Рубрика: Исследование

_____________________________________________________________________________

Кымасова О.П. — доцент, кандидат философских наук кафедры истории, политологии, социологии КрасГАУ

___________________________________________________________________________

1. 
   Понятие социальной группы
   

2. 
   Общая типология групп
   

3. 
   Виды групп:
   

Первичная

Вторичная

Реферектная

4. 
   Групповая динамика
   

5. 
   Исследование межличностных отношений в малых группах
   

6. 
   Процесс огруппления мышления и принципы влияния группы
   

1. СОЦИАЛЬНЫЕ ГРУППЫ

Понятие группы одно из центральных мест в социологических исследованиях.

Группа – это совокупность людей, которые объединяются на основе совместной деятельности или общих целей.

Группа имеет свою систему жизненных ориентаций, норм поведения, мораль, культуру, психологию, благодаря которым у индивида формируется особое чувство сопричастности «данной» группе. Например, мы — студенты группы 43 ЭТФ ФГОУ ВПО КРАСГАУ.

Общество в своей действительности выступает как совокупность огромного множества самых разнообразных групп. Говорят, что человек социален, это означает, что человек социален настолько, насколько он учувствует в различных группах и выполняет там различные функции. Вся жизнь человека от рождения и до последнего дня протекает в различных социальных группах: семья, школьная группа, студенческая, производственный коллектив. В жизни современного человека, помимо производственного общения в группах есть еще и другой, досуговый, примером которого являются друзья, семья, спорт, культура, туризм и т.д. Можно привести в пример и общественно-политическую деятельность, например, группа поддержки В. Зубова, «Коммунистическая партия», профсоюзы и т.д.

Конечно, деятельность в группах современного человека отличается от других исторических эпох, число этих групп было ограничено в то время.

Современное общество – это огромное множество групп. Поэтому социологический подход к исследованию общества предполагает изучение этого множества. Такое изучение дает возможность понять многие особенности общества и поведения человека в нем.

В нашей стране теоретические и методологические проблемы изучения социальных групп недостаточно разработаны. Чаще всего это были небольшие экспериментальные исследования в большей части психологические. Они разделились на два направления:

1) социологи анализировали большие группы: классы, этнические группы, профессиональные слои и т.д.

2) психологи исследовали алые группы.

В западной психологии исследователи ушли вперед, ими наполнен огромный материал, но в силу существовавших в нашей стране идеологических принципов эти знания не применялись.

Следует отметить, что и сам термин «социальная группа» стал применяться сравнительно недавно, до этого предпочиталось употреблять термин «производственный коллектив».

Социологическое исследование групп имели свои особенности:

1. 
   Группы анализируются с точки зрения их смысла и предназначения в социальной структуре общества и выполняемых ими функций.
   

2. 
   Группы рассматриваются как типы социальных систем. Например: формальная организация, как особый тип системы. Здесь особое значение имеет процесс формирования и механизмы нормативной регуляции социального поведения.
   

3. 
   Малые группы рассматриваются во взаимосвязи и взаимодействии с большими группами.
   

Исследования социальных групп необходимы, чтобы раскрыть процесс формирования групповой жизнедеятельности людей, ее особенности и отличия от других форм массового поведения.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Вопросы к экзамену

Вопросы к экзамену

1. 
   Определение и соотношение понятий «методология», «метод», «методика», «процедура», «техника» исследований.
   

2. 
   Исследование в психологии. Специфика психологического исследования на разных уровнях методологии.
   

3. 
   Виды исследований и типы данных в психологии.
   

4. 
   Сравнительный анализ качественного и количественного подхода к методам исследования.
   

5. 
   Преимущества и ограничения качественных и количественных методов исследования.
   

6. 
   История развития качественных и количественных методов в психологии.
   

7. 
   Проблема качества данных и возможности его повышения.
   

8. 
   Основные этапы построения эмпирического исследования.
   

9. 
   Особенности построения выборки и подбора методов исследования
   

10. 
    Классификация и общая характеристика опросных методов, области их использования и ограничения.
    

11. 
    Особенности интервью: виды и специфика применения.
    

12. 
    Сравнительный анализ методов интервьюирования и анкетирования; достоинства и недостатки.
    

13. 
    Особенности обработки и анализа количественных данных.
    

14. 
    Общие особенности методов анализа документов.
    

15. 
    Особенности использования эксперимента в психологическом исследовании.
    

16. 
    Наблюдение как метод психологии: достоинства и недостатки.
    

17. 
    Специфика проективных методических приемов и исследовательских техник.
    

18. 
    Основные особенности использования групповых методов качественного исследования.
    

19. 
    Методология и методы качественно-количественных исследований.
    

20. 
    Основные особенности планирования и организации исследования.
    

21. 
    Индивидуальное интервью: преимущества и ограничения.
    

22. 
    Основные характеристики и специфика этнографических методов.
    

23. 
    Основные подходы к анализу качественных данных.
    

24. 
    Уровни анализа результатов качественного исследования.
    

25. 
    Методы эмпирического исследования.
    

26. 
    Методы обработки и анализа данных исследования.
    

27. 
    Определение понятий: качественная методология, качественные методы исследования, качественный анализ.
    

28. 
    Исследовательский потенциал качественных методов. Практические задачи, решаемые с помощью качественных исследований.
    

29. 
    Дихотомия качественного и количественного подхода. Сравнительная характеристика качественных и количественных методов.
    

30. 
    Смешанные методы исследования. Сочетание количественных и качественных методов в конкретных психологических исследованиях.
    

31. 
    Принцип интерпретации в качественной методологии. Принцип единства языка и познания. Постструктурализм (М. Фуко): язык как дискурс и технология власти.
    

32. 
    Теоретико-методологическое основание качественной методологии. Период ранних классических исследований (1900-1950).
    

33. 
    Период оформления исходных традиций (1950-1970): феноменология, герменевтика, этнометодология, структурализм, семиотика, культуральные исследования, критическая теория, феминистские теории. Идея «гуманистического типа науки» у А. Маслоу и К. Роджерса.
    

34. 
    Период новой систематизации методов, процедур и стандартов (1990-наст. время). Критика фундаменталистских критериев оценки качественных исследований и переосмысления понятий валидность, обобщаемость, надежность данных. Расширение области использования качественных исследований.
    

35. 
    Критерии объективности качественного исследования. Понятия валидности и надежности качественного исследования.
    

36. 
    Постановка проблемы исследования. Теоретический анализ проблемы исследования. Выбор методологии.
    

37. 
    Определение и соотношение понятий «цель», «задача», «объект», «предмет» исследования. Интерпретация и операционализация основных понятий.
    

38. 
    Гипотезы исследования. Виды и функции гипотез. Требования к гипотезам.
    

39. 
    Процедура исследования. Проблема выборочного метода. Основные понятия выборочного метода.
    

40. 
    Способы построения выборки. Репрезентативная выборка. Принцип случайного отбора респондентов.
    

41. 
    Подбор (разработка) и обоснование методов исследования и способов обработки его результатов. Основные принципы и типичные ошибки при подборе методического инструментария исследования.
    

42. 
    Рабочий план исследования. Пилотаж методик и других элементов программы исследования. Выбор ситуации исследования.
    

43. 
    Классификация и общая характеристика опросных методов, области их использования и ограничения.
    

44. 
    Особенности индивидуальных опросных методов. Планирование, организация и проведение личных интервью.
    

45. 
    Характеристики и процедура глубинных интервью. Методические приемы, используемые в глубинном интервью. Особенности анализа полученных данных.
    

46. 
    Преимущества и недостатки структурированных и неструктурированных интервью. Особенности проведения и анализа результатов нарративных интервью.
    

47. 
    Особенности выборки и анализа данных. Способы регистрации данных. Классификация ошибок. Источники систематических ошибок.
    

48. 
    Виды анкет. Структура анкеты. Формальные, содержательные и формально-содержательные характеристики анкеты. Виды вопросов, требования к ним.
    

49. 
    Сравнительный анализ методов интервьюирования и анкетирования; достоинства и недостатки.
    

50. 
    Экспертные опросные листы. Отличительные характеристики экспертных опросных методов. Экспертные интервью и фокус-группы, client visits.
    

51. 
    Креативные экспертные группы: брейнсторминг, дельфи, синектика.
    

52. 
    Уровни измерения и допустимые статистики. Первичное описание и упорядочивание данных: простая (одномерная) группировка. Абсолютные значения и проценты. «Укрупнение» интервала шкал. «Свертка» данных. Показатели центральной тенденции и рассеивания.
    

53. 
    Взаимосвязи показателей: перекрестная (двухмерная) группировка. Меры статистической взаимосвязи признаков (коэффициенты корреляции): общая классификация.
    

54. 
    Многомерная эмпирическая классификация признаков и поиск общих зависимостей: метод факторного анализа.
    

55. 
    Эмпирическая типологизация испытуемых: метод кластерного анализа.
    

56. 
    Интерпретация и анализ статистических данных, проверка гипотез. Переход от статистических выводов к содержательным.
    

57. 
    Анализ документов. Методы традиционного и контент-анализа документов: области использования, достоинства и недостатки. Процедура и этапы контент-анализа.
    

58. 
    Социометрия как метод исследования.
    

59. 
    Области использования и специфика проведения эксперимента. Виды экспериментов.
    

60. 
    Проблема качества эксперимента: основные понятия и критерии оценки. Способы измерения зависимой переменной.
    

61. 
    Общая характеристика метода наблюдения, его достоинства и недостатки. Виды наблюдения.
    

62. 
    Общая характеристика проективных методических приемов и исследовательских техник.
    

63. 
    Вербальные методики: свободные и направленные ассоциации, персонификация, идеальный продукт, игровые ассоциативные методики.
    

64. 
    Невербальные методики: образные ассоциации, коллаж.
    

65. 
    Процедуры завершения. Завершение предложений, фрустрирующие картинки, незавершенные рисунки, модификация ТАТ.
    

66. 
    Экспрессивные и графические методики: общая характеристика.
    

67. 
    Игровые методики: ролевые игры, моделирование ситуаций.
    

68. 
    Анализ и интерпретация результатов проективных методик. Принципы и основные элементы анализа вербальных и невербальных данных.
    

69. 
    Планирование и организация фокус-группового исследования. Правила рекрутирования. Подготовка топик-гайда.
    

70. 
    Групповая динамика и социально-психологические процессы и феномены в фокус-группе. Специфика телефонных и on-line фокус-групп.
    

71. 
    Психологические характеристики участников фокус-группы. Управление фокус-группой (модерирование).
    

72. 
    Модификации фокус-групп: расширенные креативные группы; десантные группы; парти-группы; группы конфликта; номинальные группы. Процедурные особенности, планирование, рекрутирование.
    

73. 
    Области применения качественных методов психологического исследования: психологическая экспертиза различных социальных программ, социальные исследования, политика, финансы, маркетинг, реклама, средства массовой информации, здравоохранение.
    

74. 
    Методология качественно-количественных исследований. Количественный контент-анализ, качественный контент-анализ. Планирование количественного исследования с точки зрения качественной методологии. Качественные методы получения «сырых» данных.
    

75. 
    Планирование и организация качественного исследования. Подбор участников группы.
    

76. 
    Характеристика практических задачи, решаемых с помощью качественных методов. Особенности использования кейс-метода. Виды кейсов.
    

77. 
    Анализ качественных данных. Феноменологический и герменевтический принципы анализа. Уровни анализа данных качественного исследования. Проблема контекстуализации качественного анализа.
    

78. 
    Основные подходы к анализу качественных данных: метод обосновывающей теории А. Страусса и Дж. Корбин, метод матриц Майлса и Хабермана, Q-методология, нарративный анализ, дискурсивный анализ. Проблема интеграции качественной методологии.
    

79. 
    Принцип объективности качественного анализа. Подходы к пониманию объективности качественного анализа (Дензин, Линкольн). Критерии объективности данных в качественном исследовании. (Д. Сиверман). Проблема адаптации критериев объективности для качественных методов.
    

80. 
    Обобщение и экстраполяция в качественном исследовании. Виды валидности и надежности в качественном исследовании. Приемы повышения валидности и надежности качественного исследования. Репрезентативность и целевая выборка.
    

81. 
    Уровни анализа результатов качественного исследования. Различные стратегии анализа результатов. Выбор единиц и методов анализа данных качественного исследования. Классификация типов анализа. Компьютерный анализ результатов качественных исследований.
    

82. 
    Процесс и этапы анализа результатов: непосредственные данные (транскрипты, стенограммы), описательные утверждения, интерпретации. Возможные уровни обобщения результатов.
    

83. 
    Формы представления результатов: графики, таблицы, диаграммы, иллюстрации, комментарии, технический отчет, рекомендации, развернутый аналитический отчет. Требования, предъявляемые к аналитическому отчету.
    

84. 
    Основная задача математической статистики. Понятие случайной величины и ее специфики в психологии. Примеры случайных величин.
    

85. 
    Измерения в психологии. Шкалы измерений.
    

86. 
    Табличный способ представления статистических данных.
    

87. 
    Графический способ представления статистических данных.
    

88. 
    Меры центральной тенденции.
    

89. 
    Меры вариативности.
    

90. 
    Стандартные законы распределения случайной величины. Биномиальный закон распределения. Равномерный закон.
    

91. 
    Стандартные законы распределения случайной величины. Нормальный закон распределения.
    

92. 
    Стандартные законы распределения случайной величины. Распределение χ², F-Фишера, t-Стьюдента. Прикладное значение этих распределений и их связь с нормальным распределением.
    

93. 
    Проверка статистических гипотез.
    

94. 
    Классификация исследовательских задач. Этапы проверки значимости статистических гипотез.
    

95. 
    Сопоставления данных исследования с нормативными. Критерий χ².
    

96. 
    Сопоставления данных исследования с нормативными. Критерий Колмогорова-Смирнова.
    

97. 
    Изучение зависимостей между переменными. Линейная корреляция.
    

98. 
    Изучение зависимостей между переменными. Ранговая корреляция.
    

99. 
    Изучение зависимостей между переменными. Таблицы сопряженности, связь в номинальных шкалах.
    

100. 
     Изучение зависимостей между переменными. Корреляция для смешанных типов переменных.
     

101. 
     Изучение зависимостей между переменными. Регрессионный анализ.
     

102. 
     Сравнение двух независимых совокупностей. Сравнение средних и дисперсий.
     

103. 
     Сравнение трех и более независимых совокупностей. Однофакторный дисперсионный анализ.
     

104. 
     Сравнение трех и более независимых совокупностей. Критерий Крускала-Уоллиса.
     

105. 
     Сравнение двух зависимых совокупностей. Сравнение средних и дисперсий.
     

106. 
     Сравнение двух зависимых совокупностей. Критерий знаков и критерий Вилкоксона.
     

107. 
     Сравнение трех и более зависимых совокупностей. Однофакторный дисперсионный анализ.
     

108. 
     Сравнение трех и более независимых совокупностей. Критерий χ²-Фридмана.
     

109. 
     Многомерный статистический анализ. Многомерный дисперсионный анализ и факторные эксперименты.
     

110. 
     Многомерный статистический анализ. Многомерный корреляционный анализ: коэффициент множественной корреляции, частный коэффициент корреляции.
     

111. 
     Многомерный статистический анализ. Кластерный, факторный анализы.
     

Поделитесь с Вашими друзьями:

Исследование процесса самоидентификации народа авторы начинают с формирования культурно-мифических архетипов в национальном сознании. Думаю, авторы абсолютно правы, выбрав подобную логику: национальные мифы имеют вид сложно-организованных знаковых систем (иерархия стереотипов, идеалов, представлений, оценок и т.п.), поэтому могут рассматриваться как особый язык, надстраивающийся над естественным языком этнической общности. Как наличие общего естественного языка выступает одним из важнейших объективных факторов складывания этноса, так и усвоение мифологического «языка» является необходимым условием для внутринациональной коммуникации и интеграции. Можно сказать, что основным методом национальной идентификации является обращение массового сознания на национальный миф. Не случайно авторы указывают, что «миф… играет программирующую, системосозидающую роль. Он не только средство … национального самопознания, но и способ культурно-исторического программирования. Как способ и форма коллективного мировоззрения, миф интерпретирует, более того, трансформирует видимую историю в контексте своей программы. Собственно, для народа или нации история и существует именно в форме мифического восприятия»¹. В книге содержится немало интересных исторических примеров того, как осмысление своей истории, предназначения, общности «почвы и крови» через миф способствовало консолидации и складыванию различных этнических общностей. Правда, авторы считают, что постепенно «программирующая» и «системообразующая» роль мифа ослабевает, возрастают рациональные составляющие национального сознания. В этой связи авторы выделяют три основных этапа национальной идентификации – мифологический, религиозный и научно-философский (иногда в книге речь идет об «исторической мифологии», «религиозной истории», и «философии истории»). По сути, книга является доказательством и развитием данного тезиса.

Данная мысль авторов вызывает желание поспорить, что является, по моему мнению, наилучшим подтверждением творческого характера работы, — книгу, не вызывающую споров, желания проверить «на прочность» ее положения, вряд ли можно счесть удачной. Более того, научная объективность заставляет меня признать, что, несмотря на некоторое несходство позиций моих и авторов книги, их точка зрения убедительно обоснована. Тем не менее, по моему мнению, мифологический механизм всегда действует на уровне национального «подсознания», сколь рациональной ни казалась бы современная жизнь человечества; более того, даже если принять предложенные авторами три типа осмысления своей истории и целостности, то реальный процесс самоидентификации всегда включает все эти типы. Рискну предположить, что именно мифологический «тип» при этом остается господствующим: на уровне массового сознания рациональное обоснование национального идеала утрачивает свою актуальность, важнее его включенность в миф. Мифы активно используются в политике, благодаря ним формируется общественное мнение. Всякая современная политическая идеология строится именно на мифах: в той мере, в какой она стремиться включить в себя чисто рациональные моменты, она, как правило, перестает восприниматься массами и оказывается неэффективной. Без мифов вообще не удалось бы построить ни одну политическую программу. Опора на миф увеличивает коммуникативность сложного идеологического «текста», способствует его адаптации, а затем и реализации. Сначала в мифе стираются грани между должным и сущим (причем с преимуществом в пользу должного), а заем должное, став предметом веры, объективируется, превращается в сущее (или имеет шанс превратиться в таковое).

Современный миф о России чрезвычайно сложен и иерархичен, в нем присутствуют мифологемы различных уровней — от бытового (возникающие ассоциации с «морозом», «водкой», «гостеприимством» и т.п.) и психологического («терпение», «эмоциональная возбудимость», «коллективизм») до политического («потребность в жестком управлении», «пассивность народа», «мафия» и т.п.). Самым высоким уровнем мифотворчества, кульминацией национального мифа, является философско-исторический миф о России, — то, что в литературе по славистике получило название «русской идеи». Несмотря на горы литературы, написанной о «русской идее», она остается тайной не только для иностранцев, но и для самих русских, которые ее разгадывают уже не одно столетие. Те определения, которые даются «русской идее», как правило, не раскрывают ее содержания (например, у Н.Бердяева «русская идея» — «замысленное Творцом о России», причем эта неопределенная дефиниция является явным продолжением схожего понимания «русской идеи» В.Соловьевым) и, в конечном счете, сводятся к противопоставлению России и Европы, к констатации того, что Россия — это не-Запад, а возможно — и сверх-Запад. Это типично: национальный миф формируется всегда в сравнении, в «отталкивании» от соседа. Самосознание эллинов складывалось в саморазличении от варваров, Америка, «новый свет», противополагала себя «старому свету», Европе, Россия – западной цивилизации в целом. (Причем в таких оппозициях миф всегда противополагается мифу же). Авторами предпринята попытка структурного рассмотрения «русской идеи», они выводят ее из мифологических архетипов национального сознания. Такой подход представляется гораздо более обоснованным, чем многочисленные противоречивые попытки произвольного содержательного конструирования «русской идеи».

Чрезвычайно интересным в этой связи является и рассмотрение национальной культуры как синтеза двух культур – самобытной, «основанной на Логосе как живом, воплощенном Богочеловеке» и пришедшей с Запада культуры «Логоса формального, структурированного, способного решать общие проблемы человека с опорой на науку, теорию»². Важно, что авторы прослеживают взаимодействие этих двух культурных потоков даже в современном, предельно сциентистском обществе. Тем самым вечная для русской мысли тема взаимодействия Европы, Запада и России приобретает в книге новое звучание: авторы отказываются от привычного противопоставления (и вытекающего отсюда изоляционизма) и показывают синтетический характер национального самосознания, вобравшего в себя многие западные «мотивы». (Возможно, в связи с этим фактом можно говорить и о поиске нового «Другого», когда место Запада в самоопределении России все чаще занимает Восток.)

Рассматривая развитие русского национального самосознания, авторы обращаются к истории не только нашей страны, но и мировой, что придает исследованию компаративистский характер. Опираясь на исторический материал, авторы строят на нем собственную оригинальную концепцию формирования культурно-исторического национального самосознания, описывают его как особый феномен социальной жизни. Такое сочетание интересных и по-новому проинтерпретированных фактов и собственной, ясно прописанной авторской позиции вызывает уважение к авторскому коллективу и позволяет говорить о книге как о серьезном исследовании. Работа настолько интересна, что невольно побуждает к дискуссии, поиску новых подходов к проблеме национальной самоидентификации, что, видимо, и было основной задачей авторов книги: предложив свое, творческое осмысление проблемы, дать толчок исследованию процесса национальной самоидентификации. Несомненно, что эта задача была ими успешно выполнена.

Д.ф.н., проф. Волкогонова О.Д.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Пермский государственный университет

Непрерывное развитие социологического знания делает необходимым исследование процесса становления, институционализации и дальнейшего развития социологии как науки в России. Процесс этот является актуальным ещё и потому, что в социологии, в силу её мультипарадигмального характера, «старые знания, теории, методы здесь не вытесняются новыми, не упраздняются ими полностью навсегда» [3, c. 15]. Особое внимание при этом необходимо уделить исследованию и переосмыслению дореволюционного этапа развития социологического знания в России, для которого характерно существование ряда различных школ и направлений. Этапа, наследие которого, в силу ряда причин, до сих пор изучено не в полной мере.

Временем появления социологии в России традиционно считается «эпоха великих реформ Александра II». На первой стадии развития русская социология, как и европейская, основывается на позитивизме. Она выступает в виде таких позитивистских подходов как органицизм (А. Сторнин, П. Лилиенфельд и др.), который быстро потерял идейный кредит; географическая школа (А. Щапов, Л. Мечников и др.); психологизм (субъективная школа: П. Лавров, Н. Михайловский, Н. Кареев; социопсихизм – Е. Де Роберти); историческая социология (В. Ключевский)[2, c. 25].

Сам термин «историческая социология» появился в конце XIX в., в трудах М.Вебера и Г. Зиммеля. Историческую социологию, несмотря на многочисленные толкования, можно определить как комплекс способов применения социологами данных, относящихся к историческому прошлому[9, c. 452]. Кроме того, в качестве основной идеи исторической социологии рассматривается идея дискретности исторического развития, отрицание единства исторического процесса. В этом плане историческая социология выступает противоположностью по отношению к марксистскому направлению в социологии [1, c. 3-5].

Складывание марксистских (Г. В. Плеханов, П. Б. Струве, В. И. Ленин) и других антипозитивистских подходов в России происходит в 1890-1900-ые гг.. Получив широкое распространение на рубеже XIX-XX вв., марксистская социология заявила о себе как о научном истолковании исторического процесса, базирующемся на объективных данных экономической, социологической и других наук. Крупнейшим её представителем является Георгий Валентинович Плеханов.

Целью данной работы является сравнительный анализ социологических концепций В.О. Ключевского и Г.В. Плеханова, как ярких представителей отечественной социологической мысли на дореволюционном этапе её развития, представляющих различные и, во многом, противоположные парадигмы социологического знания в России. Помимо сопоставления их взглядов на основные категории социологии (общество, культура, социальный закон и т.д.), к задачам данной работы относится изучение их представлений о самой социологии, её задачах и методах.

Следует отметить, что социологию как науку и её предмет они трактовали по-разному, в соответствии со своими теоретическими установками. Смысл социологии на основе марксизма, по Плеханову, заключается в «выявлении и обобщении тех насущных потребностей русской жизни, которые всё более и более толкали наших революционеров на путь политической борьбы». Для Ключевского же социология – «наука об общих законах строения человеческих обществ, приложимых независимо от проходящих местных условий»[5, c. 17]. Задача исторической социологии Ключевского – «историческое изучение строения общества, организации людских союзов, развития и отправлений их отдельных органов – словом, изучение свойств и действия сил, созидающих и направляющих людское общежитие» [5, c. 35]. Её основное отличие от самой истории состоит в том, «что содержание последней составляют результаты исторического процесса, а в первой наблюдению подлежат силы и средства его достижения, так сказать его кинетика» [5, c. 35]. Предмет его исторической социологии – различные сочетания внешних и внутренних условий развития, которые складываются в отдельных странах для того или другого народа на более или менее продолжительное время.

Ядром социологической концепции Плеханова является классовая модель общества, в которой выделены экономический базис и основанная на нём классовая структура российского общества, нацеленность на радикальное изменение социального порядка и на исключительно революционный способ смены общественного строя, подчинённый социальной среде статус личности и зависимость личности от производительных сил и социальных институтов [2, c. 221]. В противоположность марксистскому подходу Плеханова, Ключевский источник социального развития видел в росте народонаселения и природных условиях, которые приводили к колонизации. Именно к колонизации он обращается при периодизации российской истории [4, c. 16]. В развитии российского общества отечественный «историк-социолог» выделял четыре исторических этапа: Русь Днепровская, городовая, торговая (VIII-XIII вв.); Русь Верхневолжская, удельно-княжеская, вольно-земледельческая (XIII- сер. XV вв.); Русь Великая, Московская, царско-боярская, военно-землевладельческая (втор. пол. XV – нач. XVII в); Всероссийский, императорско-дворянский период (с нач. XVII).

Но всё же, межу Ключевским и Плехановым есть немало общего, что и позволяет проводить их сравнение. Прежде всего, они являются сторонниками материалистического понимания истории и общественного развития. Решающее значение в развитии принадлежит народным массам: именно народ является творцом колонизации у Ключевского [8, c. 41-42]. Кроме того, Ключевский первым среди отечественных историков заговорил о роли экономического фактора в историческом развитии.

Что касается Ключевского, то следует отметить при изучении великорусских примет приходит к выводу о первичности сознательно-утилитарного при их появлении, о влиянии природно-климатических условий и хозяйственного цикла. «Здесь схвачены все характерные, часто трудноуловимые явления годового оборота великорусской природы, отмечены её разнообразные случайности, климатические и хозяйственные, очерчен весь годовой обиход крестьянского хозяйства. Все времена года, каждый месяц, чуть не каждое число месяца выступают здесь с особыми метко очерченными климатическими и хозяйственными физиономиями, и в этих наблюдениях, часто достававшихся ценой горького опыта, ярко отразились как наблюдаемая природа, так и сам наблюдатель» [4, c. 103]. К подобным же выводам о первичности сознательно-утилитарного искусстве пришёл и Плеханов на основании изучения плясок и других проявлений первобытного искусства [6, c. 9].

Немало общего можно заметить в вопросе об отличиях в развитии России и других европейских стран. В своей работе «История русской общественной мысли» Плеханов обратился к обзору «объективных условий места и времени», т.е. условий географических и исторических, определяющих собою, по его мнению, ход развития русской общественной жизни. Анализ географической обстановки русского исторического процесса привёл Плеханова к тому заключению, что под её влиянием рост производительных сил русского народа происходил очень медленно «сравнительно с тем, что мы видим у более счастливых в этом отношении народов Западной Европы. Это в значительной степени объясняет некоторые важные, но не абсолютные (как думали славянофилы), особенности нашего общественного быта» [7, c. 2-5]. То же можно встретить и у Ключевского: «восточные славяне увидели себя на бесконечной равнине, своими реками мешавшей им плотно усесться, своими лесами и болотами затруднявшей им хозяйственное обзаведение на новоселье» [5, c. 48].

В заключение, необходимо ещё раз акцентировать внимание на том, что в работе анализировались представители двух подходов в дореволюционной отечественной социологии, во многом, противоположных друг другу. Несмотря на кажущуюся противоположность и несовместимость подходов при анализе можно заметить не только различия, но и ряд положений, общих и для марксиста Г.В. Плеханова и для «историка-социолога» позитивиста В.О. Ключевского. Кроме того, следует заметить, что их наследие как представителей отечественной социологической мысли начального периода её существования по многим вопросам не потеряло своей актуальности и в наши дни.

Литература

1. 
   Афанасьев В.В. Социология истории. – М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2008. – 240 с.
   

2. 
   Голосенко И. А., Козловский В. В. История русской социологии XIX-XX вв. – М.: Онега, 1995. –288 с.
   

3. 
   Гофман А.Б. Семь лекций по истории социологии. Учебное пособие для ВУЗов. – М.: Мартис, 1995. – 204 с.
   

4. 
   Ключевский В.О. О русской истории: [Сборник] / Сост., авт. предисл. и примеч. В.В. Артемов; Под ред.В.И. Буганова. – М.: Просвещёние, 1993. – 576с.
   

5. 
   Ключевский В.О. Сочинения: В 9-ти т. Т. 1. Курс русской истории Ч. 1/ Под ред. В.Л. Ясина. – М.: Мысль, 1987. – 431 с
   

6. 
   Литературное наследие Г. В. Плеханова. Сборник III Искусство/ под ред. П. Ф. Юдина. М. 1936. – 432 с.
   

7. 
   Плеханов Г. В. Сочинения. Т. XX. История русской общественной мысли. Предисловие Д. Рязанова. – М. Госполитиздат, 1925. – 364 с.
   

8. 
   Погодин С.Н. Социологический метод В.О.Ключевского// Социология и социальная антропология. – 2004. Т. 7. № 1. – С. 40-49.
   

Социологический словарь / отв. ред. Г. В. Осипов, Л. Н. Москвичёв; уч. секр. О. Е. Чернощек. – М.: Норма, 2008. – 608 с

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

НЕОПАТРИСТИЧЕСКИЙ СИНТЕЗ И РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ¹

Две сферы находились всегда в центре творческой деятельности о. Георгия Флоровского: русская мысль и православное богословие. И традиционно сложилось так, что две соответствующие области его творчества рассматриваются отдельно и изолированно как не имеющие — или почти не имеющие — отношения друг к другу. Совсем недавно в США вышло в свет капитальное исследование жизни и творчества о. Георгия². Это превосходный, основательный труд, однако тенденция к разделению двух сфер выступает и здесь самым резким образом: «русская» и «богословская» темы рассматриваются в двух частях книги, написанных разными авторами и соединенных почти механически под одной обложкой. Конечно, для такой раздельности есть свои основания. Развивая свои богословские и экклезиологические идеи, о. Георгий обычно не слишком много занимался их приложением к конкретному контексту русской религиозности и культуры. Главная и наиболее общая из этих идей, концепция неопатристического синтеза, является, на первый взгляд, исключением: в «Путях русского богословия» она весьма последовательно прилагается автором к истории русской мысли. Но легко убедиться, что это приложение включает в себя почти исключительно два аспекта: греческая патристика, «патристический стиль» выступают как мерило для оценки различных явлений или этапов русской мысли, а также (в основном, в заключении) — как лозунг и призыв, указывающий единственно плодотворный путь будущего культурного творчества. Согласимся, этого мало. Неопатристический синтез — не столько лозунг или оценочный шаблон, сколько содержательная богословская и историко-культурная позиция И подойти всерьез с нею к путям и задачам русской мысли — значит прежде всего понять, что же такое «восстановление патриcтического стиля» при наличной духовной ситуации в России и в мире. Сделать это еще только предстоит нам. Ниже я попытаюсь весьма бегло и предварительно наметить путь решения этой задачи применительно к одной теме: развитию русской философии.

I. Школа

Патристический и неопатристический тип и стиль мысли определяется о. Георгием в постоянном сопоставлении (и противопоставлении) с западной богословской и философской традицией. Поэтому сначала мы набросаем историко-философскую схему, которая описывала бы, в каком соотношении с этой традицией находилась русская философия на разных своих этапах. Для такой схемы нам будет удобно использовать понятия «школы» и «традиции» в истории мысли, определенным образом различая их.

Как и в других основных аспектах, этап старших славянофилов — пролог. Здесь русское самосознание впервые приходит к выводу «о возможности и необходимости» создания собственной философии на собственной духовной почве. Самого создания еще, однако, не происходит. Заведомо ясно, что задания и цели чаемой русской философии — не заемные, а собственные, приходящие из духовного опыта национального бытия. Но точный характер отношений этой будущей философии с западной философской мыслью еще не определен, неясен. Продумывание задачи создания русской философии — дело Ивана Киреевского, и в данном вопросе мы у него находим не столько отчетливое решение, сколько борющиеся тенденции. С одной стороны, его представления о философии, ее современной ситуации и путях развития находились под большим влиянием Шеллинга, в кругу шеллингианских понятий и представлений. Это не могло не сказаться и на предносившемся ему облике русской философии; как заключает недавнее весьма тщательное исследование, «Киреевский стремится включить чистую науку разума, кульминацией которой была «отрицательная» система Шеллинга, в «положительную» — и, следовательно, в будущую русскую — философию»³. Но, с другой стороны, Киреевский решительно отводит главную роль в основаниях чаемой философии — наследию восточных отцов Церкви, и столь же решительно он утверждает, что тип мысли Отцов, их подход к разуму, человеку, духовной жизни глубоко отличны от парадигм западного мышления. Здесь он — прямой и бесспорный предшественник идеи неопатристического синтеза. В поздний его период у него появляются намеки на некий иной способ и путь философствования — и теперь «его отдаление от Шеллинга кажется весьма значительным, даже принципиальным… Похоже, что он предлагает вообще покинуть мир позднеидеалистической философии»⁴. Хомяков еще меньше был склонен подчинять философский проект для России западным руслам; но конструктивная альтернатива этим руслам отсутствовала у него, как и у Киреевского. Проект оставался существенно недоочерчен. Чем должна быть русская философия по отношению к западной? Ответ еще не был найден, выбор не сделан.

Сделать выбор выпало Соловьеву. В его трудах русская религиозная философия перестала быть разрозненной коллекцией предварительных попыток и выступила впервые как полноценное философское учение. Мысль Соловьева обрела продолжателей, и весьма быстро эта философия выросла в цельное направление, которое сегодня известно как метафизика всеединства. Для философии Соловьева — а вслед за нею и для всего направления — статус ее по отношению к западной мысли уже был вполне определен. Я опишу этот статус так: русская религиозная философия самоопределилась как некоторая новая школа в рамках классической европейской философской традиции. Эту ответственную формулу, определяющую положение народившейся философии в европейском контексте, необходимо подробнее разъяснить и обосновать.

Уточним прежде всего связь между категориями «школа» и «традиция» в истории мысли. Естественно считать, что «традиция» — категория более широкая, в рамках одной традиции возможен набор, многообразие школ. Что объединяет их, из чего должна состоять общая и единая основа традиции? Говоря кратко, она образуется из наиболее общих представлений о бытии, о мышлении, а также об организации дискурса, богословской и (или) философской речи. Сейчас для нас существенней всего первое. Важно отметить, что, помимо общего, охватывающего лишь главные линии и черты взгляда на теологию и (или) философию, их природу, задачи, строй, база традиции включает и определенную онтологическую основу. Не детали онтологии, которые в пределах одной традиции могут очень варьироваться, но тип онтологии ее минимальный каркас, лежащие в ее истоке немногие глубинные интуиции о бытии и реальности. Такой тип — весьма универсальная историко-философская категория: это, действительно, «инвариант» традиции, общая принадлежность всех участвующих в ней школ.

Далее, мы уточним, что будет пониматься здесь под «классической западной богословско-философской традицией». Мы включаем сюда всю магистральную линию движения европейской мысли в христианскую эпоху: от патристики и через схоластику — к секуляризации мысли и становлению классической новоевропейской философии, в котором главные вехи суть Декарт, Лейбниц и немецкий идеализм. Какая онтологическая основа может ассоциироваться с данной традицией? — Эта основа начинала создаваться предшественниками патристики, затем — Отцами IV в., и в истоках своих была еще универсально-христианской, общей для Востока и Запада. Но уже на рубеже IV и V вв. складывается особая западная редакция или ветвь патристики — и именно она в дальнейшем доставляет исходный пласт, фундамент для онтологической основы западной мысли. Родоначальник этой ветви — блаж. Августин. После его трудов в корпусе онтологических представлений западного христианства образует исходный пласт уже не просто патрис­тика, но существенным образом, патристика сквозь призму Августина, в селекции и редакции Августина (и также с его, значительным новым вкладом почти во всех разделах и темах)

Среди отличий «редакции Августина» следует подчеркнуть усиленный элемент (нео)платонизма, сказывающийся на всех ее основных концепциях — на августинианской теории благодати и предопределения, свободы, зла и греха и т. д. «Результатом философских размышлений Августина было достижение платонического понимания христианского откровения»⁵.

Дальнейшие привнесения в основу были вполне кардиналь­ны, однако для наших целей достаточно лишь очень бегло сказать о них. Важно прежде всего, что их можно рассматривать как изменения, сохраняющие общий тип онтологии, главные черты которого — модель онтологического расщепления, вклю­чающая два горизонта бытия, и сущностный (эссенциалистский) характер основных категорий и отношений. И важно, что оба главных этапа привнесений, схоластика (томизм) и классический немецкий идеализм при всех своих огромных различиях, для нашей темы, т.е. «при взгляде с Востока», можно все же считать идущими в одном направлении. Это направление воспринимало и усиливало специфические тенденции «редакции Августина». Здесь все отчетливее и резче выделялись, обособлялись и ставились во главу угла начала разума и отвлеченного мышления (особенность, у самого Августина умерявшаяся экзистенциальными мотивами и развитой интуицией цельной личности). И все в большей мере умозрение смыкалось с дохристианской античной мыслью, усваивая ее понятия и позиции в чистом виде, отказываясь от работы их опосредования христианской догматикой или, иначе говоря, от перевода их в христианский дискурс — работы, которую всегда и твердо считала необходимой патристика.

Едва ли требует доказательств, что философия Соловьева — а далее и вся русская философия Серебряного века — в своем общем типе вполне вместима в пределы очерченной традиции. Она восприняла от нее методологические предпосылки, определяющие, что такое философствовать и как строить философское рассуждение, восприняла категориальный строй и, что весьма важно, также и тип онтологии, каркас онтологии. Тесней всего она была связана с руслом немецкой философии, неся его многочисленные и разносторонние влияния⁶; схоластика же, напротив, не внесла в нее заметного вклада. В то же время, однако, русская философия не примкнула ни к одному из конкретных направлений западной мысли. С самого начала она возникла как самостоятельное и довольно отдельное явление. Уже и сами причины, вызвавшие ее к жизни, заключались отнюдь не в появлении философов-профессионалов, которые в большинстве всегда примыкают к готовым руслам. Главным мотивом было стремление выразить в философском плане собственный аутентичный духовный опыт — опыт индивидуального и национального бытия, души и менталитета, религии и культуры России. Поэтому она имела собственные задания и материал для философствования, собственный набор тем и идей. Все это были общие элементы, которые объединяли между собой все входящие в нее опыты и учения, одновременно отличая ее от остального состава западной традиции. И эти элементы по своему весу и характеру, в сравнении с вышеназванными заимствуемыми элементами, важны были как раз настолько, чтобы итоговый статус русской философии отвечал выдвинутой формуле: был статусом отдельной школы в рамках традиции.

Подобный статус рождает, однако, вопросы. Априори он вполне может нести в себе внутреннее противоречие: если задания и цели новой школы независимы, не почерпаются из традиции — отнюдь не исключено, что они и несовместимы с традицией, не могут быть осуществлены в рамках нее. Возможно ли было в рамках классической западной традиции выразить тот опыт, те духовные начала, из которых исходила русская философия? Этот вопрос не слишком продумывался теоретически, и ответ на него давался не столько рассуждением, сколько жизнью, ходом реального исторического существования русской мысли. Сегодня этот ответ уже достаточно ясен нам. Он не является однозначно положительным или отрицательным. Задания русской мысли осуществимы были в рамках западной традиции — но лишь в известной мере и до известного этапа. База традиции и эти задания имели между собою некоторую реальную общность, общую почву. И коль скоро включение в традицию, начиная с Соловьева, было делом решенным — оптимальная стратегия для русской мысли сводилась, очевидно, к тому, чтобы нащупать эту общую почву и с максимальной полнотой реализовать предоставляемые ею возможности.

Именно так и шло развитие русской философии в эпоху религиозно-философского ренессанса. Интуиции православного миросозерцания, входившие в ее истоки и корни, и онтологическая база классической западной традиции сошлись и встретились в философеме всеединства. Именно здесь, прежде всего, оказалась область их близости, их общая почва; и это была довольно обширная и богатая почва. В европейской философии метафизика всеединства существовала издавна, зародившись еще в Древней Греции. Как обстоятельно продемонстрировано в трудах А. Ф. Лосева, всеединство служило ключевою идеей, лейтмотивом всего античного мироощущения. В круг философских категорий его вводит въявь Плотин. В неоплатонизме оно получает глубокую философскую разработку, а затем вместе со многими другими неоплатоническими идеями псевдо-Дионисий переносит его в христианское богословие, где, впрочем, начатки представлений о всеединстве имелись уже и прежде, в учении ап. Павла о Церкви. После эпохи патристики тема всеединства сопутствует всем этапам классической западной традиции, развиваясь у Эригены, Николая Кузанского, Лейбница, используясь во многих мистических учениях и находя завершение у Шеллинга и Гегеля. Но русской культуре, русской православной духовности эта тема не менее близка и созвучна. Всеединство чрезвычайно подходило для философского выражения идеалов и ценностей этой культуры. Один из лейтмотивов русского менталитета — отталкивание от раздробленности, разорванности, раздельности (будь то в мире или в обществе или душе человека) и стремление к цельности, связности, единству. Еще недавно Флоренский напомнил о том, что именно этот мотив мы можем полагать направляющим деяния преп. Сергия Радонежского и выраженным в «Троице» преп. Андрея Рублева. Как принцип совершенного единства множества, всеединство идеально воплощает этот мотив. С ним тесно связан и другой, имеющий этическую и эстетическую природу: мотив лада бытия, бытийной гармонии, стройности и сообразованности. Это как бы русская и христианская вариация античного идеала калокагатии; и она также обретает во всеединстве свое выражение. Наконец, и мотив соборности, столь древний и столь важный для русского сознания, имеющий и религиозное и социальное содержание, самым непосредственным образом связан с всеединством, находя в нем свою философскую основу⁷. Поэтому, когда Владимир Соловьев, создавая первый в России опыт философской системы, основывает его на всеединстве, это было естественно и органично — и было немедленно подхвачено. За не­большое время в начале века возникает целый ряд крупных философских учений — системы Флоренского, Булгакова, Евг. Трубецкого, Лосского, Франка, которые в совокупности складываются в первое философское направление, созданное в России. Это направление — русская метафизика всеединства. Вместе со всею европейской философией всеединства она лежит в русле платонизма и по типу онтологии представляет собою пантеизм: позицию, согласно которой мир и его явления обладают пребывающей в Боге сущностью.

Итак, во всеединстве была найдена точка встречи, схождения миров западной философии и русского православия. То было, если хотите, архимедово открытие Соловьева: точка опоры, которая разом позволила ему поднять русскую мысль в философский горизонт. Точка оказалась найденной весьма точно, и плоды метафизики всеединства по сей день составляют главное содержание русской философии. Но мы не хотим сейчас останавливаться на них, цель наша — проследить и понять дальнейший путь. Возможности философского развития, открытые перед русской мыслью парадигмою всеединства, были значительны; однако в эпоху Серебряного века философский процесс (как и иные процессы национального бытия) шел с небывалой интенсивностью, убыстренностью — и довольно скоро, уже к периоду революции, эти возможности начали обнаруживать свою ограниченность. Понять все причины и значение этого обстоятельства помещало то, что оно совпало хронологически с катастрофой России. И все-таки становилось ясно, что при всех успехах метафизики всеединства русская православная духовность существенной своей долей не получает в ней выражения. В эту долю входила прежде всего антропология Православия, представления о человеке в его связи с Богом. Здесь были классические мотивы православной мистики и аскетики, издревле важные и влиятельные для русского сознания: темы об изменчивости человеческой природы, о драматической борьбе со страстями, о переустройстве души и благодатном обожении. Вся эта тематика, тоже обширная и богатая, не улавливалась метафизикой всеединства, не передава­лась ее понятиями и ускользала из ее построений.

С другой стороны, включение в европейское русло удавалось тоже только отчасти. Отсутствие гармонии, полного соответствия между истоками русской мысли и рамками западной традиции было явным и хорошо осознанным фактом. Став школой, войдя в пределы традиции, русская философия все-таки никогда не была вполне такою же школой, как другие; в ее отношениях с традицией всегда были элементы натяжения, напряжения, конфликта. Постоянно, красной нитью, у русских философов проходят замечания и целые разработки с критикой западной традиции. Критиковались родовые черты, присущие западной традиции в целом — такие как уклон к гносеологизму, к абстрактно-спекулятивным построениям, к жесткой односторонней системности… Критиковались и отдельные направления. Возник даже особый стереотип, когда эти направления ненадолго делались модными, но очень скоро подвергались разрушительной критике: это называлось «преодоление». Преодолевали Маркса, Канта, Ницше… Складывалась некая установка перманентной критики; русская философия, будучи интегрирована в европейскую мысль, в то же время превращалась в своего рода критический корректив к ней, выступала как самокритика европейской философии. Вероятно, это было небесполезной ролью; однако позитивные задания русской мысли, собственные и независимые, не могли в ней осуществиться. Ибо, как пишет Флоровский, «Православное богословие… призвано западному инославию противопоставить не столько даже обличение, сколько свидетельство — истину Православия»⁸. Mutatis mutandis, мы можем повторить это и о философии. Но здесь, чтобы принести свидетельство, требовалось непростое ус­ловие: требовались все те же «новые начала для философии», чаемые еще Киреевским и, как выяснялось, все же еще не доставленные Соловьевым.

К отысканию подобных начал русская философия подошла всего ближе, когда включила в круг своих проблем имяславие: особенное и чрезвычайное почитание Имени Божия, сложившееся в отдельных кругах монашества, в частности, на Афоне и на Кавказе, и вызвавшее в 1912-13 гг., в связи с попытками его обоснования и открытой проповеди, острый церковный конфликт, знаменитую «афонскую смуту». Имяславие было глубокой теоретической темой, явившейся вместе с тем прямо из религиозной практики, из древних очагов мистической традиции Православия; и это сразу же вызвало обостренный интерес и доверие к нему со стороны целого ряда русских философов. Булгаков, Флоренский, Эрн, Лосев стали приверженцами движения и вплотную занялись богословским и философским анализом его оснований. Взгляды всех были едины в том, что обоснование имяславия следует искать в учении о Божественных энергиях, развитом в богословии св. Григория Паламы (XIV в.). Это учение, осуществившее синтез всей восточной патристики и одновременно — богословское выражение практики исихастского подвижничества, отнюдь не входило в орбиту метафизики всеединства (как, впрочем, и вообще прежде не подвергалось философскому рассмотрению). Его понятия и положения были новыми и, таким образом, вставал вопрос о расширении, за их счет, предшествовавшей базы русской философии. В условиях большевистской России эта фи­лософская работа была проделана лишь частично, и все ее результаты надолго оказались под спудом. Но это неожиданным образом сыграло даже некую положительную роль. Ибо то новое и важное, что несли в себе исихазм и паламизм, не могло войти в русскую философию как простое дополнение к базису метафизики всеединства (а равно и не могло доставить оправдания имяславия). Дальнейшее продвижение русской мысли требова­ло не столько дополнения этого базиса, сколько отказа от него. И внешний, насильственный обрыв философского процесса, быть может, по-своему облегчил отход от прежней, столь хорошо проторенной дороги.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Литературная критика относится к художественному виду крити­ки, которая рассматривает особенности содержания и воздействия сообщений, зафиксированных в художественных коммуникацион­ных каналах (музыка, танец, поэзия, литературная проза, живо­пись, скульптура, архитектура). Предметом литературной критики является современный литературно-художественный текст или классическое литературное наследие, трактуемые в контексте ли­тературных и общественных событий современности, текущего культурного процесса.

В компетенцию литературной критики входит рассмотрение про­изведений текущего литературного процесса и ранее созданных произведений в свете проблем современности. Лите­ратурная критика призвана быть связующим звеном между худо­жественным миром автора и читателем; в ней ярко проявляется еще одна функция — коммуникативная, непосредственно связанная с поддержкой и продвижением чтения.

Общеизвестно, что критика оказывает влияние не только на современный литературный процесс, но и на формирование об­щественного сознания потенциальных и реальных читателей. Кри­тические суждения о литературе возникли почти одновременно с самим ее рождением, первоначально как мнение наиболее ува­жаемых, умудренных читателей. Выделившись уже в эпоху Антич­ности в Греции и Риме, а также в Древней Индии и Китае как осо­бое профессиональное занятие, литературная критика до сих пор сохраняет в ряду иных видов творчества «прикладное» значение общей оценки произведения, поощрения или осуждения автора, рекомендации книги другим читателям.

История русской литературы показала, что авторитетность лите­ратурных критиков может как приподнять литератора в обществен­ном сознании, так и надолго вычеркнуть его имя из активного чи­тательского восприятия. Так, В.Г. Белинский открыл для широкой читательской аудитории Н.В. Гоголя, критиком И.И. Ростовцевой от­крыта дорога поэзии русского поэта XX века Ю.П. Кузнецова и т. д.

Для продвижения и оценки литературного творчества современ­ная критика использует многообразие жанров: рецензию, критичес­кую статью об отдельном произведении, обзор, эссе, проблемную статью, литературный портрет, литературный обзор, литературное письмо, пародию, памфлет, литературную параллель, критический диалог, полемическую заметку, библиографическую заметку, мо­нографию о современном литературном процессе и др.

При анализе любого художественного произведения важен ме­тод критики, определяющий основной принцип критического ана­лиза. В зависимости от его содержания различают публицистичес­кую, филологическую и философскую критику. Публицистическая критика в оценке литературных явлений выявляет их общественное звучание, творчество писателя становится при этом поводом для исследования действительности. Филологическая критика считает своей задачей прежде всего художественную и историко-литера­турную интерпретацию произведения, творчества писателя; в сис­теме «литература — действительность» первую она рассматрива­ет как исходную категорию. Философская критика рассматривает каждое литературное явление в свете общефилософских и обще­эстетических проблем. В реальном критическом произведении разные жанры и виды литературно-художественной критики чаще всего переплетаются; в конкретных работах наблюдается преобла­дание того или иного метода анализа.

По уровню ориентации на круг читателей различают критичес­кие тексты, ориентированные на читателей с различным уровнем подготовки: профессионалов (литературоведов), квалифицирован­ных и неквалифицированных читателей. Кроме того, критику нуж­но ориентироваться на степень знакомства читателя с художест­венным произведением.

Критик в своей работе обращается к читателю, стремится фор­мировать его литературный вкус, оказать определенное нравствен­ное воздействие, влиять на его общественную позицию, побуждать к чтению и сопереживанию эмоциям автора и критика; причем не­обходимо представлять читательскую аудиторию, для которой пи­шется материал, использовать понятный для данного контингента язык. Однако для литературоведческого развития личности читате­ля необходимо включать отдельные фрагменты выводов, превыша­ющие сложившийся уровень данных читателей.

При ориентации на читателей, не знакомых с литературно-ху­дожественным произведением, считается ошибкой критика подача материала так, словно читателю хорошо известен творческий про­дукт исследуемого автора. Это связано с тем, что критика нацелена преимущественно на отбор и оценку новинок литературного мира, а большинство читателей имеют весьма смутное представление об объекте анализа. В этом случае основная задача критика — заинте­ресовать читателя книгой. Вместе с тем можно выделить материа­лы, глубокий критический анализ которых адресуется в основном тем, кто уже освоил в меру своего разумения содержание худо­жественных новинок.

Писатель выступает косвенным участником диалога читателя и критика, однако этот диалог, безусловно, является востребо­ванным писателем: он позволяет получить представление об экс­пертной оценке своего творения, помогает осознать значимость написанного текста, увидеть включенность литературного текста в актуальный социокультурный контекст и характер информацион­ных потребностей общества. Таким образом, литературная критика для автора является профессиональным заключением об отчуж­денном произведении.

При использовании критики как средства продвижения и поддерж­ки чтения необходимо учитывать ее сущностные особенности:

1. Критика субъективна. Она обусловлена индивидуальной ре­акцией личности на внешнее явление — литературный текст, вы­ражающейся в определенном диапазоне чувств: от удовольствия до отвращения. Критика, по словам известного искусствоведа А. Смелянского, «есть способность человека поразиться или воз­негодовать от зрелища искусства и выразить свои мысли и чувства на языке литературы. Эта способность выражения или заражения, которую Толстой предполагал в искусстве слова, полностью объяс­няет и то, что называют критикой».

Характер оценки предопределяется ценностными критериями, внутренне сформировавшимися в сознании критика или обусловленными внешними условиями и требованиями (политическими и идеологическими приоритетами, мировоззрением критика, эко­номическими факторами и др.). Именно поэтому критики далеки от единодушного мнения о литературном процессе, авторе или конк­ретном произведении. Каждый критик одобряет то, что делает сам, и судит о чужих проявлениях по тому, насколько близки они его практике, и оценочным критериям, и вкусовым предпочтениям.

2. Критика требует профессионального подхода. Речь идет не столько о соответствии формальному критерию — наличию про­фессионального литературного образования, сколько о разнооб­разии того гуманитарного инструментария, которым пользуется критик, его осведомленности в вопросах, без которых невозможно реализовать оценочную функцию: определить уровень профессио­нализма автора, масштаб значения художественного произведения, качество его исполнения и т. д. Помимо специальных знаний о ли­тературном процессе и теории критики исследователю необходи­мо обладать высоким уровнем гуманитарной культуры, поскольку современная критика невозможна без учета философской и куль­турной среды литературного процесса.

Профессионализм дает возможность приблизиться к объектив­ности в оценке произведения, преодолеть барьеры субъективного восприятия художественного текста. Истинно талантливый критик обладает способностью углубляться в суть мира вещей (и особенно в его часть — мир литературных текстов), желанием анализировать, умением отбирать и отслеживать главное. Человек, постигающий новое во всем его многообразии и динамике, сам постоянно изме­няется, совершенствуется, формируя собственный стиль изложе­ния, узнаваемый читателями.

3. Предметом анализа критика должна иметь исключительно литературу — художественный текст, а не личность и мировоз­зренческие особенности его создателя. На анализ произведения не должны влиять и особенности взаимоотношений критика с авто­ром. При отвлечениях на образ жизни автора, его социальные отно­шения, яркие факты жизни, не связанные с текстом произведения, критика превращается в литературную журналистику, зависящую от редакционной политики и используемых медийных средств в соответствии с их форматом — критериями рейтинга, актуальнос­ти, злободневности, сенсационности и др.

4. Критика выступает актом сотворчества критика, читателя и автора. Не раз критики прокладывали дорогу молодым, мало­известным авторам в большую литературу, однако следует учесть, что череда таких «открытий» приносила известность и славу самому критику. Не только критик открывает для широкой обществен­ности писателя, но и писатель своим творчеством дает возмож­ность состояться критику, глубинно постигшему его творчество. Неслучайно во многих работах о сущности критики подчеркиваются ее творческий характер, причастность к литературному творчеству. Участники процесса чтения (автор, критик, читатель) очень тесно связаны между собой психологией восприятия текста как объекта, данного в ощущениях реальной действительности, но отражающегося в сознании каждого своим, особым образом с раз­ной силой когнитивного, эмоционального и волевого воздействия. Работа над книгой каждого из них обуславливается внутренней ду­ховной деятельностью, собственным опытом художественного вос­приятия и другими факторами.

Наиболее полным определением литературной критики можно считать определение М. Замшева, который характеризует лите­ратурно-художественную критику как «вид интеллектуальной де­ятельности, выраженный через организованный текст, в основе которого лежит анализ художественного произведения или произ­ведений, выполненный человеком с литературным образованием в определенном духовном состоянии без учета личных и политичес­ких пристрастий».

Для выявления роли коммуникативной функции критики в сов­ременном литературном процессе и читательской активности соци­ума необходимо осмыслить ее современное состояние и формиро­вание особенности развития на современном этапе.

Современная критика как область профессиональной деятель­ности в конце XX века претерпела существенные изменения. Пер­вой важной особенностью современной критики является ее поли­тическая, идеологическая, нравственная и профессиональная свобода, выражающаяся в плюрализме мнений критиков. Эта сво­бода наиболее полно реализуется в сетевом пространстве, которое обеспечивает доступ к любым публикациям без редактора и цен­зуры при условии собственного авторства ресурса. Во всех прочих вариантах (сетевые и традиционные журналы и газеты, литератур­ные порталы и т. д.) ограничения на публикационную деятельность накладывают редакторы (модераторы) литературных проектов. Од­нако перечень их настолько велик и содержательно разнообразен, что почти любой современный автор может найти своего издателя.

Второй особенностью является представленность современ­ной литературной критики в сетевом и «традиционном» режи­мах. Стоит отметить, что в качестве коммуникационного канала литературной критики радио и телевидение практически не используются. При этом (независимо от жанров и особенностей возмож­ных выступлений) названные каналы могли бы обеспечить высокий уровень силы воздействия поддержки и продвижения чтения через литературную критику. Присутствие в медиа, при всей неоднознач­ности таких выступлений — между развлекательным событием и об­разовательной задачей, является немаловажным критерием успеха и силы воздействия критики. Существуют лишь несколько критиков (В. Курицын, А. Архангельский, А. Немзер, В. Березин), которые, яв­ляясь нередко и корреспондентами интернет-изданий, готовы высту­пать на неоднозначной сцене телевидения, реже — на радио.

Традиционным местом публикации критического материала на современную художественную литературу являлись «толстые» литературно-художественные журналы («Октябрь», «Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Иностранная литерату­ра», «Новое литературное обозрение», «Вопросы литературы» и др.) и литературные газеты («Литературная газета», «Литератур­ная Россия», «Книжное обозрение», «Ex libris НГ» и др.).

С 1992 года произошло массовое перемещение литературной критики в ежедневные и еженедельные газеты, а со второй полови­ны 1990-х в сеть Интернет. Работы критиков продолжают публи­ковать «Литературная газета» (критики И. Золотусский, Л. Пирогов, А. Латынина), «Литературная Россия» (Р. Ляшева) и др.; рецензия как форма обсуждения одной отдельной книги или подборки книг стала ведущим жанром.

В последние десятилетия существуют попытки выпуска лите­ратурно-критических журналов. К ним можно отнести московский журнал «Критическая масса», издаваемый фондом научных иссле­дований «Прагматика культуры» и выходивший с 2002 по 2006 г. ежеквартально. Объектом аналитико-критического анализа были современный литературный процесс и общие социальные явления повседневности. Еще один критический журнал — «Гипертекст» вы­ходит с 2004 года в Уфе (в ноябре 2009 года вышел 12-й номер журнала). Здесь публикуются критические статьи о литературе, те­атре, кино, архитектуре, искусстве, издательском деле и массмедиа. Особое внимание уделяется актуальным веяниям в культуре (постмодернизм, сетевая культура, неизобразительное искусство), авангардистским течениям и экспериментам.

В литературно-художественной периодике критико-библиографические разделы представлены широко и содержательно. Боль­шинство этих изданий содержат отдельный критический раздел: «Октябрь» («Литературная критика»), «Новый мир» («Литератур­ная критика», «Рецензии. Обзоры»), «Знамя» («Наблюдатель»),

«Иностранная литература» («Среди книг») и др. Отделы критики формируются в основном из проблемных статей, творческих пор­третов, рецензий. Оригинальные материалы, публикуемые в них, являются эксклюзивными, охватывают широкий круг явлений лите­ратурной жизни: это дискуссии и споры по актуальным проблемам, обсуждения новых произведений, различного рода обзоры, выяв­ляющие тенденции современного литературного движения. В кри­тических статьях и рецензиях анализируются опыт отечественной и зарубежной литературы, творчество писателей и отдельные про­изведения. В целом отделы критики содержат материал, позволяю­щий читателю быть в курсе литературной жизни, понять структуру современного литературного процесса.

«Толстые» журналы всегда являлись зеркалом, отражающим развитие современной художественной литературы и критики. Коммерциализация культуры меньше чем за десять лет привела к упадку «толстых» журналов, что представляется невосполнимой утратой. Их тиражи с 200000-300000 до 1986 года, а для некоторых с 1-2 миллионов в 1990-м упали в среднем до 3000-8000 экземпля­ров. Большинство из этих журналов сегодня едва могут существо­вать на собственные средства.

Кризисные явления «бумажной критики» отчасти компенсирова­лись появлением «сетевой критики». Интернет поразительно быс­тро стал наиболее оперативным средством информирования и ор­ганизации читательских дискуссий. В Сети представлено два вида существования критики: аналитический — внутрисайтовое пред­ставление критики — и отдельные проекты литературной критики (кумулятивные сайты и персональные страницы критиков).

Отдельных проектов литературной критики не так много, по­скольку критика требует усиленной работы и профессиональных зна­ний. Наиболее известный и авторитетный — «Русская литературная критика» (www.babysall.ru). Ресурс включает подборку материалов по истории и теории критики, виртуальный образовательный курс о критике, работы критиков (по персоналиям выдающихся критиков и отдельные значимые критические работы всей истории критики), раздел «Новая критика», представляющий современные подходы к литературной критике Л.А. Аннинского, П.В. Басинского, Н. Ивано­вой, М.К. Мамардашвили, Б. Менцель, Е. Подбельского и др.

Литературный интернет-журнал «Русский переплет» (www. pereplet.ru) выходит с 1999 года. Главный редактор — В.М. Липунов. Среди разделов- «Злоба дня», «Искания и размышления», «Кри­тика и рецензии», «Новые книги». Среди постоянных критиков жур­налов — Г. Акбулатова, В. Куклин, В. Пригодич, К. Фрумкин и др.

Еще один проект — ежемесячный «Журнал литературной крити­ки и словесности» А.К. Углицких (http://www.uglitskih.ru/). Здесь содержатся обзоры российских литературных журналов, критичес­кие статьи, рецензии, литературные портреты и др. Наиболее полно заполнен раздел «Критика и публицистика», он включает около 100 материалов 2002-2009 гг.; материалы сопровождаются сведения­ми об авторах. Среди постоянных авторов-критиков сетевого жур­нала- А. Абрамов, А. Беззубцев-Кондаков, Н. Закирова-Гущина, В. Славецкий, А. Углицких и др.

Сайт «Критика» Международной русскоязычной литературной сети (http://www.obshelit.net/) является проектом свободных пуб­ликаций, что предполагает активное участие в нем всех автори-зированных пользователей. Критические материалы этого сайта граничат с жанром читательских отзывов, но в целом их уровень выше аналогичных сетевых проектов. Некачественная поисковая система затрудняет поиск по сайту.

Персональные интернет-сайты критиков А. Агеева (http:// magazines.russ.ru/authors/a/ageev/), М. Берга (http://www.mberg.net/), В. Каплана (http://kapvit.narod.ru/),А. Касымова (http://www. ufacom.ru/~infokvant/mm/kv/main.html), В. Кожинова (http://kozhinov. voskres.ru/), С. П. Костырко (http://magazines.russ.ru/authors/k/skostyrko/), В. Курицына (http://www.guelman.ru/slava/), А. Немзера (http://www.ruthenia.ru/nemzer/), В. Хатюшина (http://hatushin.ru/) и других содержат полные тексты критических материалов авторов за все годы их литературоведческого и критического творчества. Однако далеко не все критики имеют и продвигают в сетевом про­странстве свой ресурс. Как показывает практика, профессиональ­ные критики сотрудничают с определенными периодическими ли­тературно-критическими изданиями.

В большей степени в Интернете представлены аналитические формы критики: сайты «бумажных» версий литературно-художест­венных журналов, «сетевых» журналов, персональных страниц пи­сателей и поэтов прошлого и современных персон.

Для расширения читательской аудитории журналов, обеспе­чения доступности информации о них и опубликованных матери­алов был создан некоммерческий литературный корпоративный интернет-проект «Журнальный зал», представляющий с 1996 года деятельность русских «толстых» литературно-художествен­ных и гуманитарных журналов, выходящих в России и за рубежом (http://magazines.russ.ru/). Подчеркнем, что данный интернет-про­ект реализуется на основе «бумажной технологии» производства журналов, поэтому в большей степени представляет собой корпоративный полнотекстовый ресурс, нежели сетевой журнал. Здесь же размещается информация о критиках и организуются постоян­но действующие дискуссионные форумы с их участием (например, блог С. Костырко); ссылки на «сетевые» литературные журналы и персональные страницы авторов; информация о российских и за­рубежных литературных конкурсах («Невская перспектива») и пре­миях («Anthologia», «Национальный бестселлер», «Поэт», премиях Б. Соколова, А. Белого, И.П. Белкина, им. Ю. Казакова, премии Ака­демии русской современной словесности). На сайте можно найти электронные версии печатных критических материалов «толстых» литературно-художественных и гуманитарных журналов, выходя­щих в России и за рубежом.

Отдельные литературно-художественные журналы имеют свое представительство в Интернете: «Наш современник» (http://nashsovremennik.ru), «Москва» (http://www.moskvam.ru), «Если» (http://esli.ru), «Юность» (http://www.unost.org/), «Аполлинарий» (http://musagetes.com/), «Воздух» (http://www.litkarta.ru/projects/ vozdukh/) и др. Не все из указанных журналов предоставляют до­ступ к полным текстам опубликованных статей. Более детально со­держание журналов (в том числе разделов критики) представлено на сайтах «Москвы», «Нашего современника» и «Если».

Спектр литературных газет в Интернете представлен официаль­ными сайтами изданий «Литературная газета» (www.lgz.ru), «Лите­ратурная Россия» (www.litrossia.ru), «Книжное обозрение» (www. knigoboz.ru), «Ex libris НГ» (http://exlibris.ng.ru).

Помимо электронных вариантов «бумажной» периодики в Сети представлены сетевые литературные журналы, которые в своей структуре содержат критические материалы. Например, журнал «Сетевая словесность» (www.netslova.ru) имеет раздел «Крити­ка и анализ текстов», в котором с 2006 года впервые публикуются работы известных и неизвестных критиков, прошедшие редактор­ский отбор (редактор раздела Е. Горный). В разделе опублико­ваны критические работы Л. Аннинского, А. Белых, Е. Сухарева, К. Фрумкина и др. На сайте литературно-философского журнала «Топос» (www.topos.ru) представлен раздел «Литературная кри­тика», содержащий около 30 рецензий на современные зарубеж­ные и отечественные произведения известных «сетевых» критиков Д. Бавильского, И.В. Касаткина, М. Климовой, Л. Пирогова и др.

Существует множество сетевых электронных библиотек, содер­жащих полные тексты художественных произведений конкретных авторов или литературных опусов широких аудиторий. Естествен­но, для модератора (редактора) основной проблемой при ведении сетевого ресурса является вопрос отбора имен и художественных произведений. Для этого редакция формирует систему критери­ев оценки, а разработка критического раздела сайта и привлече­ние к сотрудничеству известных «сетевых» критиков делает воз­можным экспертную оценку произведений. Приведем несколько примеров такого решения. На сайте некоммерческой электронной библиотеки «lm Werden» (http://imwerden.de/) имеется раздел «Критика и история литературы», включающий на конец 2009 года около 250 критических и литературоведческих материалов. На литературной станице православного обозрения «Русское вос­кресенье» (http://www.voskres.ru) публикуется критика на худо­жественные произведения писателей — А. Солженицына, Д. Канн, В. Распутина, Ф. Григорьева, В. Белова и др.

Творческое наследие большинства отечественных и зарубеж­ных писателей и поэтов представлено на персональных сайтах в Интернете. Современные литераторы организуют официальное представительство в Сети для информирования о событиях лите­ратурной жизни, рекламы своего творчества, организации обще­ния с читателями и т. д. На многих персональных страницах име­ется раздел, где собраны критические (или литературоведческие) статьи о творчестве представленного автора. Например, на сайте В. Сорокина (www.srkn.ru) имеется раздел «Критика», где распо­ложено около 90 критических работ отечественных и зарубежных исследователей, однако из-за отсутствия пояснений и библиогра­фических сведений остается загадкой статус публикаций и авто­ров. На официальной странице С. Лукьяненко на сервере «Русская фантастика» (http://www.rusf.ru/lukian/) имеется раздел критики, материалы в котором поделены на две группы: рецензии и статьи профессионалов и отзывы читателей. Библиографические све­дения о публикациях также отсутствуют. А на сайте Д. Рубиной (http://www.dinarubina.com/) материал в разделе «Критика» струк­турирован по жанрам (рецензии, статьи); к каждой публикации ука­зан источник опубликования.

Таким образом, можно констатировать, что формирование ин­тернет-среды литературной критики находится еще в стадии ста­новления и постоянного изменения. В сетевых проектах принимают участие не только молодые корреспонденты информационной сети, но и критики, принадлежащие к различным поколениям и направле­ниям. «Сетевая» критика имеет свои стиль, темп и оперативность, открывает виртуальное пространство и возможности для литера­турной коммуникации с широкой аудиторией читателей. В ее объект входит не только традиционная художественная, но и «сетевая» ли­тература. Вместе с тем она способствует и появлению поверхност­ного стиля, отказу от основательного анализа. Пока еще недоста­точно разнообразны ресурсы литературной критики, предлагаемые читателям. Размывается понятие критики как профессионального субъекта литературно-критической деятельности; на его место за­ступает пользователь Сети, дающий оценку профессиональному и непрофессиональному творчеству авторов. Стоит учесть, что ау­дитория «сетевой» критики размыта по своему содержательному составу и невелика в количественном отношении.

Третьей особенностью развития литературной критики на совре­менном этапе является контаминация литературной критики и реко­мендательной библиографии. Их общность проявляется в единстве объекта (художественные произведения) и жанре изложения мате­риала. Однако основные функции, задачи, непосредственные цели литературной критики и рекомендательной библиографии различа­ются. Весьма убедительным представляется мнение Б.Я. Бухштаба в вопросе об установлении различий между критикой и библиогра­фией. Автор предлагал относить к библиографическим формам лишь те публикации критико-библиографического типа, в которых информационная функция преобладает над критикой.

Связь критики и библиографической информации в литератур­ной периодике порождает взаимопереходящие критико-библиографические формы, к которым прежде всего относятся рецензии библиографического характера и аннотации. «Рецензия» (от лат. recensio) — критическое сочинение, в котором содержатся разбор и оценка произведения. Среди функций рецензии есть функция информирования о конкретных произведениях печати; она и позволяет считать рецензию способом библиографической характеристики. Двойственный характер рецензии наиболее четко попытался показать литературный критик Л.А. Аннинский, утверж­дающий, что рецензия выполняет «информаторские обязанности» и в то же время является продуктом «личного творчества».

«Аннотация» (от лат. annotatio — «замечание») — краткая обоб­щенная характеристика документа (или его части), раскрывающая его назначение, содержание, форму и другие особенности. Некоторые исследователи литературоведческих и критических жанров относили аннотацию к критическим жанрам. В этом случае отличие ее от рецензий — в краткости и отсутствии мотиви­ровки, аргументов. Однако большинство исследователей признает жанр аннотации библиографическим средством продвижения книги и чтения, хотя в литературно-художественных журналах аннотации зачастую подготавливают именно критики (см., например, постоян­ный раздел «Иностранной литературы» «У книжной витрины с Кон­стантином Мильчиным»). При определении сферы разграничения аннотации и рецензии необходимо помнить, что оценка, сопровож­дающаяся мотивацией, аргументами, — это уже рецензия.

Представления о единстве литературной критики и рекоменда­тельной библиографии делают возможным размещение критичес­ких и библиографических материалов в одном отделе (например, «Критика и библиография»). Однако в объединенных отделах уяз­вимыми оказываются как критические, так и библиографические материалы. Критика, в частности, рецензии грешат «библиографизмом» — информационностью, в них велик удельный вес пере­сказа. И наоборот: библиографические материалы недостаточно информативны, зачастую многословны, отличаются субъективно-вкусовым подходом, неравномерно знакомят с разными сторона­ми содержания произведений. Кроме того, журналы помещают рецензии далеко не на все новые книги, представляющие интерес для их читателей; они запаздывают, качество их не всегда доста­точно высоко.

Вопросы о сущности критики и ее месте в современном лите­ратурном процессе в последние годы разносторонне обсуждаются на страницах традиционной и сетевой прессы. В критической лите­ратуре существует определенное противостояние так называемых «бумажных» и «сетевых» критиков; в дискуссиях предпринимаются попытки выявить особенности, преимущества и ограничения видов критики, перспективы ее развития как сферы профессиональной деятельности (см., например, Ермолин, Бавильский). Социальные функции литературной критики, их модернизация в связи с появ­лением и активным развитием сетевой литературы, особенность личности критика, взаимосвязь писательского труда и деятельно­сти критика- вот далеко не полный перечень проблем, в которых стараются разобраться исследователи.

Излюбленными темами современных критиков являются гибель (кризис) литературы, споры о положении писателей и критиков, особенности присуждения литературных премий, возможности и состояние литературных жанров и др. Следует отметить преобла­дание пессимистических настроений критиков. Профессиональное уныние в этой среде во многом объясняется ситуацией «кризиса критики», сложившейся в послеперестроечное время. СИ. Кормилов и Е.Б. Скороспелова среди причин этого кризиса указывают: ослабление литературного процесса в постсоветский период, по­степенное угасание интереса большей части населения к литерату­ре и критике, перенос внимания массового читателя с журнала на газету, идеологические конфликты молодого и старшего поколения критиков, раскол Союза писателей и др.

Однако, несмотря на деструктивные тенденции, у критики име­ется большой потенциал для развития, связанный с коммуникатив­ной функцией. Необозримость книжного рынка формирует острую потребность социума в экспертной оценке литературно-художест­венных текстов. У читателей существует реальная и неоспоримая потребность в анализе и аргументированной оценке произведений печати, в обоснованном определении их места и значения сре­ди других произведений. Эта потребность формирует особый ха­рактер ценностного отношения к произведениям печати, который не может быть присущ ни научно-вспомогательной, ни рекоменда­тельной библиографии.

В качестве ориентиров чтения современные читатели полага­ются на авторитет издательств. Структура издательского рынка уже сложилась. Помимо общей специализации почти каждое из­дательство имеет концепцию, стратегическое видение своей ниши и роли в книжном процессе, для реализации которых использует определенные средства, адресованные конкретной читательской аудитории (имена публикуемых авторов, серии, жанр художест­венной литературы, особенности полиграфического оформления книг и др.).

Однако доверия издательствам бывает недостаточно. Критика в России на протяжении двух последних веков была неотъемлемой и равноправной составляющей литературного процесса, сущест­венно влияла на движение общественной мысли, претендовала на статус «философии современности». Опираясь на эстетику, разви­вая ее, она являлась, с одной стороны, составной частью литерату­роведения, а с другой — самостоятельной формой познания дейст­вительности, своеобразной формой литературного творчества. Критика ставит произведение в связь с жизнью, со всем социаль­ным и художественным опытом читателя, помогает ему осознать, чем именно обогатило его то или иное произведение или почему вызвало чувство протеста.

Читатель ищет не только книги «своего» издателя, но и сужде­ния «своего» критика. Это подтверждают результаты опроса посе­тителей книжной ярмарки «Non-fiction» о чтении литературно-критических произведений и предпочитаемых критиках, проведенного «Литературной газетой»:

— Читаю <критику>. Лев Аннинский, Инна Ростовцева — вот два имени, которые мне интересны (В. Дударев, журнал «Юность»);

— Читаю в основном в Интернете, Агеева в «Русском журнале». Читаю Машу Ремизову в «Континенте», Басинского в «Литгазете». В общем, есть что почитать (М. Амелин, поэт);

— <…> из современных критиков мне сегодня интереснее те, кто пишет о фантастике. Те, кто работает в журнале «Если». На­пример, Дмитрий Байкалов. Они не только глубоко анализируют современную фантастическую литературу, но дают и весь спектр литературы по утопиям — и та, что была, и та, что есть (О. Фочкин, обозреватель «Московского комсомольца»);

— <…> читаю современную критику. То, что публикуется в «Литературной газете», «Ех libris-НГ», «Времени новостей», «Афише», «Коммерсанте», «Ведомостях». Уважаемые мною критики — Лев Данилкин, Андрей Немзер, Александр Агеев, Александр Архангельский, Павел Басинский, Сергей Чупринин (А. Мирошкин, газета «Книжное обозрение»);

— из современной критики предпочитаю эссеистику на стыке с философией: Михаила Рыклина, Валерия По дорогу, Виктора Топорова (А. Люсый, культуролог).

Литературной критике принадлежит ведущая роль в рекоменда­ции художественной литературы через выдвижение, оценку и ре­комендацию наиболее ценных произведений. Усиление коммуни­кативной функции критики приводит к тому, что для экспертной оценки потока художественной (а иногда и отраслевой) литерату­ры создаются и развиваются критико-библиографические журна­лы, издаваемые библиотеками и общественными организациями (журнал «У книжной полки» Некоммерческого фонда «Пушкинская библиотека», альманах «Библиогид. Книги и дети») и субъектами книжного рынка (сетевой журнал «Питерbоок плюс», журнал «Чи­таем вместе», ежемесячный журнал Издательского дома «Книжное обозрение» «Что читать. Обо всем на свете через книги» и др.).

Данные журналы сочетают в себе литературоведческие, крити­ческие, библиографические, художественные, публицистические, журналистские, рекламные материалы, целиком и полностью на­правленные на информирование читателей о новейших, интерес­нейших книжных новинках, персонах истории литературы и совре­менного литературного процесса, тенденциях развития последнего, читательской моде и т. д. Ни одно из указанных изданий не отража­ет полно репертуар издаваемой литературы. Это уникальный рекомендательный ресурс для поддержки и развития чтения, и ведущая роль критики в нем неоспорима.

Отметим определенные ограничения (барьеры), возникающие в сфере литературной критики. Реализации принципа объектив­ности не способствует негативная тенденция — коммерциализация критической деятельности. Как справедливо отмечает С. П. Семе­нов, имеется определенная «коммерческая цепь, которой скованы художник и критик: художник, конкурируя с собратьями, вынужден создавать все более необычные, экстравагантные произведения. И критик в этом тоже заинтересован… хотя таким образом, очевид­но, противоречит коренному принципу своего ремесла».

Некоторые современные критики (В. Сажин, М. Золотоносов, Н. Елисеев) отрицательно оценивают возможности использова­ния литературной критики для рекламных нужд писателей, из­дательств и книготорговых организаций, аргументируя свою по­зицию нарушением главных принципов критики — объективность и свобода оценки. Современной критике никак не удается сочетать это требование времени с традициями русской критики. Большинство исследователей отмечает малую информативность критических публикаций: «Слишком мало анализа и слишком много никак не обоснованных оценок. Особенно это характерно для глянцевых журналов, таких, как «Карьера», «Профиль», «Па­радокс» или «Русский журнал», рецензии зачастую ограничивают­ся развернутой рекламой <…> Что чаще всего бросается в гла­за, так это недостаток конкретного анализа и описания, наглядно и убедительно изложенного материала, способного обосновать оценку литературного произведения, независимо от того, вы­ступает ли критика в качестве защитника литературы, общества или же читателя». Аргументированной представляется позиция М. Замшева, который, рассматривая содержание критики, пишет о ее вспомогательном характере по отношению к художествен­ной литературе: «Критика- это своего рода хорошая приврат­ница и одновременно экскурсовод в сложном образном строе художества как такового, но ни в коем случае ни его хозяйка или, не дай бог, продавщица».

С нашей точки зрения, на современном этапе более востребо­ванной является «массовая» критика, создаваемая для широкой читательской аудитории и использующая для этого социально вос­требованные формы рекламной продукции, «сетевых» журналов, внутрижурнальных литературно-критических материалов и т. д. Ви­димо, в вопросах организации и содержания литературной критики необходим компромисс между интересами издающих и книготорговых организаций, критиками, стремящимися к объективной оценке произведения, и, конечно же, читателями.

Вторым барьером критики является ее «клановость». М. Замшев указывает на то, что «либеральная критика давно уже преврати­лась в обычную рекламную пристежку к тем или иным издатель­ским домам, а патриотическая, увы, порой проявляет недопусти­мую дидактическую нетерпимость независимо от того, какой текст является предметом анализа». Это состояние нарушает прин­цип объективности критики: основываясь на подлинном творчест­ве, она не может быть обусловлена формальными условиями или служебными обязанностями.

Современная критика призвана помочь читателю в поиске, от­боре и восприятии художественного текста, в понимании совре­менного литературного процесса и развитии культуры. Известный отечественный философ М.К. Мамардашвили писал: «<…> литера­турная критика в моих глазах, в философском аспекте, есть лишь расширенный акт чтения <…> В этом смысле литературная крити­ка лишь может помочь моему участию в отношениях сознательной бесконечности <…>».

// Матвеева, И. Ю. Медийная поддержка чтения [Текст] : практ. пособие / И. Ю. Матвеева. – М. : Литера, 2010. – С. 21 – 35.

Поделитесь с Вашими друзьями:

выпускных квалификационных  работ отделения статистики, анализа данных и демографии

Поделитесь с Вашими друзьями:

В наши дни этот вопрос о преступлениях «вследствие слепоты» и ошибочного мышления представляет особую актуальность и особый интерес и смысл. Опыт так называемого «строительства социализма» делает совершенно необходимым предварительное критическое исследование реформаторских концепций и освобождение от «социального гипноза», которому склонны отдаваться люди.

Не может быть, например, ни малейшего сомнения, что стиль некоторых мыслителей обладает гипнотическим воздействием на их последователей, и несомненно, что стиль Карла Маркса, в частности, оказал гипнотическое воздействие на интеллект В.И. Ленина, который всецело оказался под влиянием аргументов К. Маркса и самого способа их формулирования.

Нам сегодня ясно, что теория К. Маркса – отнюдь не откровение и не «священное писание», но В.И. Ленин относился к учению К. Маркса как «к непобедимому, потому что оно верно», то есть было отношение уверовавшего в его истинность. И это отношение уверовавших в Маркса было присуще не только В.И. Ленину. За уверовавшими в Маркса следовали уверовавшие в Ленина. И только в 1991 году журнал «Коммунист» опубликовал главу из книги Эриха Фромма «Пути из больного общества» (см. «Коммунист», 1991, № 11), в которой у нас впервые была опубликована критика взглядов К. Маркса и, следовательно, взглядов Ленина.

Но у нас мало кто знает, в какой мере В.И. Ленин знал труды Маркса и Энгельса. Мало кто знает, что полное собрание сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса (так называемое МЭГА) должно было быть издано к 2025 г. и составить 400 томов² – при совместных усилиях институтов Маркса и Энгельса ГДР и Советского Союза.

То 50-томное издание, которое имеется сейчас, было издано у нас в период с 1955 по 1981 г., то есть тогда, когда ни Ленина, ни Сталина уже не было в живых.

Если судить по ленинским работам, то Ленину весь массив трудов классиков марксизма был известен в весьма и весьма скромном объёме. И если даже допустить, что Ленину марксизм был известен в объёме 12 томов, то это составляет лишь 3% от общего 400-томного объёма.³

И это – включая то, что Ленин мог бы прочесть на языке оригиналов, находясь в эмиграции. Но летопись жизни В.И. Ленина не подтверждает, что, находясь в эмиграции, Ленин посвящал львиную долю своего времени штудированию теории Маркса на языках оригиналов. Таким образом, по современным меркам Ленин предстаёт перед нами как «трёхпроцентный марксист». Остальное, должно быть, идёт от Ф. Ницше с его «Волей к власти» и из других источников, включая прежде всего русских «нечаевцев», изображённых Ф.М. Достоевским в его романе «Бесы».

К этому надо добавить, что в 1987-88 годах советские марксисты из ИМЭЛ в своих лекциях для вузовских кафедр философии признавали, что Ленин ошибался в своей трактовке империализма и что в его полемике с Карлом Каутским прав был К. Каутский. Признавалось также, что ленинская теория социалистической революции в отдельной стране (в так называемом «слабом звене» капитализма) была ошибочной.

На этом фоне слабой марксистской подготовки В.И. Ленина и вообще его слабой общефилософской подготовки, о чём писал Н.А. Бердяев в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма» (М.: Наука, 1990), надо рассматривать и ленинский тезис о роли экономического начала в процессе становления будущего общества. В 1919 г. на 8-м съезде партии Ленин говорил:

«Мы ценим коммунизм только тогда, когда он обоснован экономически». (См. Полн. собр. соч., т. 38, с. 179.)

В этом ленинском утверждении скрыта коренная ошибка. Здесь Ленин расходится с К.Марксом, так как по Марксу эксплуатация есть экономический феномен, и от неё невозможно избавиться, если общество опирается на экономические отношения. Как же на таких предпосылках строить общество без эксплуатации? Маркс никогда бы не сказал, что коммунизм должен быть обоснован экономически, ибо вся его научная деятельность, посвящённая критике капитализма, развёртывалась как критика политической экономии (см. подзаголовок «Капитала» т. 1) и обосновывать будущее общество (как общество без эксплуатации) экономически он никогда бы не стал и принципиально не мог, ибо экономические отношения, с его точки зрения, отражают «бесчеловечную действительность» при её «человеческой видимости» (курсив везде принадлежит К. Марксу. См. Соч. т. 2, с. 35-36).

Что такое строй, обоснованный экономически? Это значит, что такой строй опирается на силу меновой стоимости и силу денег. Маркс считал, что «не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег предполагать контроль объединённых индивидов над их совокупных производством» (см. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. I, с. 102).

Если бы Ленин достаточно хорошо знал Маркса, он бы не стал утверждать, что будущее общество надо обосновывать экономически, ибо, по Марксу, это ошибочно и нелепо. Поэтому-то в 1991 г. и произошло крушение коммунизма, заложенного Лениным ещё на 8-м съезде в 1919 г.

В сталинские годы появилась манера различать «буржуазную» и «социалистическую» политэкономию. Но это – софистика, софистический приём, так как, во-первых, категориальный аппарат сталинской политэкономии сохранял основные категории традиционной политэкономии (товар, деньги, стоимость, прибыль, рабочая сила, зарплата, рабочее время) и ничего принципиально нового не вводил.

Во-вторых, надо отметить, что Ленин,– за которым следовал Сталин, – глубоко ошибался, когда полагал, что новое общество будет основано на собственности (т.е. – на мёртвом труде), получившей название «общественной собственности», бытовавшей как правовое отношение во времена сталинско-ленинского «социализма» при сохранении старого разделения труда. Маркс писал вместе с Энгельсом в «Немецкой идеологии»: «разделение труда и частная собственность – это тождественные выражения: в одном случае по отношению к деятельности говорится то же самое, что в другом – по отношению к продукту деятельности» (см. там же, т. 3, с. 31). Надо ведь различать правовые (надстроечные) отношения и отношения фундаментальные, составляющие «причину причин» собственности. Но ни Ленин, ни Сталин до «причины причин» свою мысль не углубляли.

Если бы Ленин и Сталин достаточно хорошо знали научные труды Маркса и Энгельса, то они понимали бы, что установить общественную собственность при сохранении старого разделения труда, тождественного частной собственности, невозможно и нелепо. Но так как они этого не знали и не понимали, то и произошла нелепость (нелепость, а не социализм и не коммунизм), которая и закончилась крахом, ибо народ не хотел дальше поддерживать такую систему.

Анализируя сегодня 73-летний опыт блуждания в «социалистических потёмках», надо подчеркнуть, что ошибочная и антигуманная в сущности своей фраза, произнесённая В.И.Лениным на VIII съезде РКП(б), породила прямо-таки трагические последствия: возник синдром экономического мышления, закреплённый как в массовом сознании, так и в сознании представителей «экономической науки», ибо пропаганда ленинского наследия была ведь ТОТАЛЬНОЙ и оказывала буквально гипнотическое действие.

У нас вот уже почти 70 лет поклоняются мумифицированному трупу «вождя мирового пролетариата». А что говорить о воздействии слов и идей, собранных в форме «сакральных» собраний сочинений, которые ДЛЯ СТРАНЫ, состоящей отнюдь НЕ ИЗ МЫСЛИТЕЛЕЙ, имеют тем более гипнотическое воздействие, что у нас мало кто обладает приверженностью к тому, чтобы подвергать «интеллектуальную продукцию» идеологов – критическому сомнению и исследованию, а тем более – герменевтическому анализу?! У нас просто ВЕРУЮТ, ибо это – легче, чем мыслить критически, конструктивно и герменевтически.

Следует принять во внимание, что условия, в которых жили люди, были экономическими, и если эксплуататорское общество предполагалось реформировать, то должны были бы осуществиться глубокие перемены его основ, но никаких фундаментальных перемен в этом отношении за годы советской власти не произошло, а так как «бытие определяет сознание», то «синдром экономического мышления» вдалбливался в человеческие головы самой практикой жизни.

Первое, что надо отметить в этом плане, так это то, что тот пиетет, которым окружены и пользуются наши уважаемые экономисты и их экономическая аргументация – отнюдь не заслуга самих экономистов, а наследие всего советского периода и в первую очередь – порождение ошибочного ленинского тезиса об экономической обоснованности коммунизма и того, что Ленин не усвоил сути марксовой критики политической экономии, не усвоил того, что Маркс смотрел на настоящее из будущего. Будь Ленин гением, система не рухнула бы в 1991 году. А она рухнула – и притом – катастрофически. Сталин, после Ленина, ничего нового, ведущего к исправлению ленинской ошибки во взгляде на будущее и на методологию его становления – не придумал и не предпринял.

И даже в 1952 году в своих «Экономических проблемах социализма в СССР» продолжал устремлять общественную мысль в русло признания приоритетности экономического подхода для повышения эффективности социализма как общественной системы. Странно то, что само понятие ЭФФЕКТИВНОСТИ социализма понималось Сталиным – традиционно: в тех же критериях, что и эффективность капитализма, и ещё в 1939 году на XVIII съезде партии он сформулировал не какую-либо новую, а традиционную задачу для социализма: «основную экономическую задачу социализма» – превзойти наиболее развитые капиталистические страны по количеству производимой продукции на душу населения. Синдром экономического мышления ещё крепче вдалбливался в человеческие головы! Мышление оставалось традиционным!

Н.С. Хрущёв после Сталина не придумал ничего нового. Он устремился в политико-юридические процедуры: разделил райкомы на сельские и городские (т.е. – промышленные), непонятно почему вернулся к ленинским совнархозам и надеялся при помощи технологических приёмов (торфоперегнойных горшочков и квадратно-гнездовых посадок сельскохозяйственных культур) поднять эффективность сельского хозяйства и социализма как системы в целом. Но ничего не получилось.

В 1963 году по инициативе М.А. Суслова (так как Политбюро металось и искало рычаги повышения эффективности социализма как системы) было решено искать их (эти рычаги) именно в экономической области. Было сделано многое, чтобы повысить «рейтинг» экономического знания: в системе партпроса всем райкомам было поручено (теперь об этом почти никто не помнит) организовать экономическую учёбу кадров на всех предприятиях и во всех учреждениях, в вузах «ущемили» философию, переведя её со старших курсов, где более взрослые и более зрелые студенты, на младшие, увеличили количество учебных часов на политэкономию, ввели на пятом курсе «научный коммунизм» и госэкзамен по этому пустопорожнему агитпроповскому предмету. Из всего этого следствием было возрастание пиетета к экономистам. Сами нынешние экономисты, их психология и менталитет являются порождением сусловских усилий 30-летней давности: найти в экономической области ответы на вопросы, почему экономика буксует. Уткнувшись в экономику, не видели всей многосложности причин социальной динамики, причин пробуксовки системы.

Ответов найти не удалось, а пиетет к экономическому началу тем не менее был создан, и именно поэтому (коль это так прочно вдолбили в человеческие головы) в декабре 1991 г. ни у кого не появилось сомнения, что выход из тупика надо искать в сфере экономических методов. То есть – гипноз действует. И люди мыслят по шаблону.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Х. Абельс

История современного качественного социального исследования начинается с европейской романтики начала XIX столетия. Романтика была движением интеллектуалов против традиционализма и понимала себя, прежде всего в Германии, как первый шаг в новое время. Элвин У. Гоулднер, вскрывший в своей большой статье о „Романтическом и классическом мышлении« глубинные структуры в социальных науках, показал, что именно немецкая романтика осуществила „прорыв в Новое время чувственного опыта субъекта, который противостоит объективистскому понятию просвещения« того же времени (Gouldner, 1973, S. 175). Во-вторых, романтика представила новое понимание реальности, согласно которому действительность никоим образом не едина, но комплексна и состоит из многих частей, каждая из которых полна собственного смысла и потому также обладает самостоятельной ценностью. Тем самым, в-третьих, окрепла претензия постичь суть вещей, какими бы банальными они ни казались. Как понять вещи? Это потребовало мышления особого рода, которое предполагало, что вещи не должны быть такими, какими они кажутся.

Где здесь связь с социологией и, конечно же, с качественным социальным исследованием? Я нахожу три основные линии развития, которые тесно связаны между собой. Первая исходит из романтики и через Вильгельма Дильтея ведет к двум выдающимся социологам на рубеже XIX — XX веков — Максу Веберу и, главным образом, Георгу Зиммелю, которые занимались социологией как наукой и хотели понять феномены. Позднее эта линия входит, наконец, в качественное социальное исследование, которое было разработано по преимуществу в Чикагской школе социологии, а также Джорджем Гербертом Мидом.

Духом романтики питается и вторая линия дискуссии, которая определена феноменологией Эдмунда Гуссерля. В социологии это особенно ярко показал Альфред Шюц, который после своей эмиграции в США обогатил социологическую дискуссию новыми плодотворными идеями. Корни этой дискуссия о роли гуманитарных наук, поднятой Дильтеем, уходят гораздо глубже, так как в ней выявлялись процессы мышления, в которых мы сами упорядочиваем мир. Смысл, на который Макс Вебер нацеливал социологию, понимается у Шюца как конструкция, и это порождает совершенно новый взгляд на социологические феномены. Теперь уже нет более действительности, а только множество индивидуальных конструкций реальности. Помимо этого, Питер Л. Бергер и Томас Лукманн сделали вывод, что реальность всегда является наброском, над которым индивиды постоянно работают, но они делают это теми средствами, которые им для этого предлагает общество. Поэтому они говорят также об „общественной конструкции реальности« (Berger u. Luckmann, 1966). Эта линия феноменологической социологии включает последние работы из окружения символического интеракционизма. Важнейшими представителями этой социологии являются, несомненно, Эрвин Гоффман и Ансельм Страус.

В рамках феноменологического подхода появляется в 60-е годы в Соединенных штатах новая форма эмпирического исследования — этнометодология Гарольда Гарфинкеля. На ней я остановлюсь особо, так как она, хотя и мало примененная в эмпирическом социальном исследовании, использует эксперимент, чтобы показать, насколько тонок лед, по которому мы движемся в „нормальной« повседневности. Поэтому этнометодология заслуживает внимания при взгляде на теорию качественного социального исследования, ибо здесь обсуждается имплицитное предположение о близости этого рода социологии с опытом повседневности. Иными словами, речь идет о социологии, которая имеет шанс быть понятой также и не социологами. Это равным образом справедливо по отношению к Гоффману, которому я, к сожалению, не смогу здесь уделить заслуживаемого им внимания. Хотя он никогда не выражал себя в теории качественного социального исследования, он показал шедевр наилучшего социологического наблюдения!¹

Поделитесь с Вашими друзьями: