..

* Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант 93-06-10046

Во вступительной главе к первому тому «Социальной и культурной динамики» П.А. Сорокин обсуждает возможность собирания элементов культуры в пространственно-механическое единство. В числе собираемых объектов он называет ценности и идеи, а также куски бумаги, разбитые бутылки, жестянки, обрывки одежды, выброшенные ложки, кухонные отбросы, домашние вещи, золу, инструменты — «все эти предметы только что были сметены в кучу или собраны, и данное обстоятельство является единственной объединяющей их связью» [1]. Автор «Динамики» говорит далее о вещах интеллектуального происхождения, тоже не поддающихся внутреннему логическому и функциональному структурированию,— и снова называет их «кучами» (congeries). Проблема заключается в том, что «куча» не может быть понята и объяснена как самодостаточный феномен культуры, обладающий внутренней устойчивостью идеи. Поэтому требуется обращение к внешним, нередко случайным обстоятельствам, которые предопределили встречу в мусорном ящике, скажем, странички из платоновского «Государства» и рекламного буклета автомобильной компании.

Вокруг кучи

Дилемма «качественное-количественное» находится в центре сооружаемой ныне грандиозной эпистемологической кучи и, по мнению многих специалистов, является современным и модным сюжетом, используемым для развертывания нового витка полемики о предмете социологии. Вместе с тем к этому сюжету нелегко подступиться: он ускользает от анализа, как стоимость от буржуазных политэкономов, почти всегда речь идет о чем-то рядоположенном. Даже попытка строгого описания дилеммы влечет за собой необходимость вычленения и описания иных слоев и ракурсов, в том числе имеющих уже устоявшуюся сомнительную репутацию. Достаточно упомянуть противоположение «позитивистской» и «гуманистической» моделей социального познания, эмпирического обоснования социологии и дискурсивного характера общественной науки. Действительно, можно подумать, будто социология разрывается между двумя полюсами.

Дело не сводится к социологии. Еще в начале века аналогичные антитезы формулировались как несопоставимость номотетических и идеографических суждений в рамках общего учения о методе, а в 60-е годы каждый образованный европеец знал о «Двух культурах» Чарльза Перси Сноу. Советская интеллигентная публика была занята тогда культмассовой полемикой между «физиками» и «лириками». Научное же обоснование дилемма получила посредством обнаружения «правополушарных» и «левополушарных» субъектов. Так завершилась многовековая антиномика эйдоса и логоса, преодолевавшаяся временами лишь теми, кто, подобно Платону, Гете и Гуссерлю, умел видеть идеи. Что же касается дилеммы «качественных» и «количественных» методов, обсуждаемой в социологии, то она имеет отношение к противостоянию логоса и эйдоса лишь в той мере, в какой может скрыть свое незаконнорожденное происхождение за претензией на принадлежность к двухтысячелетней традиции.

Сомнительность этой дилеммы распознается сразу же, как только возникает вопрос о генеалогии: что ее породило — логика научного знания или обстоятельства научной жизни? Собственно, она потому и ускользает от анализа, что участники дискуссии не хотят заглядывать в ее метрики. Часто проблема создается из словесных недоразумений: качественные (номинальные) признаки в анализе данных ничего общего с «качественным» подходом не имеют. Во всяком случае, когда в 1972 г. П. Лазарсфельд опубликовал сборник своих классических статей под общим названием «Качественный анализ» [2], никому и в голову не могло прийти, что «качественным» станет называться как раз принципиальное отрицание той строгой методической изысканности, которая отличала лазарсфельдовский стиль. А в начале 90-х годов напоминание об отсутствии непроходимой пропасти между качественными и количественными данными кажется несколько старомодным [3].

Не обременяя себя разграничением возможных смыслов, диспутанты обычно выбирают не методологические позиции, а стороны эпистемологической кучи. Соблазн тут достаточно велик, так как односторонности действительно связаны между собой не только исторически, но и идейно. Скажем, по левую (условно) сторону обычно обнаруживаются и антинатурализм, и методологический релятивизм, и недоверие к объективности как таковой, либо к объективному эмпирическому доказательству. Здесь, слева, часто располагаются лагерем наиболее «теоретические» марксисты (Л. Альтюсер), феминистские критики традиционного социологического анализа, этнометодологи. Своих оппонентов, оказавшихся справа от воображаемой разграничительной линии, они нередко списком зачисляют в «позитивисты». Впрочем, уже признано, что слово «позитивизм» не имеет ни строго определенного смысла, ни замкнутого множества эмпирических референтов [4]. Теперь значительно чаще используются «эмпиризм» и «мужской шовинизм», еще не вполне утратившие терминологическую определенность. На первый взгляд, общей платформой «левого лагеря» является некий антисциентистский импульс, однако и сам антисциентизм скрывает в себе возможность дальнейших аналитических разграничений: антисциентизм этнометодологов скорее основан на идеях интерсубъективности и зависимости социального знания от контекста, т. е. в интересующем нас плане может рассматриваться в качестве одной из версий эпистемологического релятивизма (если не нигилизма). Марксистская же теория и близкие ей версии структурализма строят критику науки и научного истеблишмента на идее неразделимости знания, интереса и власти (хотя некоторые из теоретиков принимают заодно и тезис о дискурсивной природе теории).

Феминистская критика социальной науки также охотно использует идею воспроизводства сложившихся властных отношений при получении и распределении знания, в результате чего сам доступ к познавательным ресурсам представляется структурированным и организованным в интересах сохранения мужского господства в науке. Однако феминистская методология менее восприимчива к глубинным эпистемологическим постулатам теоретического марксизма, касающимся обманчивой, фантомной природы эмпирически наблюдаемых социальных фактов, за которыми замаскированы истинные механизмы событий: «классовые интересы» марксистов или даже «структуры» К. Леви-Стросса; она лишь ставит под сомнение объективность «мужской» интерпретации общества и преимущественное право патриархов означивать, классифицировать и интерпретировать объективные эмпирические данные, не посягая на саму идею объективности и эпистемический статус наблюдаемой реальности. Поэтому в работах, выполненных в феминистской традиции, наряду с критикой сексизма в официальной статистике [5], часто присутствует и вполне обычная статистическая аргументация, почти немыслимая в структуралистских эссе. Вместе с тем, феминистское теоретизирование в социальных науках нередко опирается на наследие «понимающей» социологии, и здесь оно ближе к этнометодологии. Именно убежденность феминистских теоретиков в существенности качественного понимания социальных явлений (Verstehen), дополненная гуманистическим идеалом и импульсом освобождения от «нормальной», устоявшейся социальной структуры, приводит их в лагерь качественной методологии. Однако отмеченная выше умеренность критики научного познания со стороны феминистской теории препятствует принятию наиболее радикальных позиций в спорах о качественном и количественном, происходящих уже на «территории» философии науки — например, в битве натурализма и антинатурализма, в которой больше всего шансов у третьей стороны — «денатурализованного» эмпиризма в духе Куайна. Все эти запутанные обстоятельства с неумолимостью физического закона ведут к появлению «химер», ломающих любые аналитические и пространственные («лево-право») разметки. Такова компьютерная программа для обработки результатов качественных, этнографически ориентированных и феминистских эмпирических исследований. Программа называется «Nudist» и имеет достаточно серьезное методологическое обоснование [6].

Излишне говорить, что по «правую» сторону часто попадают не менее разнородные квазисоюзники, позиции которых в некоторых существенных отношениях далеки или даже противоположны. Ограничимся одним примером. И для «жестких» социологических методологов, преимущественно американцев, и для занимающихся метатеорией «реалистов» (Р. Бхаскар, Р. Харре) большая часть критики «слева» — это идеологическая оппозиция самой науке как рациональному предприятию. Такая оценка обычно не распространяется на феноменологическую критику. Однако в «слое», где расположены традиционные дилеммы философии науки, единство «жесткой» методологии и реализма оказывается проблематичным.

Представления большинства «жестких» социологических методологов распределены (очень приблизительно) вдоль континуума «логический позитивизм — критический реализм — эволюционная эпистемология». Изрядная часть «жестких» методологов полагает, что единство метода различных наук так или иначе обеспечивается существенной ролью эмпирического подтверждения научной теории. Реализм же строит защиту научного метода на постпозитивистском образе научного исследования, где пересматривается природа самой науки. Реалисты отвергают позитивистское убеждение в решающем значении эмпирических наблюдений, в примате, так сказать, языка наблюдений, позволяющих проверить утверждения науки, однако не отрицают ни самого наличия эмпирически наблюдаемого мира, ни важности для теории неких «наблюдаемых фактов». Разумеется, как и для любой философии науки, возникшей после логического позитивизма, для реализма не существует никаких «чистых сенсорных данных» и всякое наблюдение является теоретически нагруженным. Он не доходит до полной релятивизации фундамента науки и, конечно, не заявляет, что все «наблюдаемые факты» полностью определяются теориями или, того пуще, ценностями и интересами исследователя. Как и некоторые другие теоретические перспективы постпозитивистской эпохи, реализм склоняется к идее «сетевой структуры теоретических понятий» (определяемых взаимно) и модели относительного эмпирического подтверждения, то есть подтверждения теоретических гипотез относительно совокупности других теоретических гипотез. Этой ценой ему удается спасти не только идеал научности, но даже давно скомпрометированный тезис единства метода. Разумеется, реал истекая картина того, «что на самом деле делают ученые», радикально отличается от логико-позитивистской. Не обсуждая здесь детали этой картины, отметим лишь тот существенный факт, что в центре ее оказываются онтологические «порождающие механизмы», ответственные за многообразие эмпирически наблюдаемого. Определенная теоретическая модель действия порождающего механизма организует сам язык наблюдения, создавая условия для того, чтобы «эмпирические факты» либо «наблюдаемые регулярности» случались (или не случались). Сказанного достаточно, чтобы заметить и оценить удивительное сходство реалистской и марксистской «онтологии», где предполагается, что истинные механизмы социальной реальности скрыты за фасадом видимого, и вполне логично, например, трактовать классовые интересы «в себе» как генеративные механизмы любых конфликтов. С реализмом и марксизмом соседствуют иные почтенные «онтологии», например, психоанализ с идеями «симптомов», «сил» и «истолкования». Этот пример еще раз иллюстрирует бесконечные инверсии «левого» и «правого» в путанице фундаментальных эпистемологических проблем, когда марксизм, критикующий буржуазную объективность науки, поначалу числился «слева», а реалистская метатеория, сохранявшая веру в научный метод, — «справа».

Желающие включиться в дискуссию о качественной и количественной методологии должны сознавать, что им придется сталкиваться с философскими «скелетами в шкафу» при обсуждении простейших понятий. Поэтому самые сильные аргументы, используемые при критике социологического анализа переменных (в духе Лазарсфельда), в неомарксистской критической социологии и в реалистскои перспективе практически совпадают (достаточно сопоставить позиции Ф. Поллока [7] и Р. Поусона [8]).

Возможно, риторический вопрос — а стоит ли вмешиваться в давние эпистемологические распри ради того, чтобы узнать, какая из методологий лучше, — вовсе не является выводом из сказанного. И даже ссылки на то, что некоторые другие эпистемологические кошмары, несмотря на их очевидную тематическую связь с проблематикой качественной и количественной методологий, нами пока даже не упоминались, не остановят взыскующих истины. Для того, чтобы представить возможный диапазон антиномий, возникающих вокруг обсуждаемых подходов, достаточно вспомнить философскую литературу, посвященную «количеству», «качеству», «мере», «причинности», «закону», «свободе воли». Здесь нет конца.

Обратимся к иным аргументам. Прежде всего, дело не сводится к тому, что квалифицированное обсуждение проблемы требует разрешения каких-то философских споров. В строго логическом смысле сами эти споры неразрешимы. Каковы бы ни были индивидуальные философские предпочтения и чем бы они ни определялись (нам кажется, здесь важнее всего темперамент), большинство согласится с тем, что в основаниях сколь-нибудь серьезных эпистемологических диспутов легко угадываются какие-то предельные противоречия, связанные с природой человека и человеческого познания. И, следуя совету философа, эти противоречия лучше всего «оставить, как они есть».

Утверждая, что в глубинных своих основаниях ряд вопросов, возникающих в дискуссии о количественном и качественном подходах (назовем ее для краткости «Q / Q-дискуссией), неразрешим, мы не стремимся доказать, будто все они бессмысленны. Однако в ходе беглого обзора (или, вернее, не в меру затянувшейся экспозиции) у нас была возможность заметить: некоторые из столкновений, происходящих на (или «в»?) куче, действительно таковы, что их смысл не поддается логичному и последовательному описанию в терминах самого противостояния, без отсылок к историческим контекстам, чувствам и идеологиям. Именно дискуссия, которая не может быть разрешена принятыми в дискуссиях средствами (т. е. без упомянутых отсылок, споров о ценностях и «критики оружием»), по праву заслуживает наименования «бессмысленной». Еще раз оговорим, что обозначение «бессмысленная» употребляется здесь исключительно в указанном выше понимании. Мы вовсе не считаем, что предмет спора отсутствует, участники не видят своих нелепых заблуждений, а саму дискуссию нужно запретить из методологических соображений.

«Q / Q»-дискуссия не может быть понята и исторически верно реконструирована без упоминавшихся отсылок к контекстам, интересам и идеологиям. Именно поэтому она не может быть разрешена в каком-либо строгом смысле. Д. Сильвермен, неоднократно писавший о качественных методах, пришел к выводу: «Проблема с модами (интеллектуальными — Г. Б., И. Д.) состоит в том, что они часто прямо противоположны критическому мышлению: «линия партии» куда легче сочетается с выкрикиванием лозунгов, чем с подлинной работой. Из этого наблюдения я заключаю, что полярности, на которых базируется различие «качественное — количественное», должны быть (используя модный термин) деконструированы» [9, р. 58]. Иначе говоря, следует понять, почему различные исследовательские «практики» и проблемы в одних случаях тематизируются как «качественные», в других — как «количественные». Почему какие-то, зачастую весьма старые, дилеммы социологии или социологические перспективы — например, «структура» и «действие» либо «социальная наука» и «социальная политика» — вновь используются как аргументы и альтернативы в дискуссии о «качественном» и «количественном»? Почему, наконец, следует выбирать между «количественным» и «качественным», как если бы это был выбор между действительно различимыми возможностями?

Призрачное противостояние

В полном соответствии с labelling theory, нынешние сторонники качественной методологии, т. е. социологи, называющие себя так и (или) принимаемые за таковых коллегами, безусловно, сделали первый ход. Именно они ввели в социологический язык саму классификацию и предприняли последовательные попытки определить ее критерии, дабы выявить аутсайдеров. Фундаментом этих попыток стала критика количественных подходов, содержащаяся в классических текстах современной «качественной» традиции [10–13]. Концепция качественной методологии, которая может быть воссоздана из этих действительно блестящих книг, относительно стройна в том, что касается «онтологии» социального. (Впрочем, и теоретические перспективы могут различаться. Книга А. Сикьюрела, например, ближе к традиции, восходящей к А. Шютцу, тогда как X. Шварц и Д. Джейкобе основываются на идеях Г. Зиммеля.) Куда менее согласованы собственно методологические взгляды. Здесь само понятие качественной методологии утрачивает определенность, простираясь от этнометодологии как теории и практики до строго квалифицируемого этнографического метода «включенного наблюдения», возводимого к культурной антропологии и Чикагской школе. Поиск же общего и различного во взглядах качественных методологов на то, что собственно является «демаркационной линией» для качественной методологии, ведет именно к той эпистемологической куче, которую мы уже покинули. Ирония истории заключается в том, что именно проблема демаркации стала могильным камнем логического позитивизма, искавшего, правда, различия между «наукой» и «ненаукой».

Критерием «качественности» исследования должно стать нечто вроде переживательного отношения научного сотрудника к своему объекту. Трудно сказать, все ли качественные методологи верят (или должны верить) в интеллектуальную эмпатию-любовь к угнетенным. Один из основателей этнографического метода Бронислав Малиновский в сумятице Первой мировой войны был выслан в тихоокеанские колонии и позднее опубликовал несколько классических монографий о жителях Тробриандовых островов. Многие антропологи и социологи полагали, что труды Малиновского — великолепная иллюстрация метода полевой работы, основанного на эмпати-ческом вживании в смыслы и ценности иной культуры. Выход в свет личного дневника ученого (1967) стал настоящим ударом для профессионального сообщества. Не предназначавшийся для широкой аудитории документ изобличал в авторе крайне эгоцентричного невротика, занятого исключительно собой и не испытывавшего к тробриандцам ни змпатии, ни симпатии. Как справедливо отмечают Дж. Керк и М. Миллер, «это разоблачение компрометирует не достоверность или качество профессиональных достижений Малиновского, а миф о том, что хорошее полевое исследование возникает из святого сочувствия выдающихся знатоков человечества» [14]. Приведенный пример обнаруживает близость дискуссии о «количестве» и «качестве» в социологии противопоставлению «эмика-этика» в культурной антропологии, где «эмическое» отождествляется с описанием культуры «глазами туземца», а «этическое» — с «навязанным» исследователем описанием. Блестящий сравнительный анализ этих двух псевдодискуссий, заметно тяготеющий к идеям Куайна и Витгенштейна, можно найти в статье Р. Фелеппы об изучении культурных типов в антропологии [15].

Конечно, многие проблемы, обсуждаемые в серьезных работах, посвященных использованию этнографического метода «включенного наблюдения» [13] или «биографического» метода [16], вполне реальны. Но проблемы эти равно существенны и для тех, кого принято называть «количественными» методологами. Отдавая должное влиянию феноменологической и марксистской критики на развитие количественных методов в социологии последних четырех десятилетий, следует заметить, что история становления социологического измерения содержит много доказательств систематического и часто плодотворного интереса «позитивистов» к проблемам рефлексивности, значения культурного контекста и определяющей роли теории [17].

Чем корректнее определяется «позитивистская методология» в текстах, посвященных качественным методам, тем очевиднее фантомность этого понятия. «Позитивистскую методологию» обычно обвиняют в игнорировании «естественно случающихся» фактов и преимущественном интересе к стандартным опросам и официальной статистике. Еще один видовой признак «позитивизма» усматривается в использовании модели объяснения, подменяющей поиск логических или причинных связей статистическим выводом и корреляциями [18]. Соответственно, принято считать, будто валидность «позитивистских» исследований основана на статистическом методе и понятии репрезентативности, тогда как качественный подход связывает свое понимание валидности исследования с обоснованностью его теоретической базы («качественная методология всесильна, ибо она верна»).

«Сконструированный» характер обвинений в одержимости традиционных методологов сугубо техническими проблемами и статистикой вполне очевиден. Даже концептуализация понятия валидности у современных «позитивистов» явно опирается на идею проверки, выводимой из содержательной социологической модели измерения (краткий обзор можно найти, в частности, в работе [19]).

Но так ли непроблематичны естественность и чистота «естественных» данных? Даже классический образец «включенного наблюдения» — книга Уильяма Фута Уайта о жизни бедных итальянских кварталов [20] — не содержит никаких очевидных гарантий от возможных «смещений», связанных с активным участием автора в происходящих событиях. Полученные им сведения о структуре взаимодействия в уличной шайке во многом основывались на личном, взаимообогащающем и скрепленном разными мелкими услугами сотрудничестве Уайта с Доком и его ребятами (что неоднократно подчеркивается в книге). Разумеется, это не доказательство «нищеты этнографизма». Но это явное подтверждение общности проблем по обе стороны методологической границы.

Книга Уайта прекрасно иллюстрирует еще одну особенность качественных методов: риторические приемы, обеспечивающие читателю убедительность заключений, к которым приходит исследователь, приобретают еще большую внушительность за счет того, что описание событий подкрепляется элементами личного психологического опыта. Дж. Платт, осуществившая проницательный анализ приемов научной риторики, используемых в монографических «исследованиях случая», отметила, что в силу именно этой особенности книга Уайта для многих читателей сама стала «случаем» — «случаем Уайта», в некотором роде классическим романом воспитания (Bildungsroman), повествующим об инициации героя, его посвящении в обряды и ценности чуждого мира. «Единственный способ — и способ весьма эффективный с точки зрения риторики — достичь определенного вывода и подвести к нему же вашего читателя — это рассказать ему о том, как вы сами туда пришли. Это почти наверняка предполагает показ того, как вы поначалу ошибались и как вы были поражены тем, что вам открылось. Эта стратегия весьма отличается от “научной стратегии», умалчивающей о роли конкретных людей в получении данных результатов и опирающейся на гипотезу, которую удалось подтвердить» [21, р. 29].

Излишне говорить о том, что в изложении результатов «количественного» исследования, как и в обосновании выбора проблемы и способов анализа, также присутствуют неявные нормы риторической убедительности. Разрыв между тем, что выполнял исследователь «на самом деле», и тем, как он представил свои результаты, неизбежен как неизбежен разрыв между жизнью и рассказом о ней. Однако из невозможности прямого сведения дискурса к реальности нельзя вывести доказательство превосходства и большей естественности «качественного» дискурса в сравнении с «количественным». Более того, качественный этнографический подход, как правило, не предполагающий жестких требований к десубъективации изложения, сам становится уникальным материалом для культурно-антропологическогоописания жизни социологического «общества», и «мы, возможно, кончим чем-то вроде «»Случая исследователя, который знал слишком много»» [21, р. 47].

Политика науки и квазинаучные «практики»

Социологи часто сталкиваются с проблемами и дилеммами, которые являются (либо считаются) методологическими. Например, проблема может осознаваться как противоречие между сухостью теории и богатством жизненного опыта. Иногда трудно примирить желание объяснить мир со стремлением его преобразовать. А бывает и так, что зыбкими кажутся коренящиеся в нерефлексируемом обыденном знании «объективность», «рациональность» и даже «эмпирическая наблюдаемость». Некоторые из этих и прочих проблем существенны и в определенных исторических и смысловых контекстах почти неразделимы; другие возникают под влиянием дурной метафизики и требуют лингвистического анализа. Но в свете всего вышеизложенного бессмысленно рассматривать их как следствия или проявления одного фундаментального «количественно-качественного» противоречия. «Q / Q»-дискуссия может способствовать разрешению этих проблем в той же мере, как и дискуссия о «физиках и лириках». Имея смысл в строго очерченных границах, подобные диспуты вырождаются в идеологическую и политическую склоку в тот самый момент, когда полюса смысловой оппозиции глобализируются.

Здесь мы подошли к теме неизбежности бессмысленных дискуссий. Тема эта, как видно из предыдущего рассуждения, одинаково тяготеет и к политической социологии, и к социологии науки. Если фундаментальное противоречие между количественной и качественной методологиями в социальных науках призрачно, то существование различных исследовательских «практик» неоспоримо. Ясно также, что «практики» эти могут быть подвергнуты оценке с самых разнообразных позиций: здравого смысла, профессиональных критериев научного сообщества или даже этоса науки как таковой. Уже с точки зрения здравого смысла нельзя, например, оспорить результаты научного исследования, публикуемого в газете.

Профессиональные критерии, при всем их несовершенстве, вполне пригодны для различения «плохих» и «хороших» исследований. На этом уровне действительно можно и стоит говорить о непрофессиональных опросах, бессмысленном жонглировании цифрами, подмене внятных теоретических представлений коэффициентами корреляции и прочем «позитивизме». Но столь же легко обнаружить примеры тенденциозного глубинного интервьюирования «элитных групп», бойкого журнализма «из гущи» народной жизни и других маргинальных по отношению к профессии «деятельностей», охотно использующих модную риторику «качественного подхода». Доступность плохих примеров не должна нас обнадеживать. Никакая полиция нравов не сможет отделить истинную науку от псевдонауки. И критерии оценки исследований, и профессиональная автономия социологов — одновременно средство и результат их собственной повседневной практики. Ведя диспуты на модные темы, мы (авторы данной статьи — в первую очередь) вносим вклад исключительно в риторику науки. В кризисном научном сообществе это занятие небезобидно, ибо критерии не очень крепки и любителей риторики вполне достаточно. Попытки утихомирить спорящих призывами к «методологическому плюрализму» лишь придают законный статус бессмысленной дискуссии и, возможно, обнадеживают тех стихийных последователей П. Фейерабенда, которые полагают, что «все сойдет».

Сторонники методологического плюрализма ищут обоснование своих взглядов в куновской концепции истории науки. Признавая, что источником, питающим большую часть принципиальных дискуссий, является политика науки, а не ее «логика», плюралисты верят: лишь достижение компромисса и согласия между «множественными парадигмами» социологии сможет перевести последнюю в состояние «нормальной науки». Однако само согласие, нормализующее науку, вовсе не вытекает из успешного посредничества в идеологических и политических битвах. Оно, как следует из куновского анализа и как убедительно продемонстрировал П. Рот [22], сопутствует появлению «образцового» решения проблемы. Иными словами, действительные результаты делают возможной «нормальную» жизнь научной дисциплины, но не наоборот. Когда эпохальных результатов нет, многим неизбежно приходится коротать время в псевдопарадигматических дискуссиях.

Немаловажно и то обстоятельство, что «нормальные» социологические исследования обычно требуют больших затрат. При этом результаты анализа статистических распределений выглядят вполне заурядными даже тогда, когда за ними стоит огромная работа. Далеко не каждый знает, что если какая-то цифра кажется интересной или необычной, наверняка эта цифра ошибочна или случайна. Во всяком случае, нормальные научные сотрудники не стремятся поразить публику неординарностью своего мышления и знанием жизни. С другой стороны, сотни самых детальных описаний и «историй жизни» не могут дать результатов, сопоставимых с результатами нормальной научной работы, если их не орнаментировать словами о «точке зрения», «подходе», «позиции». Соискатели вынуждены открывать «качественно» новое знание, что называется, по нужде, если даже оно не идет ни в какое сравнение со старым. В ходе борьбы нового со старым утверждается и ребяческое отношение ко вчерашнему опыту как никчемному. Отмеченный Й. Хейзингой дух безоглядного пуэрилизма [23] и здесь начинает добиваться успеха. Стоит ли принимать неизбежное? Наука не знает ответа на такие вопросы. Волей-неволей приходится выводить проблему качественной методологии из жизни профессионального сообщества.

Возникновение «качественной методологии» можно трактовать как симптом аномалии в институциональной структуре науки. Нормальное состояние дисциплины предполагает достаточно высокую степень согласия ученых относительно проблем, методов, предмета исследования, а также норм поведения — всего того, что делает человека науки предсказуемым и налагает на него определенную дисциплинарную ответственность. Р. Уитли показал, что когнитивная институциализация предполагает существование элементарных ролевых ожиданий в сфере получения и демонстрации знания [24]. Чем выше степень согласования подобных установок, тем более соответствует дисциплина критерию «парадигмальности».

Возникновение новой идеи не устраняет необходимости внутренней экспертизы для идентификации ученого. Чистая наука потому и считается чистой, что мало зависит от «внешней экспертизы», например, интересов публики или «спонсоров». Когда наука не претендует на чистоту, профессионал становится непосредственно зависимым от клиента: даже то обстоятельство, что различные виды довольствия адресуются не научному сообществу в целом, а непосредственно специалисту в виде гонорара, делается в данном случае принципиальным. В таких условиях возникает тысяча возможностей для фабрикации новых «парадигм» и «методологий», рассчитанных на внешнюю экспертизу непосвященных. В качестве цели экспертной деятельности здесь выступает эффективное предложение на рынке услуг, не исключающее рекламы, эксцентрики, блефа и всего того, что предусматривает искусство маркетинга.

Научная дисциплина, ориентированная на знание, не являющееся само по себе продажным, но обладающее «обслуживающим компонентом» (в смысле Т. Парсонса и Н. Сторера [25]),— а именно такой «обслуживающий компонент» заключает в себе социология,— должна каким-то образом дифференцироваться от профанного контроля и установить зоны знания, различающиеся по степени профессиональной аутентичности. Речь идет об организации эшелонированной обороны от вредного воздействия среды, в том числе от мнимых методологий, которые присущими им средствами добиваются признания в научном сообществе, воспринимая его в силу привычки как фрагмент рынка. Отсюда следует, что «качественная» методология и аналогичные неординарные методологии, возникшие вследствие попустительства плюралистов в науке, порождают не научные, а квазинаучные конфликты. Нарастание таких конфликтов свидетельствует не о становлении новой «парадигмы» (подобные рассуждения в данном случае не более чем рекламный трюк), а о разрушении социальной организации научной деятельности и утрате базовых ценностей, на основе которых осуществляется научное признание [26].

Одна из таких базовых ценностей — отношение к фактам как представителям универсальных рациональных категорий. Знание отделяется здесь от конкретной ситуации и личности ученого, приобретает самодостаточность, не требуя внешнего оправдания ни со стороны авторитета, ни с точки зрения «пользы». Можно без труда идентифицировать многие разновидности «качественной» методологии как шарлатанство, обратив внимание на то обстоятельство, что ее применение предполагает определенный дар, которым якобы обладает личность «нового ученого». Как проницательно заметил Дж. Саймон, «исследование случая» — один из типичных примеров «качественной» методологии — зависит от прирожденного остроумия, здравого смысла и воображения субъекта, занимающегося научной работой. Здесь исследователь «создает свою процедуру по мере того, как продвигается вперед» [27]. К этому можно добавить, что воображение часто превозмогает здравый смысл и влечет искателя истины «по ту сторону шкал» — в область экстраординарного знания, открывшегося благодаря феноменальным способностям «нового ученого». Некоторую трудность представляет дисциплинарная легитимация визионерства в науке, но и она преодолевается в заданном стиле.

Одну из версий теоретического обоснования экстрасенсорной методологии представляет «обоснованная теория», которая опирается на концепцию «теоретической сенситивности», сформулированную Б. Глейзером в 1978 г. [28]. Суть концепции заключается в обнаружении исследователем такого качества своей личности, как способность осознать внутренние «тонкости» (subtleties) в данных. Подобная изощренность зависит от начитанности автора, его научного опыта и представляет собой, в конечном счете, способность к озарению. «Именно теоретическая сенситивность позволяет развернуть теорию, которая обоснована (grounded), концептуально насыщена и хорошо интегрирована, — и осуществить это быстрее, чем при отсутствии сенситивности», — пишут А. Стросс и Дж. Корбин [29, р. 41—42].

Способность к «теоретической сенситивности» практически неотличима от способности к ясновидению. Экстрасенс и хиромант тоже умеют развернуть концептуально насыщенную теорию быстрее, чем, например, «рутинный» врач-клиницист, у которого нет ничего, кроме квалификации и дипломов.

«Теоретические» (обоснованные) экстрасенсы в социальных науках тоже не выступают против традиционных методов, а, наоборот, в числе источников сенситивности указывают литературу, профессиональный опыт, личный опыт, аналитический процесс, что позволяет, по их мнению, поддерживать баланс между творчеством и наукой [29, р. 42—45]. Действительно, трудно возразить против баланса между творчеством и наукой, но «баланс» между наукой и антинаукой — совсем иное дело. Профессионалу нечего делать в одной аудитории с ясновидцем. Ясновидцу же необходимо находиться рядом с профессионалом в качестве паразита и использовать видимое демократическое устройство научного сообщества для демонстрации своей «дискуссионной точки зрения», сколь бы малограмотна и невежественна она ни была. Замкнутость на личном иррациональном опыте, не поддающемся контролю и проверке, сближает «качественную» методологию с антинаукой, направленной против идеала объективности (феномен антинауки подробно рассмотрен в докладе Дж. Холтона [30]). Естественно, что результаты применения «качественной» методологии к изучению одной и той же проблемы будут каждый раз качественно различаться, так как они уникальны. Конечно же, речь идет не об отдельных «качественных» методах — этнографическом описании, участвующем наблюдении, анализе документов и т. д., а о «качественной методологии» как альтернативном проекте групповой солидарности в социологической науке. Цель данного мероприятия — демонстрация личной заслуги изобретателя. Если социология являет собой область, открытую для подобных мероприятий (концентрация сверхценных идей здесь превышает нормальный уровень), то следует признать, что нормы научной рациональности и объективности препятствуют ее развитию и вся она превращается в «качественную» квазидисциплину, создаваемую по поводу различных «случаев» под прикрытием риторического декора. «Случай» здесь — не более чем мистификация, цель которой — продемонстрировать «жизненность» конкретных описаний и «безжизненность» статистических распределений.

«Качественная атака» на традиционную методологию научного исследования предпринимается не впервые и воспроизводит, по сути, одну и ту же надуманную дилемму: наука или жизнь? В начале нынешнего столетия эта дилемма совершенно недвусмысленно интерпретировалась Г. Риккертом как напряженное противостояние «жизненности» и жизненно разумного начала: «Только тот, кто в состоянии подавить в себе движения жизни, может быть назван культурным человеком, и поэтому только там есть объективные культурные блага, где они составляют в известном смысле противоположность жизненности жизни… Надо до известной степени «убить» жизнь, чтобы дойти до культурной жизни с ее самостоятельными ценностями» [31]. Сформулированная столь жестко, неокантианская методологическая установка не оставляет возможности примирения науки с «жизнью». Когда в 1968 г. по данному поводу пришлось высказаться П. Лазарсфельду, он ограничился указанием на то, что ни один учебник по электричеству не в состоянии передать все величие грозы [32]. Суть дела практически исчерпывается осмысленным дистанцированием научной дисциплины от «жизни».

В своих претензиях передать «величие грозы» «качественные» методологи требуют своего воспризнания в качестве научных сотрудников, а не мастеров слова, что, впрочем, тоже предполагает дистанцирование от «жизни». В литературном творчестве существуют сложившиеся каноны «социальной» прозы, в том числе очерка и бытописания, и непрофессиональному литератору рассчитывать здесь на воспризнание не приходится. Иное дело — разыгрывать роль «писателя» в социологии. В отличие от физиков, математиков и биологов, занимающихся художественным творчеством на досуге, социологи имеют возможность превращать свои досужие творческие искания в точку зрения, более того, в «парадигму». Особенность «качественной» парадигмы в данном случае заключается в ее нарочитой двойственности и неуловимости, цель которых — избежать взыскательной профессиональной экспертизы и в то же время обрести видимость дисциплинарной легитимности. Эта видимость достигается апелляцией к одной из версий «жизненности» — «случаю».

Как показала Дж. Платт, традиция «исследования случая» восходит к стилю деятельности социального работника, который был обязан, кроме всего прочего, выявлять и изучать «случаи» и «дела», требующие вмешательства общественности. В начале века сами эмпирические исследования ассоциировались с социальной работой, а не с социологической наукой. Только в конце 20-х годов социологи стали систематически заниматься сбором данных для своих научных исследований [33]. По крайней мере, эмпирическая социология отчетливо отделяла себя от общественной деятельности. Сегодня некоторые руководители крупных социологических школ сделали своим основным занятием внесение сознания в «случаи» массовых народных движений, назвав это «методом социологической интервенции» [34].

В принципе, нормальная социологическая наука не отвергает «качественную» методологию при условии, что эталон нормальности задан «жесткой» методологией. В этом отношении конструктивным представляется резюме В.А. Ядова: «Кто не чувствует себя «на коне» в классических методах исследования, тот вряд ли достигнет успеха в использовании гибких приемов. Просто потому, что будет введен в заблуждение их как бы «нетребовательностью» к математико-статистическим и жестко формализованным процедурам, каковые, несомненно, остаются базисом достоверного научного знания. Правильный подход, следовательно, заключается в том, чтобы разумно использовать разные стратегии исследования и знать пределы разумных допущений в каждом случае» [35]. Легко сказать: знать пределы разумных допущений! Гибкие приемы на то и существуют, чтобы устанавливать пределы там, где хочется.

Когнитивная рациональность и «конец современности»

«Качественные» претензии получают видимость эпистемической легитимности благодаря тому, что релевантность наблюдений устанавливается в контексте теории — затруднение, известное в литературе как тезис Куна—Фейерабенда. На языке постструктурализма это означает: истинность и осмысленность высказывания определяются дискурсивно, в процессе коллективного производства смыслов, и ни одно «сообщество дискурса», ни одна традиция не могут похвастать преимущественным доступом к трансцендентальным основаниям и универсальным истинам. От невозможности установить Иерархию дискурсов, предпочесть одну языковую игру другим — общепризнанных симптомов постмодерна — можно без труда перейти к позитивному, безоценочному пониманию «идеологии». Большая Наука Нового времени распадается на совокупность самореферентных дискурсов, слабо связанных условием взаимной коммуникации и обладающих обоснованностью и убедительностью «идеологии» в пределах лишь собственной традиции и своего сообщества. Безыскусность фактов, не сумев совладать с этим открытием, в очередной раз уступает место в науке воле и представлению. Завершение современности «тематизируется» как выбор между двумя интеллектуальными манерами: признать процессуальный кодекс дисциплинарно организованного знания и основанные — в конечном счете — всего лишь на доверии нормы когнитивной рациональности (так принимаются к исполнению процессуальные нормы при установлении квалифицирующих признаков вины) или избрать жанр интеллектуальных бесчинств и принять участие в массированной атаке на. теоретический дискурс и кумулятивистскую — «количественную» — традицию в науке.

Вызов, именующий себя постмодернизмом, декларирует отказ от деспотии «Закона» и «Каузальности», находя новую эпистемическую перспективу в «социальном порождении реальности». В основе «порождающих структур» — коммуникативных практик, лишившихся поддержки фактов, обнаруживаются «Идеальная игра», «Гиперреальность», «Совращение». Говоря о подобном отношении к реальности как о «качественной» традиции, не стоит забывать, что эта традиция уже изжита сартровской «Тошнотой». Да и посягательства на принцип реальности не будут восприниматься столь фатально — нужно лишь помнить о том, что свободная игра знаков и / смыслов ограничена не только властью и интересом, но и прагматическим контекстом использования языка. Если вопросы об истинности или, скажем, подлинности неуниверсальны и применимы не ко всяким «объектам дискурса», следует ли думать, что такие вопросы вообще бессмысленны и являются частью всемирно-исторического заговора Современности?

Немаловажно и то обстоятельство, что тематический репертуар и сама интонация постмодерна явно рассчитаны на удовлетворение вполне определенных вкусов читающего бомонда. Как бы там ни было, нельзя отрицать зависимость «качественного» жанра от публики, не имеющей специальной профессиональной подготовки, хотя риторические фигуры, типичные для жанра, исполняются виртуозно. «Это теоретическая фантастика (theory fiction), которая не похожа ни на что появлявшееся ранее», — так оценила газета «Либерасьон» книгу Ж. Бодрийяра «Совращение» (1979). Теоретик постмодерна исходит из того, что человечество вступает в эру финальных решений, когда снимаются различия между явными латентным дискурсами: поверхностный дискурс выпускает наружу глубинный порядок, подменяющий очарование и иллюзию видимостей, чтобы лишить их силы. Видимости в конечном счете оказываются не пустяками, а удобными случаями для игры и ее ставок, а также страсти к девиации — совращению самих знаков, а это более существенно, чем возникновение самой истины. «Истина — это то, что должно подвергнуться совращению» [36].

Последствия постмодернизма для социальных наук не столь очевидны, как для культуры, где на смену модернистской картине репрезентации содержаний через знаки — или реального через символическое — приходит постмодернистский «образный» способ означивания, крнтрдискурсивный язык желания, ландшафта и тела. Несомненно, особая «социология постмодерна» (или «постмодернистская социология») — это проект, которому не суждено быть реализованным. Но те идеи и интеллектуальные «вызовы», вокруг которых строится обсуждение проекта, ждут ответа. Вот только «качественная методология» едва ли будет здесь полезна. Ученый необратимо лишается почетного статуса «жреца чистой интеллектуальной функции». Автономия сферы знания с трудом выдерживает натиск мощных полей власти и — параллельно этому процессу — гарантировавшая ученому автономию формальная рациональность уступает место субстантивной, содержательной рациональности. Власть больше не нуждается в легитимации со стороны науки. Достаточно ли этого, чтобы забросить за шкаф академическую мантию и вместо скучного аполлонического дискурса предаться дионисийскому буйству? Или все же стоит сохранять верность собственной традиции и ее нормам (теперь уже вполне добровольно, без всякой внешней санкции)? Здесь нелишне вспомнить, что даже тот, кто первым разоблачил «волю-к-знанию» как силу, враждебную «воле-к-власти», и увидел жизнеразрушающий потенциал «рабской морали» ученого, все же не считал последнего совсем уж бесполезной фигурой: «Объективный человек есть орудие; это дорогой, легко портящийся и тускнеющий измерительный прибор, художественной работы зеркало, которое надо беречь и ценить…» [37]. Под влиянием постмодерна существенно меняется тематический репертуар социологической методологии. Речь идет не только об образовании новых периферийных областей знания, например, «софт-методологии», но, скорее, о тотальной экспансии «совращения» в корпус науки и создании некой разновидности паразитической критики с гуманитарных позиций. Все это происходит на фоне ламентаций о репрессивной роли научного знания как формы власти. «Совращение» к тому же сопровождается претензиями на чудесное постижение повседневности без использования «мертвых» технических средств измерения и анализа данных. И все же, в действительности «количественная» и «качественная» социологии не являются эпистемологическими альтернативами, либо конкурирующими парадигмами. Дискуссия о преимуществах «качественного» либо «количественного» подхода бессмысленна и – отчасти поэтому – неизбежна. Ясно и то, что эта неизбежность не является достаточным основанием для так называемого «методологического плюрализма», несмотря на очевидное преобладание плюрализма в исследовательской практике. Синтез полюсов мнимой смысловой оппозиции не нуждается ни в каких обоснованиях и осуществляется в сфере паранауки, набирающей силу в условиях кризиса рациональности, когда, как заметил Дж. Холтон, наука находится в обмороке самосознания.

Литература

1. Sorokin P. Social and cultural dinamics. Vol. 1. New York: American Book Company, 1937. P. 10.

2. Lazarsfeld P. Qualitative analysis: historical and critical essays. Boston: Allyn and Bacon, 1972.

3. Лакутин О.В., Толстова Ю.Н. Качественная и количественная информация в социологии // Социологические исследования. 1992. № 8. С. 72.

4. Halfpenny P. Positivism and sociology: explaining social life. London: George Allen and Unvin, 1982.

5. Oakley A., Oakley R. Sexism in official statistics // Demystifying social statistics / Ed. by J. Irvine, I. Miles, J. Evans. London: Pluto Press, 1979. P. 172—189.

6. Richards L, Richards T. The transformation of qualitative method: computational paradigms and research processes // Using computers in qualitative research / Ed. by N. Fielding, R. Lee. London: Sage, 1991.

7. Pollok F. Empirical research in public opinion // Critical sociology: selected reading / Ed. by P. Connerton. New York: Penguin.Books, 1976. P. 225—236.

8. Pawson R. Measure for measures: A manifesto for empirical sociology. London: Routledge, 1989.

9. Silverman D. Telling convincing stories: A plea for cautious positivism in case-studies // The qualitative-quantitative distinction in the social sciences / Ed. by B. Glassner, J. Moreno. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1989. P. 57—77.

10. Cicourel A. Method and measurement in sociology. New York: Free Press, 1964.

11. Schwartz H., Jacobs J. Qualitative sociology: A method to the madness. New York: Free Press, 1979.

12. Denzin N. The research act in sociology. London: Butterfield, 1979.

13. Hammersley M., Atkinson P. Ethnography: principles in practice. London: Tavistok, 1983.

14. Kirk J., Miller M. Reliability and validity in qualitative research. Beverly Hills: Sage, 1986. P. 37.

15. Feleppa R. Cultural kinds: Imposition and discovery in anthropology // The qualitative-quantitative distinction in the social sciences. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1989. P. 119—153.

16. Plummer К Documents of life: An introduction to the problems and literature of a humanistic method. London: George Allen and Unwin, 1983.

17. Blalock И. Basic dilemmas in social sciences. New York: Sage, 1982.

18. Mitchell]. Case and situational analysis // Sociological Review. 1983. Vol. 31. No. 2. P. 187—211.

19. Девятко И. Ф. «Вспомогательные теории измерения» в американской эмпирической социологии // Социологические исследования. 1990. № 9. С. 118—126.

20. White W. Streetcorner society. Chicago: The University of Chicago Press, 1943.

21. Platt J. Cases of cases… of cases // What is a case? Exploring the foundations of social inquiry / Ed. by Ch. Ragin, H. Becker. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

22. Roth P. Meaning and method in the social sciences: A case for methodological pluralism. Ithaca: Cornell University Press, 1987.

23. Хейзинга Й. В тени завтрашнего дня // Хейзинга Й. Homo ludens; В тени завтрашнего дня / Пер. с нидерл. В.В. Ошиса. М.: Прогресс, 1992. С. 328—335.

24. Уитли Р. Когнитивная и социальная институализация научных специальностей и областей исследования / Пер, с англ. // Научная деятельность: структура и институты. М.: Прогресс, 1980. С. 218—256.

25. Парсонс Т., Сторер Н. Научная дисциплина и дифференциация науки. Пер. с англ. // Научная деятельность: структура и институты. М.: Прогресс, 1980. С. 34—35.

26. Merton Я Theory and social structure. Glencoe, 111.: Free Press, 1957. P. 550—561.

27. Simon J. Basic research methods in social science. New York: Random House, 1969. P. 267.

28. Glaser B. Theoretical sensitivity. Mill Valley, CA: Sociology Press, 1978.

29. Strauss A., Corbin J. Basics of qualitative research: Grounded theory procedures and techniques. Newbury Park: Sage Publications, 1990.

30. Холтон Дж. Что такое «антинаука»? / Пер. с англ. А.В. Толстова // Вопросы философии. 1992. № 2. С. 27.

31. Риккерт Г. Философия жизни: Изложение и критика модных течений философии нашею времени / Пер, с нем. Е. С. Берловича и И.Я. Колубовского Петербург: Academia, 1922. С. 136.

32. Лазарсфельд П. Измерение в социологии // Американская социология, перспективы, проблемы, методы / Пер, с англ. В.В. Воронина, Е. В. Зиньковского. М.: Прогресс, 1972. С. 146.

33. Platt J. «Case study» in American methodological thought // Current Sociology. 1992. Vol. 40. No. I. P. 19.

34. Турэн А. А. Введение к методу социологической интервенции / Пер, с франц. Н. Марушкиной // Новые социальные движения в России: (По материалам российско-французскою исследования). Вып. 1 / Под общей ред. Л. Гордона, Э. Клопова; Сост. Е. Груздева и Г. Козлова. М.: Прогресс-Комплекс, 1992. С. 10—19.

35. Ядов В. А. Стратегия и методы качественного анализа данных // Социология: методология, методы, математические модели. 1991. № 1. С. 30.

36. Baudrillard J. Seduction // Trans. by B. Singer. London: Macmillan, 1990.

37. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего / Пер. с нем. Н. Полилова // Ницше Ф. Соч. в двух томах / Сост., ред. и автор примечаний К.А. Свасьян. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 329.

ГАРАЕВ Алексей Ирекович

М.П. АРЦЫБАШЕВ: ИСТОРИЯ ФОРМИРОВАНИЯ

ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕПУТАЦИИ

Специальность10.01.01. – Русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

КАЗАНЬ

2008

Работа выполнена на кафедре русской литературы ГОУ ВПО «Казанский государственный университет им. В.И. Ульянова-Ленина» Министерства образования и науки Российской Федерации

Научный руководитель: кандидат филологических наук, доцент

Крылов Вячеслав Николаевич

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Карпов Игорь Петрович

кандидат филологических наук, доцент

Ибрагимов Марсель Ильдарович

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева»

Защита состоится 15 сентября 2008 года в ____ часов на заседании диссертационного совета Д.212. 081.14 при Казанском государственном университете по адресу: 420008, г. Казань, ул. Кремлевская, д.35 (2-й учебный корпус, ауд. ).

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского Казанского государственного университета (Казань, ул. Кремлевская, д. 35).

Автореферат разослан « » августа 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

кандидат филологических наук,

доцент Р.Л. Зайни

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение

высшего образования

«Петрозаводский государственный университет»

СОДЕРЖАНИЕ ПРОГРАММЫ ПО ОБЩЕСТВОЗНАНИЮ

Человек и общество.

1. Природное и общественное в человеке. (Человек как результат биологической и социокультурной эволюции). Мировоззрение, его виды и формы. Виды знаний. Познание. Истина и ее критерии. Практика. Мышление и деятельность. Интуиция. Потребности и интересы. Свобода и необходимость в человеческой деятельности.

2. Общество как система (подсистемы общества, элементы). Основные институты общества. Общественный прогресс, его критерии. Многовариантность общественного развития (типы обществ). Угрозы ХХI века (глобальные проблемы современности).

3. Культура, ее формы и разновидности. Образование, его значение для личности и общества. Самообразование, его цели. Тенденции развития системы образования в РФ. Мораль, ее базовые категории. Социальные функции морали. Тенденции духовной жизни современной России. Искусство, его формы и основные направления. Социальные функции и специфика искусства. Религия как феномен культуры. Социальные функции религии. Мировые религии.

4. Наука и ее функции. Естественные и социально-гуманитарные науки. Основные особенности научного мышления.

Экономика

1. Экономика и экономическая наука. Факторы производства и факторные доходы. Экономические системы. Сущность рынка, типы рынков. Рынок и рыночный механизм. Конкуренция. Монополия. Олигополия. Спрос и предложение. Постоянные и переменные затраты.

2. Финансовые институты. Банковская система. Центральный Банк РФ. Основные источники финансирования бизнеса. Ценные бумаги. Фондовый рынок.

3. Рынок труда. Безработица. Инфляция: понятие, виды, причины, последствия. Экономический рост и развитие. Экономические циклы. Понятие ВВП.

4. Роль государства в экономике. Налоги. Государственный бюджет. Мировая экономика: внешняя торговля, международная финансовая система.

5. Рациональное экономическое поведение собственника, работника, потребителя, семьянина, гражданина.

ТРУДОВОГО ПРАВА, ПРАВА СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ И ПРОФСОЮЗНЫХ ДИСЦИПЛИН

ПЛАН

практических занятий по дисциплине

«Основы социального государства»

на 2015-2016 уч.г.

по направлению подготовки «Юриспруденция»

Тема 1. Сущность, принципы и модели социального государства. Вопросы для обсуждения:

1. 
   По каким признакам можно отличить социальное государство от несоциального?
   

2. 
   Какими принципами руководствуется в своей деятельности социальное государство?
   

3. 
   Чем отличается либеральная модель социального государства от корпоративной модели социального государства?
   

4. 
   Почему в рамках общественной (социал-демократической) модели социального государства обостряется проблема социального иждивенчества?
   

5. 
   Каковы основные причины кризиса «государства всеобщего благоденствия» (из опыта развитых стран)?
   

6. 
   Какие проблемы затрудняют сегодня процесс становления в России социального государства?
   

Тема 2. Концепция социального государства Российской Федерации. Вопросы для обсуждения:

1. 
   Что понимается под достойной жизнью и свободным развитием человека в социальном государстве?
   

2. 
   Каким должно быть финансовое обеспечение социального государства?
   

3. 
   Какие цели призвана решать правовая основа социального государства?
   

4. 
   Социальное государство является демократическим – что это означает?
   

5. 
   Какими критериями следует руководствоваться при оценке степени социальности государства?
   

6. 
   Каковы приоритеты современного этапа становления в России социального государства?
   

Тема 3. Социоэкономика как научная школа по изучению социально-экономических отношений в обществе.

Вопросы для обсуждения:

1. 
   Что составляет предмет социоэкономики как научной школы?
   

2. 
   На какие принципиальные вопросы можно получить обоснованные ответы в процессе социоэкономических исследований?
   

3. 
   Какие методы исследования использует социоэкономика как научная школа?
   

Литература к темам 1, 2 и 3:

1. 
   Конституция Российской Федерации: принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 года. — М.: Юрист, 1997. — Гл. 1 и 2.
   

2. 
   Концепция социального государства Российской Федерации. Материалы научно-практической конференции 20.01.2004. М.: — АТиСО, 2004.
   

3. 
   Н.Н. Гриценко, Н.А.Волгин, Е.В. Охотский, Ю.Н.Попов, Ф.И.Шарков. Основы социального государства: учебник для вузов / под общ. ред. д.э.н., проф. Н.Н.Гриценко. – М.: Издательский дом «АТИСО», 2012.
   

4. 
   Косенко О.И. Основы социального государства: учебное пособие / под общ. ред. зав. кафедрой профсоюзного движения, д.э.н., проф. Т.Л.Фроловой. – М.: Издательский дом «АТИСО», 2011.
   

5. 
   Косенко О.И. Противодействие коррупции как приоритетная задача социального государства: монография/под общ. ред. д-ра, экон. наук, проф. Н.Н. Гриценко. – М.: ИД «АТиСО», 2012.
   

6. 
   Калашников С.В. Очерки теории социального государства. М.: «Экономика», 2006.
   

7. 
   Леонов И.В. Современное социальное государство: сущность, признаки, проблемы формирования. – М.: МГИМО – Университет, 2006.
   

8. 
   Против попыток демонтажа основ социального государства: сборник материалов заседания Научного совета Академии труда и социальных отношений по проблемам социального государства. / под общ. ред. д.с.н., проф. В.Я Саленко. – М.: «Издательский дом «АТИСО», 2011.
   

9. 
   Путин В.В. Строительство справедливости. Социальная политика для России//Комсомольская правда. – 2012. – 13 февраля.
   

10. 
    Роль социального государства в условиях экономического кризиса: европейский опыт и Россия. Материалы научной конференции 20 марта 2009 г. / институт Европы РАН; Журнал «Политическое образование». – М.: Весь мир, 2009.
    

11. 
    Социальное государство. Краткий словарь-справочник. Ред. колл.: Н.Н.Гриценко и др. – М.: АТиСО, 2002.
    

12. 
    Социальное государство: концепция и сущность: Доклады Института Европы РАН / Отв. ред. М.В.Каргалова. – М.: изд. «Огни», 2004.
    

13. 
    Социальное государство: проблемы, тенденции, перспективы: Сборник / Под общ. ред. Н.Н.Гриценко. – М.: АТиСО, 2004.
    

14. 
    Социальное государство: мировой опыт и реалии России: Сборник / Под общ. ред. Г.А.Николаева. – М.: АТиСО, 2003.
    

15. 
    Храмцов А.Ф. Бюрократия и социальное государство. – М.: И РАН, 2010.
    

ДАО И ЛОГОС

(встреча культур)

Татьяна Петровна Григорьева

ДАО И ЛОГОС (встреча культур)

Аннотация

В книге ставится проблема соотношения культур как единства в многообразии, освещаются те стороны мировоззрения древних китайцев и древних греков, которые повлияли на на разные пути познания, обусловили своеобразие культурных парадигм греко-христианского и буддийского мира, рассматриваются причины не всегда совпадающего отношения к таким кардинальным понятиям, как хаос и гармония, слово и молчание, к символике квадрата – круга, огня – воды. Особое место отводится этическому аспекту истории, «вечным вопросам» о добре и зле, о смысле жизни и назначении человека. Автор подводит к мысли о взаимодополняемости культур Востока и Запада и закономерности их встречи в XX в.

Об авторе

Заслуженный деятель науки РФ, профессор, доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института Востоковедения АН России, член Союза писателей России, член редколлегии журнала «Иностранная литература» главный редактор «Восточного альманаха».

Для внедрения системы оценки качества образования в Ростовской области и адаптации основных принципов функционирования данной системы к региональным особенностям, необходимо создание координирующего органа – Регионального центра оценки качества образования.

Цель деятельности Регионального центра оценки качества образования (РЦОКО — далее Центр) — разработка и внедрение эффективной модели комплексной оценки качества образования как условие развития региональной образовательной системы с учетом ее специфики и потенциальных возможностей.

Задачи Центра:

• 
  разработка и внедрение системы независимой оценки качества образования в Ростовской области;
  

• 
  организация взаимодействия субъектов системы независимой оценки качества образования (общественных организаций, педагогических сообществ, общественных советов, общественных ассоциаций, общественных движений, некоммерческих организаций и др.);
  

• 
  разработка методологических основ и инструментария оценки качества образования;
  

• 
  разработка, формирование и регулярное обновление системы критериев, показателей и индикаторов для системы оценки качества образования на областном, муниципальном уровне и на уровне отдельных образовательных организаций;
  

• 
  методическое и организационное сопровождение подготовки специалистов региональной системы оценки качества образования (РСОКО);
  

• 
  информационное, методическое и техническое сопровождение процедур оценки качества образования в Ростовской области;
  

• 
  аудиторская и консультационная деятельность;
  

• 
  информационное, аналитическое и экспертное обеспечение мониторинга областной системы образования;
  

• 
  создание системы обмена опытом между образовательными организациями, которое заключается в трансляции опыта работы образовательных организаций всех уровней образовательной системы, имеющих положительную динамику достижений учащихся (по результатам мониторинга);
  

• 
  обеспечение условий для самооценки и самоконтроля учебными заведениями и территориальными образовательными системами посредством использования критериев и показателей, принятых в рамках система оценки качества образования;
  

• 
  получение объективной и надежной информации о результатах деятельности системы образования на уровне области, муниципального образования и образовательных организаций;
  

• 
  предоставление всем участникам образовательного процесса, обществу и его гражданским институтам достоверной информации о деятельности системы образования в Ростовской области на уровне области, муниципальных образований, образовательных организаций;
  

• 
  привлечение общественности к внешней оценке качества образования на всех уровнях и ступенях.
  

• 
  «Использование методов дендрохронологии в исследовании зависимостей состояния и продуктивности растений от климатических условий и гидрологического режима в Беле-Ширинской бессточной области Республики Хакасия» – рук. Бабушкина Е.А., к.б.н., доц, директор ХТИ – филиала СФУ; исп-ли: Грачев А.М., к.геогр.н., и.о. зав НОЛ, Белокопытова Л.В., с.н.с. НОЛ, Костякова Т.В., м.н.с. НОЛ, Демина А.В., асс. каф. Ст. (продолжается с 2014 г.)
  

Краткая аннотация

При изучении современного состояния агропромышленного комплекса выявлена недостаточная степень прогнозирования и координации данных научных исследований в агропромышленной сфере. Становление агропромышленного хозяйства в России основано на активном развитии научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Экономическое прогнозирование имеет важное значение для развития любой экономической системы. Необходимость предвидения вероятностного исходов событий в будущем проявляется, прежде всего, на уровне проектирования и планирования агропромышленных комплексов. Агропромышленный комплекс (АПК) является важнейшим межотраслевым комплексом в экономическом укладе каждого региона и страны. Поэтому при прогнозировании, планировании и разработке концепций развития АПК невозможно обойтись без серьезного научного обоснования. При разработке концепции выполнено научное обоснование и прогнозирование стратегического плана развития Алтайского района Республики Хакасия.

• 
  «Дендроиндикация динамики состояния ленточных и островных сосновых боров Абакано-Минусинской котловины» – рук. Грачев А.М., к.геогр.н., и.о. зав НОЛ; исп-ли: Белокопытова Л.В с.н.с., Костякова Т.В. м.н.с., Шибаева Г.Н., к.т.н., дек. ФСиТ, Демина А.В., асс. каф. Ст., Кропачева Ю.А. ст-ка ФСиТ.
  

Краткая аннотация

В последнее время актуальным является исследование региональной изменчивости климата. В связи с короткой продолжительностью периода инструментальных климатических измерений большое значение имеют косвенные источники, в том числе годичные кольца деревьев. Выбор Абакано-Минусинской котловины как района исследования обусловлен специфичностью рельефа и климата, расположением в пределах котловины системы сосновых боров и их важной ролью в экономике региона. Целью проекта является пространственно-временной анализ состояния ленточных и островных сосновых боров Хакасско-Минусинской котловины под влиянием комплекса климатических и антропогенных факторов по динамике радиального прироста сосны обыкновенной (Pinus sylvestris L.). Будут использованы имеющиеся данные и заложены новые полигоны пространственно-распределенной сети. Анализ состояния фитоценозов будет осуществлен с учетом диагностики и классификации почв на основе почвенных разрезов. Планируется использование дендрохронологических методов сбора образцов, измерения и обработки данных, выполнение корреляционного и регрессионного дендроклиматического анализа и пространственно-временного картографического анализа состояния фитоценозов и дендроклиматического отклика. Для верификации выявленных закономерностей будут использованы результаты предыдущих исследований коллектива и литературные данные. В коллективе имеется необходимое оборудование, программное обеспечение и часть массива исходных данных для выполнения проекта, проводятся исследования и имеются методические разработки в данной области.

• 
  «Лесообразующие хвойные породы Южной Сибири: климатический отклик в структуре древесины и его зависимость от локальных условий местообитания и индивидуальных особенностей деревьев» – рук. Бабушкина Е.А., к.б.н., директор ХТИ – филиала СФУ ; исп-ли: Грачев А.М., к.геогр.н., и.о. зав НОЛ, Белокопытова Л.В с.н.с. НОЛ; Костякова Т.В. м.н.с. НОЛ; Шибаева Г.Н., к.т.н., дек. ФСиТ, Демина А.В., асс. каф. Ст., Кропачева Ю.А. ст-ка ФСиТ.
  

Краткая аннотация

Как для реконструирования динамики климата в прошлом, так и для предсказания динамики лесных экосистем под его влиянием необходимо знать механизмы этого влияния на лесообразующие древесные растения. Для повышения качества реконструкции климата по древесно-кольцевым хронологиям проводится анализ особенностей климатического отклика в зависимости от локальных факторов и характеристик индивидуальных деревьев, а также его стабильность при длительных изменениях климата. В связи со всем вышеизложенным представляет интерес провести комплексное исследование климатического отклика в различных параметрах структуры древесины хвойных для условий Южной Сибири, где на относительно небольшой территории располагается широкий диапазон экосистем с различной степенью оптимальности окружающей среды для роста древесных растений. Для сравнения различных условий местообитания будут использованы высотные трансекты локального и регионального масштаба. Для получения древесно-кольцевых хронологий будут использованы классические методы дендрохронологии, а также группировка выборок деревьев по различным параметрам методами кластерного анализа. Климатический отклик будет выявлен по результатам корреляционного и регрессионного анализа взаимосвязей параметров древесины между собой и с климатическими факторами. При интеграции полученных результатов будет построена система параметризованных функций, описывающая закономерности влияния климата, локальных и индивидуальных факторов на структуру древесины хвойных в районе исследования. В коллективе имеется необходимое оборудование, программное обеспечение и большая часть массива исходных данных для выполнения проекта, проводятся исследования и имеются методические разработки в данной области.

• 
  «Энергоэффективные аспекты получения и применения жестких неорганических теплоизоляционных материалов» – рук. Портнягин Д.Г., к.т.н., доц. каф. Ст; исп-ли: Селиванов В.М., д.т.н., проф. каф. Ст., студенты магистратуры ФСиТ: Блажнова О.В., Лямкина А.Г.
  

Краткая аннотация

Энергоэффективные аспекты получения и применения жестких неорганических теплоизоляционных материалов

Рассмотрен опыт и разработаны составы и способы производства жестких неорганических теплоизоляционных материалов на примере пеностеклокристаллических материалов и неавтоклавных ячеистых бетонов по энергоэффективной технологии. Важным является разработка рациональных способов их применения в конструктивных решениях зданий и сооружений для достижения их максимальной эффективности в теплосбережении.

Цель проекта – разработка энергоэффективных решений на стадиях производства, применения и эксплуатации неорганических теплоизоляционных материалов.

Задачи:

1. Совершенствование составов и способов получения жестких неорганических теплоизоляционных материалов на примере пеностеклокристаллических материалов и неавтоклавных ячеистых бетонов.

2. Разработка конструктивных решений энергоэффективного применения жестких теплоизоляционных материалов.

3. Анализ полученных результатов.

4. Совершенствование энергоэффективных аспектов получения и применения жестких теплоизоляционных материалов.

группа 04 История

Самураи – одни из самых известных и колоритных персонажей истории Японии. Тринадцать столетий прошло с тех пор, как появились первые из них и более ста лет – как последние официально перестали существовать. Влияние просуществовавшего более тысячи лет военного сословия было настолько велико в Японии, что без него невозможно понять историю, традиционную культуру, да и любую грань сегодняшней жизни современной Японии.

Когда слышим слово самурай, мы символизируем его не только с воином-профессионалом, искусно уничтожающим любую цель. Но вспоминаем и о самурайском кодексе чести Бусидо, и о легкости противостояния человека смерти, а в то же время и о передаче своей жизни ей посредством традиционного обряда сэппуку.

Нас до сих пор поражает мастерство владения самураев оружием, а также их способность вести бой голыми руками. Остается только удивляться преданности самураев своему сюзерену, их возможности отдалиться от всего мира и остаться наедине с собой.

Слово «самурай» («сабурай»), образованное от глагола старояпонского языка «сабурахи», имеет в японском словаре древнего языка следующее толкование: «служить великому человеку, человеку высшего сословия», «служить хозяину, защищать хозяина».[5,С. 16] Самураем называли в Японии слугу знатного лица, слугу феодала, служащего его интересам, охраняющего его поместье, имущество и его самого.

В начале второго тысячелетия в Японии начало распространяться учение одной из наиболее влиятельных и популярных впоследствии ветвей буддизма — «дзэн». В переводе с японского «дзэн» означает «погружение в молчаливое созерцание», овладение внешними и духовными силами для достижения «просветления».[8] Принятие дзэн сословием воинов было закономерным. До становления системы сёгуната воины практиковали поклонение будде Амида.

Идея амидаизма была крайне проста. Суть ее заключалась в постоянном повторении имени Амида. Любому человеку для «спасения» (для «будущего рождения») достаточно было только без конца повторять эту молитву. [7] Однако с превращением самурайства в политическую силу в период Камакура и началом его развития как сословия феодального общества простое взывание к Будде Амида, не развивавшее в воине ничего, кроме безволия и пассивности, стало недостаточным. Самурай должен был настойчиво воспитывать волю, акцентировать внимание на самообладании и хладнокровии.

Дзэн-буддизм импонировал самураям выработкой у них самообладания, хладнокровия, воли — качеств, столь необходимых для воина-профессионала. В сочетании и связи с самодисциплиной находилось и другое качество, прививаемое воинам дзэн, — беспрекословное повиновение господину и военачальнику.

Очень велико было также значение дзэн в военно-спортивной подготовке самураев. Решающая роль при фехтовании, стрельбе из лука, борьбе без оружия, плавании и т. д. отводилась японцами не физическому, а духовному состоянию человека. Психическая уравновешенность и самообладание, выработанные дзэн, являлись здесь превалирующими.

Основным методом (путем к познанию истины) в обучении по системе дзэн была медитация — созерцание в положении сидя, в совершенно спокойной позе со скрещенными ногами, без каких-либо мыслей. В XIV—XVI вв. дзэн достигла наивысшего расцвета и стала наиболее влиятельной буддийской сектой, поддерживаемой правительством сёгунов. В то время дзэн-буддизм оказал значительное воздействие на развитие всех областей культуры Японии. Само собой разумеется, что в первую очередь эту культуру воспринял сам господствующий класс средневековой Японии, в том числе и сословие самураев, которое пользовалось культурными ценностями, создаваемыми в стране. Однако, в связи с развитием дзэн, самурайство несколько изменило свои воззрения на жизнь и смерть, культуру и ее восприятие.

Тем не менее классические положения дзэн идеалистического плана все больше расходились с мировоззрением, выработанным самураями на основе дзэновских «искусств». Развитие науки и связанной с ней военной техники, металлургии, горного дела и т. п. расширило круг интересов самурайства.

Новинки вооружения и военного искусства показывали, что одной воли для сражения недостаточно, необходимы знания, основанные на книгах, логическое мышление, которое не может рассматриваться как продукт созерцания по системе дзэн, достаточное для своего времени и сословия образование. Все это в какой-то мере меняло догмы дзэн в соответствии с духом эпохи. После окончания периода междоусобных войн противоречия между дзэн и воспитанием воина по системе дзэн стали еще заметнее. Самураи, переставшие участвовать в военных действиях, получили больше времени для образования вообще. Многие буси в силу различных обстоятельств оставляли свою профессию и становились учителями, художниками, поэтами.

Несмотря на то что подавляющее большинство самураев были преемниками идей дзэнсю, имелись и такие представители сословия воинов, которые следовали учениям других сект буддизма. Прежде всего это нужно сказать о секте «нитирэн», возникшей в середине XIII в. и проповедовавшей положение о непременном превращении через определенный срок всех существ и вещей в Будду, так как он заключен во всем, будь то человек, животное или какой-либо неодушевленный предмет. Многие самураи, будучи сторонниками догм секты «нитирэн», являлись ее членами, однако большинство приверженцев «нитирэн» составляли все же «вольное» самурайство — ронины, крестьянство и другие «низшие» слои общества.[8]

Важное место в религиозном мировоззрении самураев занимал древний культ синто, который мирно сосуществовал с буддизмом. Основной чертой этой религии японцев было почитание сил природы, местных божеств, предков. В качестве одной из трех главных синтоистских святынь японцами рассматривался священный меч — символ самурайства и душа японского воина.

Синто требовало от самураев обязательного почитания умерших предков и поклонения душам убитых в бою воинов, военачальников, обожествленных героев и императоров. Самураи верили в божественную предопределенность и ставили свою волю в полную зависимость от воли богов. Синто, являясь исконной религией японцев, однако, редко присутствовал в чистом виде в религиозной жизни самураев.

Буддизм был более развитой (при этом—мировой) религией, нежели простой и архаичный синтоизм. Поэтому он был сразу же принят правящими кругами страны. Тем не менее синтоистские священнослужители не желали отказываться от своих убежденийи опирались на народ, продолжавший исповедовать традиционную религию. Это заставило буддийское духовенство и правителей древней Японии идти по пути сотрудничества двух религий, что со временем привело практически к синкретизму синтоизма и буддизма.

Слияние синто и буддизма отразилось на духовной жизни самурайства. Нередко японские воины перед военными походами или решающей битвой одновременно поклонялись духам синто и божествам буддизма. В результате подобного сосуществования многие боги синто стали наделяться особенностями буддийских бодхисаттв, в то время как пантеон буддизма пополнялся принятыми в него божествами синтоизма.[1,C.58]

Девизом учения Конфуция является понятие Великого пути: «Человек способен сделать Путь великим, но великим человека делает не путь». Путь у Конфуция отождествляется с истиной, которая являет собой не только цель, но и все, что ведет к ней. Всю философию Конфуция пронизывает одна, ярко выраженная идея – стремление к установлению порядка и спокойствия в мире людей. Одна из ключевых ролей в осуществлении этой идеи отводилась благородному мужу. Это человек, который, обладая свободой выбора, сознательно выбирает движение вперед и идет навстречу судьбе, хотя мог бы и отказаться от испытаний.

Из догм конфуцианства самураи почерпнули принципы почитания старших, уважения господина и верности ему. Но верность господину могла выражаться не только в постоянном служении ему, готовности в любой момент пасть за него. Вассал проявлял свою верность так же тем, что следовал за своим господином по пути смерти, выражавшемся в «самоубийстве вслед», которое стало к 14 веку распространенной формой исполнения долга. Конфуций дал самураям ту регулятивно-поведенческую основу, на которой строилась вся этико-нравственная деятельность воинского сословия. С усвоением идей Конфуция формирование самурайства завершилось.[5, C. 78]

Таким образом, религиозное мировоззрение самураев слагалось из догм буддизма и конфуцианства, привнесенных в Японию из Китая, и элементов верований и обычаев местной, национальной религии — синто, которая вошла с ними в тесное соприкосновение. Со временем элементы этих трех религий переплелись и составили как бы единое целое. Другие большие религии и религиозные течения оказали на сословие воинов менее существенное влияние.

Самураи всегда славились как искусные войны. Это не удивительно, в начале, в период раздробленности, практически вся жизнь самурая была войной. Затем, в XVI – XVII веках ситуация изменилась. С наступлением стабильности расцвели различные школы боевых искусств, это было обусловлено тем, что самурай был обязан уметь сражаться — это было частью жизни. Доблестью самурая считалось не только боевое мастерство, но и умение ценить прекрасное: слагать стихи, писать картины, быть искусным каллиграфом. Разумеется, далеко не все из них были великими художниками или поэтами, просто удивительно осознавать то, что люди жившие в период непрекращающихся войн, люди готовые в любую минуту пожертвовать жизнью находили время для создания прекрасных картин и поэтических произведений.

Поэзия была неотъемлемой частью жизни самурая. Трудно встретить жизнеописание или легенду в которой не употреблялись бы поэтические строчки. Владение стихосложением в стиле ренга или хокку почиталось ничуть не меньшей заслугой чем умение владеть мечём.[3, C. 218]

Наиболее популярной стихотворной формой становилась танка. Точные, емкие образы, метафоры, мастерство изящного намека, особые ключевые и сезонные слова давали возможность в лаконичной форме выразить и восхищение миром природы, и любовные переживания, и философские размышления о бренности жизни… После «Кокинсю» были составлены еще несколько антологий; искусство танка переживало и взлеты, и падения художественного уровня.

К XV в. сложился обычай слагать стихи вдвоем, втроем, как бы передавая друг другу поэтическую эстафету (рэнга) из трехстиший и двустиший. Знаменитым поэтом классической рэнга был Соги (1421–1502). Рэнга, разделив танка на две части, дала со временем жизнь новой, еще более краткой форме — хокку, т.е. трехстишию (равнозначны термины «хайкай» и «хайку»).

Расцвет поэзии хокку связан с именем еще одного великого поэта — Мацуо Басё (1644–1694). Его стихи удивительны: просты и утонченны, искренни и мудры, добры и чутки. Японская поэзия неразрывно связана с живописью и искусством каллиграфии. Восприятие каллиграфии требует определенного уровня интеллектуальной и духовной культуры, ведь нужно не просто понять написанное, чрезвычайно важно увидеть и почувствовать, как написано.

Хотя самураи и не были профессиональными художниками, некоторые из них создавали прекрасные картины и гравюры. Примером тому может служить Миямота Мусаси – выдающийся фехтовальщик, чьи монохромные картины вызывают неподдельное восхищение. [8]

В моральном кодексе самураев феодальной эпохи большое значение придавалось мести в качестве вида нравственного удовлетворения чувства справедливости. Верность сюзерену требовала непременного отмщения за оскорбление господина. [5, C. 143]

Принцип скромности вырабатывался вследствие подчиненного положения рядовых воинов, невозможности для них поднимать голову перед своим господином. К скромности было близко также понятие «вежливость», подразумевавшее терпение, отсутствие зависти и зла.

Наряду с указанными выше основными принципами самурайская этика включала в себя ряд второстепенных, неразрывно связанных с главными и определявших поступки и поведение самураев. Умение владеть собой и управлять своими чувствами было введено у самураев до большого совершенства. Чувство чести, сознание собственного достоинства воспитывалось у детей самураев с детства. Честь и слава ценились дороже жизни, поэтому, когда на карту ставилось одно из этих понятий, самурай, не раздумывая, отдавал за него свою жизнь.

Ложь для самурая была равна трусости. Слово самурая имело вес без всяких письменных обязательств, которые, по его мнению, унижали достоинство. Всё это нашло отражение в философии бусидо.[5,C 156] Одним из следствий образования сословия воинов было оформление специфического мировоззрения военного дворянства — бусидо — неписаного кодекса поведения самурая в феодальном обществе, представлявшего собой свод правил и норм «истинного», «идеального» воина.

Бусидо касалось отношения самураев к социальной общности, к людям того или иного класса, к государству. Будучи слитым воедино с восточной философией, бусидо носило характер практического нравоучения. Самураи считали его методом совершенствования психической и телесной гигиены. Бусидо нравственно осмыслило философское мироучение в целом и было призвано научить самурая «правильной жизни» в феодальном японском обществе. Оно совмещало в себе теорию бытия и изучение психики человека, решало вопросы, связанные с понятием сущности индивидуума, его роли в окружающем мире, смысла жизни, добра и зла, нравственных ценностей и нравственного идеала. Воин, воспитанный в духе бусидо, должен был четко сознавать свой моральны долг, в частности свои личные обязанности по отношению к сюзерену, должен был сам оценивать свои действия и поступки, морально осуждать себя в случае неправильных действии, нарушения своих обязанностей и долга.[2, C.46]

Бусидо, как способ регулирования поведения воина, не опиралось непосредственно ни на какие специальные учреждения, принуждавшие к соблюдению моральных норм. Оно основывалось на силе убеждения, общественного мнения, примера, воспитания, традиций и силе нравственного авторитета отдельных лиц, отмеченных в средневековой истории Японии. Итак, бусидо — особая мораль, выработанная сословием воинов, входивших в господствующий класс Японии, которая представляла собой систему взглядов, норм и оценок, касавшихся поведения самураев, способов воспитания самурайской молодежи, создания и укрепления определенных нравственный качеств и отношений.[2,C.132]

Бусидо развивало в воинах любовь к оружию, которое должно было внушать самураям чувство самоуважения и в тоже время ответственности, так как самурайская этика считала беспорядочное употребление меча бесчестьем и предписывала его применение только в случае необходимости.[5, C.279]

Философия бусидо была выражена в книгах «Хгакурэ» (Сокрытое в листве) и «Будосёсинсю» (Напутствие вступающему на путь война), которые были написаны потомственными самураями Ямамото Цунэтомо (1659 – 1719) и Дайдодзи Юдзаном (1636 – 1730).[2, C. 342]

Неразрывно связан и тесно примыкает к бусидо, как часть морали, обряд харакири, появившийся в среде сословия воинов в период становления и развития феодализма в Японии. Самураи или другие представители высших слоев японского общества совершали самоубийство (методом харакири) в случае оскорбления их чести, совершения недостойного поступка (позорящего в соответствии с нормами бусидо имя воина), в случае смерти своего сюзерена или же, когда обряд сформировался окончательно, — по приговору суда как наказание за совершенное преступление.

Харакири являлось привилегией самураев, гордившихся тем, что они могут свободно распоряжаться своей жизнью, подчеркивая совершением обряда силу духа и самообладание, презрение к смерти. В дословном переводе харакири означает «резать живот». Однако слово харакири имеет и скрытый смысл. Если рассмотреть составное бинома «харакири» — понятие «хара», то можно увидеть, что ему в японском языке соответствуют слова «живот», «душа», «намерения», «тайные мысли» с тем же написанием иероглифа.[6, C, 278]

Согласно философии буддизма, в частности учению секты «дзэн», в качестве основного, центрального жизненного пункта человека и тем самым местопребыванием жизни рассматривается не сердце, а брюшная полость. Таким образом, живот японцы рассматривают как внутренний источник эмоционального существования, и вскрытие его путем харакири означает как бы открытие своих сокровенных и истинных намерений, служит доказательством чистоты помыслов и устремлений. Тем не менее, харакири появилось в Японии не вдруг. Говоря о нем как о явлении, развивавшемся и пришедшем к своему логическому завершению на японской почве, нельзя не учитывать, что и у некоторых других народов Восточной Азии и Сибири встречались ранее обрядовые действия, сходные и чем-то отдаленно напоминающие по сути японское сэппуку. Стадиально их можно отнести к более раннему времени, чем собственно харакири. Это позволяет предположить, что обряд разрезания живота ранний период истории народов Дальнего Востока имел боле широкое распространение и был заимствован древними японцами, которые имели этнокультурные контакты с представителями этих народов. Речь идет об обряде вскрытия живота у айнов, аборигенов Японских островов, заключавшийся во взрезании брюшной полости и близко напоминавший японское харакири.

Итак, можно предположить, что представления и обряды, связанные с брюшной полостью человека, были характерны для многих народов Азии и в общем схожи. Однако окончательного завершения эти представления и обряды достигли только на японской почве, превратившись в торжественное действо по вскрытию живота — обряд харакири.

Начиная с эпохи Хэйан (IX—XII вв.), сэппуку уже становится обычаем буси, при котором они кончали жизнь самоубийством, погибая от собственного меча. Тем не менее обряд не был еще тогда массовым явлением. Самоубийства путем харакири получили широкое распространение у самураев лишь в конце XII в., во время борьбы за власть двух могущественных родов — Тайра и Минамото. С этого времени число случаев харакири постоянно растет; самураи делали себе сэппуку, чаще всего не желая сдаваться в плен или в случае смерти своего господина.[7]

Харакири вслед за смертью господина получило название «цуйфуку». В период междоусобных войн харакири приобретает в сословии самураев массовый характер. Вскрытие живота начинает доминировать над другими способами самоубийства. Другим поводом для сэппуку служило стремление предупредить угрожающее со стороны феодала или правительства сёгуна наказание за какой-либо недостойный чести самурая поступок, оплошность или невыполнение приказания. В этом случае харакири совершалось по собственному усмотрению или по решению родственников.[8]

Производилось харакири также в знак пассивного протеста против какой-либо вопиющей несправедливости для сохранения чести самурая (например, при невозможности совершения кровной мести), в виде жертвы во имя идеи или при лишении возможности применения своих профессиональных навыков воина в составе дружины феодала (при утере вассалитета). В общем, харакири было универсальным выходом из любого затруднительного положения, в котором оказывался самураи.[7]

Харакири (как и владению оружием) самураи начинали обучаться с детства. Опытные наставники в специальных школах объясняли юношам, как надо начать и довести до конца сэппуку, сохранив при этом собственное достоинство и проявив умение владеть собой до последнего момента жизни. Однако, несмотря на воспитание в духе дзэн и умение владеть собой, самурай мог подсознательно потерять контроль над своими действиями вследствие ужасной боли и умереть некрасиво: с выражением страдания, упав навзничь, с криком и т. д., опозорив тем самым свое имя. В связи с этим и был введен институт кайсякунин, суть которого заключалась в помощи ассистента осужденному на харакири. В обязанность первого входило прекращение мучения самурая, вскрывшего живот, посредством отделения головы от туловища.

Дух самурая «яркий как зеркало и острый как меч». Самураи – это люди, которые «будучи войнами, сочетали в себе поэтов, художников, философов», которые сумели «превратить битву в искусство», люди, которые неразрывно ассоциируются с Японией.[5.C. 398]

1. Буддизм в Японии. М.1993.

2. Богославский Л. – Бусидо М.1999.

3. Глускина А.Е. Заметки о японской литературе и театре(древность и средневековье). М.,1979.

4. Лукьянов А.Е. Лао-Цзы и Конфуций: философия Дао М. 1996.

5. Цед Н. Дух самурая – дух Японии М. 2001.

6. Энциклопедия Айкидо Йошинкан М. 2000.

7. www.aikidoka.ru.

8. http://anime.ru

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

ПЕТРОЗАВОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

В. М. Пивоев, С. Шредер

А. БЕРГСОН И ПРОБЛЕМЫ

МЕТОДОЛОГИИ

ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ

Петрозаводск

Издательство ПетрГУ

2008

ББК 87.22

УДК 165

П32

РЕЦЕНЗЕНТЫ:

Ю. В. ЛИННИК, доктор философских наук, профессор

Л. П. ШВЕЦ, кандидат философских наук, доцент

Печатается по решению редакционно-издательского Совета

Петрозаводского государственного университета.

Пивоев В. М., Шредер С.

П32 А. Бергсон и проблемы методологии гуманитарного знания / В. М. Пивоев, С. Шредер. — Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008. — 112 с.

ББК 87.22

УДК 165

ISBN 978-5-8021-0926-7

В монографии философия А. Бергсона рассматривается с точки зрения разработки методологии гуманитарного знания в отличие от парадигмы естественнонаучного знания, разработанной в классической науке. Мысли французского ученого оказали в свое время большое влияние на разработку постклассической релятивистской парадигмы и могут сыграть важную роль в ситуации постнеклассической науки начала XXI века.

ISBN 978-5-8021-0926-7

© Пивоев В. М., Шредер С., 2008

© Петрозаводский государственный

университет, 2008

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1907 году вышла в свет замечательная книга Анри Бергсона «Творческая эволюция», которая оказала большое влияние на развитие европейской философии. В России перевод этой книги вышел в 1914 году, но в силу исторических причин эта работа Бергсона оказалась вне сферы интересов отечественной философии. По нашему убеждению, настало время исправить данное упущение. Тем более, что сегодня идеи Бергсона, как никогда прежде, оказались важным источником, стимулирующим дальнейшее развитие философской мысли россиян в расширении наших возможностей осмысления мира. Они очень созвучны тому, чем занимались российские мыслители в начале ХХ века, и современным философским поискам в сфере методологии гуманитарного знания. Авторы не одиноки в этом убеждении, недавно вышла обстоятельная монография, посвященная изучению творчества великого французского философа, которое очень близко традициям российской иррациональной философии¹. В последние десятилетия интерес к философии А. Бергсона на Западе стал расти, даже говорят о своеобразном «ренессансе бергсонизма», виновником которого считается Ж. Делёз.

В советское время имя Бергсона оказалось почти забытым, его вспоминали лишь с одной целью — подвергнуть критике, разоблачить его идеалистические взгляды и ошибки. В своей монографии об интуиции В. Ф. Асмус в интересах апологии марксистского материализма создает искаженное представление Бергсона об интеллекте и потом критикует эту приписанную французскому философу точку зрения². Особенно советского философа не устраивали антиинтеллектуализм и противопоставление интеллекту интуиции. Справедливо указывая на то, что Бергсон не очень наглядно показывает различия инстинкта и интуиции, Асмус рассматривал философию Бергсона односторонне, отказывая ему в праве на возможность диалектического соединения интеллекта и интуиции. На самом деле, Бергсон только хотел показать достоинства и недостатки, ограниченные возможности интеллекта, пытавшегося решать задачи, которые ему были «не по плечу».

Критикуя идеи Бергсона, В. Ф. Асмус защищал науку, но при этом под наукой у него имелось в виду только естествознание, обслуживающее интересы практики. Гуманитарные науки здесь в расчет не принимались, а Бергсон защищал интересы именно гуманитарных наук, показывая, что методы механицизма, приемлемые в естествознании, плохо помогают понимать динамику жизненных и духовных явлений, которые исследуются гуманитарными науками. Вот этого Асмус замечать не хотел в силу привычных для советской науки установок на абсолютизацию рациональных критериев и принципов естествознания. В еще более резком духе написана брошюра А. Н. Чанышева, специально посвященная философии Бергсона, он также в свете марксистских установок подверг ее критике, но вместе с этим довольно подробно рассмотрел многие важные стороны³. Можно процитировать наиболее яркие и резкие его оценки: «Вся философская деятельность Бергсона была направлена на то, чтобы затормозить прогрессивное развитие философской мысли, идеологически оправдать консерватизм и реакцию, подорвать значение науки и человеческого разума», «бергсонизм — философское выражение кризиса капиталистической формации, попытка обоснования отказа от разума и демократии», «бергсонизм вобрал в себя все наиболее реакционное, отрицательное, слабое из предшествующей философии»⁴.

В настоящее время мы можем более объективно и непредвзято осмыслить наследие великого французского философа и продолжить решение тех задач, которые он выдвинул. Бергсон поставил вопрос о необходимости разработки новых методологических подходов для гуманитарных наук, поэтому авторы предлагаемой читателю монографии ставили перед собой три задачи: во-первых, привлечь внимание философской общественности России к выдающейся книге «Творческая эволюция», вышедшей сто лет назад, и к тем вопросам, которые были заданы в ней Анри Бергсоном и которые требуют ответа такого, который соответствовал бы новым условиям начала XXI века; во-вторых, объектом наших интересов являются не столько сами по себе идеи Анри Бергсона (то есть наш подход не только историко-философский), нам важно выяснить, чем идеи французского философа могут нам помочь при построении методологии гуманитарного знания и какие следствия могут вытекать из выдвинутых им плодотворных идей; в-третьих, попытаться развить эти идеи. Предлагаемая монография продолжает работу, начатую двумя сборниками статей, по обоснованию и разработке методологии гуманитарного знания⁴. Не претендуя на окончательность наших ответов, авторы попытались рассмотреть роль этой книги и всего творчества великого французского философа в формировании методологии гуманитарного знания.

В настоящей монографии часть параграфов (а именно 1.1; 2.1; 4.1) написаны доктором философии, профессором Университетов Розевельт (Чикаго, США) и Шенцина (Китай) Стивеном Шредером, которые перевела на русский язык М. В. Пивоева.

В. М. Пивоев, заведующий

кафедрой культурологии ПетрГУ

ВВЕДЕНИЕ

Великий французский философ Анри Бергсон родился 18 октября 1859 года в Париже в семье композитора и музыканта, профессора и директора консерватории, выходца из Польши. В семье было семеро детей — четверо сыновей и три дочери. Он получил классическое образование в лицее Кондорсе, затем окончил высшую школу Эколь Нормаль. В молодости испытал влияние позитивизма Эмиля Дюркгейма. После вуза получил назначение учителем в лицей г. Анжера, затем получил кафедру философии в лицее Блеза Паскаля в Клермон-Ферране. Пять лет, проведенные в провинции, позволили ему написать две диссертации: «Непосредственные данные сознания» и «Идея места у Аристотеля». В связи с последней он увлекся решением апорий Зенона Элейского, которые и подтолкнули его к разработке концепции длительности. Бергсон писал: «Один журналист недавно заметил, что нужно прожить жизнь в провинции, чтобы хорошенько узнать людей. Вероятно, он имел в виду, что столица чаще всего обезличивает тех, кто ее населяет; социальные отношения здесь более многообразны; психологическая жизнь, вместо того, чтобы сосредоточиться на каком-либо чувстве или идее, дробится до бесконечности, и даже там, где она сохраняет свою интенсивность, лишь очень проницательный взгляд способен заметить ее под приобретенными привычками и деланными чувствами, которые на нее наслаиваются. У нас же, скромных провинциалов, напротив, нет нужды очень уж углубляться, чтобы обнаружить человека: черты ясно выражены, типы четко очерчены и выставлены на всеобщее обозрение»¹.

С 1888 года он перебирается в Париж и читает лекции в лицеях, затем в Эколь Нормаль и Коллеж де Франс. В последнем вузе он становится профессором в 1900 году. Благодаря выдающимся ораторским способностям и обаянию интеллекта, его лекции приобрели огромную популярность. Его лекционный опыт оказал влияние на формирование стиля его письменных работ, выполненных в жанре философских эссе, а не академических философских трудов. Каждая его книга становилась событием: «Опыт о непосредственных данных сознания» (1889), «Материя и память» (1896), «Введение в метафизику» (1903). Но главным его трудом стала «Творческая эволюция», вышедшая в 1907 году и принесшая ему известность не только во Франции, но и за ее пределами. В 1919 году вышел сборник его статей под названием «Духовная энергия», где он высказал важные мысли о сущности духовной субстанции. Вскоре его избирали президентом Академии моральных и политических наук и членом Французской Академии наук. В 1927 году он получил Нобелевскую премию по литературе (впервые философ был награжден такой премией, позднее такой же чести удостоятся А. Камю и Ж. П. Сартр за литературное творчество). Бергсону импонировал стиль философского эссе, а не академический стиль.

Последняя его книга «Два источника морали и религии» (1932) продемонстрировала, что в исследовании духовной субстанции он вышел на важные проблемы и задачи, которые надлежит решать нам, его последователям. Он умер 4 января 1941 года, простудившись в очереди, которую ему пришлось выстоять для регистрации в немецкой комендатуре.

Бергсон явился одним из наиболее выдающихся мыслителей школы «философии жизни». Ему принадлежит ряд оригинальных концепций о сущности времени как длительности, свободы и творчества.

В своей философии Бергсон продолжил осмысление идей, предложенных романтиками, Б. Паскалем, Ж. Руссо, Д. Беркли, французскими спиритуалистами и мистиками. Предшественником Бергсона в изучении времени были А. Августин и С. Кьеркегор (правда, французский философ на них не ссылался). Особенно близкими по духу были для него основатели «философии жизни» Ф. Ницше и В. Дильтей, хотя он не хотел, чтобы его причисляли к какой-либо школе. Его философское учение охватывает разные дисциплины: онтологию, гносеологию, психологию, этику и теологию. Он оказал немалое влияние на мировую культуру ХХ века, в частности на философскую антропологию (прагматизм, экзистенциализм, персонализм), философию истории (А. Тойнби и К. Поппера), психологию (Ж. Пиаже), литературу (М. Пруста и Д. Джойса), искусство (сюрреализм С. Дали). Его идеи эволюции оказали большое влияние на А. Леруа и П. Тейяра де Шардена. В то же время в течение ХХ века происходила постоянная «борьба» философского рационализма с провозглашенными Бергсоном идеями, и одновременно неопозитивисты пытались рациональными методами постигать иррациональное, вопреки указаниям французского мыслителя, что такое постижение неплодотворно.

Важнейшие идеи философии Анри Бергсона:

— эволюция живой природы на основе борьбы и взаимодействия двух форм жизни: инстинкта и интеллекта;

— время как длительность, а не протяженность;

— свобода как актуализация (энтелехия) бытия и опровержение детерминизма;

— бытие как жизненный порыв и творчество;

— интуиция как философский метод и обоснование иррациональной методологии гуманитарного знания;

― смех как снятие автоматизма и механицизма;

— сознание как поток и воспоминание (память);

— психолого-мистическое обоснование этики и религии в открытом и закрытом обществе.

Как подчеркивает И. И. Блауберг, ведущими принципами, определяющими методологию Бергсона, были историчность, динамизм, органицизм, а исходной установкой — интуиция длительности, которую он сформулировал в первой своей книге «Опыт о непосредственных данных сознания»². Далее, можно обнаружить в основе методологии Бергсона бинарный подход, две дихотомические пары категорий: «открытое ― закрытое» и «статическое ― динамическое»³. Кроме того, он подчеркивал, что человеку «всегда свойственны две главные черты ― ум и социальность»⁴.

Приступая к своей книге «Творческая эволюция», Бергсон поясняет существо своей гипотезы: «Назначение нашего интеллекта в узком смысле слова: он обеспечивает полное включение нашего тела в окружающую среду, создает представления об отношениях внешних друг другу вещей, — словом, он мыслит материю». Но если интеллект обслуживает животную жизнь тела, то как быть тогда с человеческой, духовной жизнью? Одной из важнейших его (Бергсона) заслуг является вопрос: «Наша мысль в ее чисто логической форме неспособна представить себе истинную природу жизни, глубокое значение эволюционного движения. Созданная жизнью в определенных условиях для действия на определенные вещи, может ли она охватить всю жизнь, будучи лишь одной ее эманацией, одной ее стороной?» Догадываясь, что разум нельзя понимать только как рационально-логическое явление, он подчеркнул: «Тщетно пытаемся мы втиснуть живое в те или иные рамки. Все рамки разрываются: они слишком узки, а главное, слишком неподатливы для того, что мы желали бы в них вложить». Вот поэтому нужно найти другой метод для постижения жизни, и он предполагает целью своей работы «только определить метод и показать в некоторых существенных пунктах возможность его применения». Вот эти-то методологические идеи Бергсона и представляют для авторов главный интерес.

План его работы определяется этой целью: «В первой главе мы примеряем на эволюционный процесс две готовые формы, два готовых одеяния, которыми располагает наш разум: механицизм и целесообразность; мы показываем, что оба они не подходят, но одно из них могло бы быть перекроено, перешито и в новом виде сидело бы лучше, чем другое. Чтобы преодолеть точку зрения разума, мы пытаемся воссоздать во второй главе основные эволюционные линии, пройденные жизнью, наряду с той, которая привела к человеческому интеллекту. Интеллект, таким образом, перемещается в его производящую причину, которую нужно постичь в ней самой и наблюдать в ее собственном движении. Попытку такого рода — весьма неполную — мы предпримем в третьей главе. В четвертой, и последней, части мы хотим показать, каким образом сам наш разум, подчиняясь известной дисциплине, может подготовить философию, выходящую за его пределы. Для этого нам пришлось бросить беглый взгляд на историю систем, а вместе с тем проанализировать две иллюзии, в которые впадает человеческий разум, как только он начинает отвлеченно рассуждать о реальности вообще». Имеются в виду следующие идеи: во-первых, Бергсон полагал, что мы «можем мыслить об изменениях при посредстве неизменного и о движениях при посредстве неподвижного»⁵; во-вторых, нас не интересуют «вещи-в-себе», как сказал бы И. Кант, а только «вещи-для-нас», куда с необходимостью включены наши интересы.

Следует оговориться, что осмысление книги А. Бергсона «Творческая эволюция» неразумно проводить без учета других его предшествующих работ, где зарождались эти мысли, или последующих, где они получали дальнейшее развитие. Итак, рассмотрим важнейшие проблемы книги «Творческая эволюция» в контексте всего его творчества.

расширенного межкомиссионного заседания Общественной палаты Кемеровской области на тему

«Деструктивная деятельность экстремистских движений,

организаций и направлений в молодежной среде в Кемеровской области: предупреждение и профилактика»

г. Кемерово 22 октября 2015 года

Сегодня активные экстремистские группировки сеют межрелигиозные и межнациональные распри среди мирного населения, создавая очаги нестабильности в разных уголках мира.

В последние годы отмечается активизация ряда экстремистских движений, которые вовлекают в свою деятельность молодых людей. Молодежная среда в силу своих социальных характеристик и остроты восприятия окружающей обстановки является той частью общества, в которой наиболее быстро происходит накопление и реализация негативного протестного потенциала. По экспертным оценкам, в среднем 80% участников организаций экстремистского характера составляют лица, возраст которых не превышает 30 лет.

Экстремизм как приверженность крайним взглядам и действиям становится повседневной реальностью нашего существования, и, «благодаря» социальным сетям и пропагандистским сайтам экстремистского направления в Интернете превратился в угрозу национальной безопасности государства.

Угроза терактов в последнее время возросла в связи с осложнением международной обстановки, в частности, активной военной операцией против «Исламского государства» на Ближнем Востоке. Кузбасс также может стать мишенью для террористов, отметил губернатор Кемеровской области Аман Гумирович Тулеев на заседании областной антитеррористической комиссии, прошедшем 15 октября 2015 года.

Причинами возникновения экстремистских проявлений в молодежной среде являются такие факторы, как обострение социальной напряженности, изменение ценностных ориентации, пропаганда среди верующих идей религиозного экстремизма, рост национализма и сепаратизма, использование в деструктивных целях психологического фактора (агрессия, свойственная молодежной психологии, активно используется опытными лидерами экстремистских организаций для осуществления акций экстремистской направленности).

Тесное сотрудничество представителей государства, гражданского общества и религиозных конфессий в духовно-нравственном воспитании молодежи должно стать противодействием экстремистским движениям и организациям. Борьба с экстремизмом невозможна без целенаправленной работы по формированию межнациональных отношений в молодежной среде. Поэтому нужно последовательно, глубоко и настойчиво заниматься его профилактикой, искоренять предпосылки для проявления экстремизма, своевременно выявлять причины, способные спровоцировать конфликты на национальной, социальной или религиозной почве.

В целях повышения эффективности деятельности органов власти, представителей образовательных учреждений и общественных организаций по предупреждению экстремизма в молодежной среде, с учетом замечаний и предложений участники расширенного межкомиссионного заседания Общественной палаты Кемеровской области рекомендуют: