Месяц: Август 2019

---

---

---

---

---

Оглавление

Соотношение понятий «методика» и «технология» в педагогической науке. Методы и формы социально-педагогической деятельности.

Метод — способ достижения какой-либо цели, способ действия. Методика — сложившаяся совокупность методов, позволяющая решать типовые задачи. С использованием педагогикой технологического подхода возникла необходимость уточнить соотношение понятий «технология» и «методика». Специалисты не сформировали единой позиции. По всей вероятности, близость педагогической деятельности к искусству оправдывает сохранение целой группы способов действия, которые нельзя отнести к технологиям и которые являются методиками, таким образом, первый подход к разграничению данных понятий состоит в том, чтобы рассматривать их как категории одного порядка.

Целеполагание имеет столь же важное значение для методики, как и для технологии. Но в социально-педагогической деятельности зачастую нет возможности четко, конкретно определить цель, в процессе работы возникает масса уточнений, кардинально меняющих предварительный замысел. Кроме того, специалист вправе апеллировать к собственной профессиональной интуиции, что недопустимо в рамках технологического подхода.

Особенностью технологии является ее универсальность. Максимальное количество специалистов, имеющих достаточную подготовку, в состоянии освоить ведущие технологии. Их реализация существенным образом не изменяется под влиянием индивидуально-личностных особенностей человека. В методике ситуация обратная. Именно индивидуально-личностные особенности специалиста, нюансы его профессиональной подготовки зачастую играют существенную роль в решении социально-педагогических задач. Напомним, что согласно ресурсному подходу одним из ведущих ресурсов социально-педагогической деятельности является личностный и профессиональный потенциал специалиста.

На подбор методики существенное влияние оказывает содержание деятельности человека, на работу с которым она рассчитана. Игра потребует одних методик и методов, диалоговое общение — других. Знание специфики деятельности задает своеобразие цели, определяет методику, которых может быть несколько. Классический пример приводят авторы учебного пособия под редакцией С. А. Смирнова «Педагогика: Педагогические теории, системы, технологии» (М., 2001). Воспитывая, можно действовать по-разному: воздействовать на ребенка, противодействовать ему, содействовать или помогать, сотрудничать. Кроме того, возможно комбинирование методов, подбор их в зависимости от характеристик ситуации. В технологическом процессе, где в основе лежат процессы целеполагания, прогнозирования, проектирования, содержание деятельности определяется ожидаемыми изменениями объекта.

Рост и развитие человека (группы) происходит нелинейно, т.е. спонтанно, под влиянием как известных, регулируемых условий и факторов, так и стихийных, нерегулируемых, средовых. В этих условиях применение технологий, особенно длительного действия, становится нецелесообразным, необходимы комбинация частных технологий и методов, постоянное внесение изменений, что и допускается методикой.

Это далеко не все отличия, которые можно обнаружить, сопоставляя сущностные характеристики понятий «технология» и «методика». Но задача социального педагога не столько противопоставлять их, сколько использовать весь операционально-деятельностный арсенал, сочетать науку и искусство, технологии и методики.

Второй подход состоит в том, чтобы рассматривать различные технологии работы социального педагога как составляющие его методики работы, таким образом, «методика» шире чем совокупность «технологий», включает, но не исчерпывается ими. В рамках данного подхода выделяются общие и частные (конкретные) технологии работы социального педагога. Общие технологии присутствуют в любой социально-педагогической деятельности независимо от характера помощи и целевой группы. Они соответствуют логике цикла социально-педагогической деятельности: диагноз – прогноз – программа (проект) – реализация программы – контроль и оценка. Таким образом, к общим относятся: социальная диагностика, социальное прогнозирование, социальное проектирование, социальный контроль и надзор.

Частные (конкретные) технологии зависят от конкретных целей социально-педагогической деятельности, особенностей целевой группы. Среди них: социальное воспитание, социальная профилактика, социальная коррекция, социальная реабилитация, социальная поддержка и т.д.

Формы социально-педагогической деятельности: индивидуальная, групповая, семейная, общинная, школьная, клубная, массовая и т.д.

Социально-педагогическая диагностика: принципы, алгоритм. Классификация методов социально-педагогической диагностики.

Диагностика как социальная практика получила признание и распространение в конце XIX – начале XX вв., постепенно сменив ранее существовавшие методы обобщения и анализа информации о социальной действительности. Термин «социальная диагностика» получил распространение в конце 20–начале 30-х гг. XX века. В настоящее время «социальная диагностика» утвердилась как важнейшее направление в социальной работе. В Российском энциклопедическом словаре социальной работы понятие «социальная диагностика» определяется как комплексный процесс исследования социального явления с целью выявления, распознания и изучения причинно-следственных связей и отношений, характеризующих его состояние и тенденции дальнейшего развития.

Цель диагностики состояния социального объекта – установление достоверности информации о нем и окружающей его среде, прогнозирование его возможных изменений и влияния на другие социальные объекты, а также выработка рекомендаций для принятия организационных решений, социального проектирования действий по оказанию социальной помощи. Социальная диагностика решает следующие задачи:

• выявление специфических социальных качеств, особенностей развития и поведения клиента;

• определение степени развитости различных свойств, их выраженности в количественных и качественных показателях;

• описание диагностируемых особенностей клиента, когда это необходимо;

• ранжирование специфических свойств клиента.

Процесс социального диагностирования включает в себя ряд этапов:

• предварительное ознакомление с объектом, которое предполагает получение достоверного представления о предмете изучения, определение его сильных и слабых сторон, возможных направлений изменения и совершенствования;

• проведение общей диагностики, т.е. постановка задач, выделение состава диагностируемых ситуаций, определение эталонных (нормативных) параметров ситуаций, выбор методов диагностирования;

• проведение специальной диагностики по каждой из взятых для углубленного исследования проблем, измерение и анализ всех необходимых показателей;

• построение выводов, на основе которых делается заключение.

Выявленные в ходе общей и специальной диагностики проблемы составляют социальный диагноз. Сущность социального диагноза заключается в точном определении причинно-следственных связей, порожденных условиями жизни клиентов социального обслуживания. Определение диагноза – заключительный этап социальной диагностики, далее начинается разработка конкретных программ и решений государственных или общественных организаций по преодолению, поддержанию или развитию выявленных процессов и тенденций в исследованном социальном объекте или явлении.

Социальный диагноз может осуществляться:

• на уровне общества в целом, для выявления общих тенденций развития в области экономики, социальной политики, духовной жизни;

• на уровне социальной группы или территориальной общности, например, развитие территориальных групп, трудовых коллективов;

• на личном уровне, помогая персонифицировать, придать «адресность» при выявлении проблем жизнедеятельности.

Социальная диагностика основывается на ряде принципов:

• объективность заключается в непредвзятом рассмотрении социального объекта, исключающем любые искажения действительности в чьих-то интересах, ибо только беспристрастное заключение и сделанные по нему выводы имеют реальную научную и практическую значимость;

• причинность обусловлена универсальной связью и взаимодействием всех явлений и процессов в реальном мире, что позволяет в процессе исследования не ограничиваться описанием отдельных фактов или явлений, а выяснить закономерности их возникновения и функционирования;

• комплексный подход в изучении социальных явлений объясняется тем, что социальная сфера представляет собой сложное переплетение множества прямых и опосредованных человеческих поступков, отношений, действий в самых различных формах их проявления, и выделение отдельных возможно лишь условно, для накопления каких – либо конкретных данных. При диагностике эти конкретные данные всегда нужно увязывать со всем комплексом проблем;

• научная обоснованность и подтверждаемость особенно важны, ибо за каждым решением, принятым на основе социального диагноза, стоит жизнь конкретных людей, их судьбы.

В зависимости от специфики диагностируемой проблемы или явления могут использоваться различные методы исследования, как общенаучные, так и частные. Среди общих требований, которым должны отвечать методы социальной диагностики, следует назвать валидность, надежность, однозначность и точность. Есть ряд дополнительных, специальных требований, предъявляемых к выбору диагностических методов в социальной работе. Методы социальной диагностики можно разделить на три группы:

1. Сбор информации.

2. Обработка и анализ информации.

3. Определение приоритетов проблемы.

К первой группе методов относится:

• интервью является самым универсальным методом сбора и поиска информации. Существует два типа интервью: свободное и формализованное. Они отличаются степенью активности исследователя и интервьюированного. Эффективность интервью зависит от степени его подготовленности. Это относится и к человеку, у которого берут интервью, его предупреждают о запланированном разговоре, и к исследователю, который должен предусмотреть для себя схему, определяющую, какую информацию, в каком объеме и от кого он может и должен получить;

• наблюдение – метод, который используется при изучении внешних проявлений поведения человека, по которым можно составить представление о нем;

• метод экспертной оценки – это опрос экспертов путем анкетирования и интервьюирования;

• беседа – метод получения и корректировки информации на основе вербальной коммуникации.

• биографический метод – способ исследования, диагностики, коррекции и проектирования жизненного пути личности и др.

Методы обработки и анализа информации включают: анализ проблем, анализ фактов, вызывающих проблему, анализ взаимного влияния этих факторов, сравнение различной информации и др.

Сравнение является неотъемлемой частью диагностики на всех ее этапах. Для сравнения используется нормативные эталоны, стандарты, выбранные как желаемые показатели.

В процессе диагностики требуется определить степень важности тех или иных проблем и порядок срочности их решения. Для этого разработан ряд методов. Широкое распространение получил метод ранжирования альтернатив, в процессе которого эксперт упорядочивает все имеющиеся варианты решения исследуемых социальных проблем по определенному рангу, как наименее или наиболее предпочтительные. Такая группировка альтернативных вариантов облегчает окончательный выбор одного их них, сообразно возможностям и условиям.

Метод дерева целей исходит из того, что каждая глобальная цель делится на подцели, которые стоят на пути достижения главной, пока не будет достигнут уровень настолько конкретных целей, с точки зрения интересующих нас задач, что дальнейшее деление не будет иметь смысла.

Перечисленные методы не исчерпывают всего многообразия методических способов и приемов осуществления социальной диагностики, их правильное использование открывает широкие возможности для значительного повышения объективности, достоверности и эффективности данной технологической процедуры.

Психолого-педагогическая диагностика личности ребенка и окружающей его микросреды. Формы обобщения информации о ребенке: «карта личности», «карта среды».

Тема 11 Технология реализации социальным педагогом диагностической и прогностической функций

Шептенко П.А., Воронина Г.А. Методика и технология работы социального педагога: учеб. пособие

ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ РАБОТА С СОЦИАЛЬНО ЗАПУЩЕННЫМИ ПОДРОСТКАМИ

В диагностической работе с группой социально дезадаптированных подростков следует соблюдать определенную последовательность.

1. Выделить те случаи анти- и асоциального поведения, которые имеют патопсихологическую природу. Исследования показывают, что многие виды психических заболеваний проявляются в школьном возрасте именно в хулиганстве, различных девиантных формах поведения. Подобные случаи относятся по существу к областям медицины и должны рассматриваться как случаи противоправного поведения, имеющего патопсихологическую природу. Такие подростки относятся к описанной уже категории детей, требующих медицинской помощи.

2. Определить особенности общих трудностей педагогов во взаимодействии с учащимися. На основании этих жалоб и их психологической сущности могут быть выделены и 2 основные группы учащихся, которым необходима психологическая помощь:

Основание для жалобы	Психологическая сущность
1.Трудности в усвоении знаний. Неспособность учащегося освоить в полном объеме школьную программу. Неуспеваемость. Ошибки в выполнении заданий	а) Мотивационная незрелость б) нарушение определенных психических функций — в диапазонах нормыи вплоть до патологии в) нарушение динамики психической деятельности г) особенности функционирования (леворукость) д) сенсорные проблемы (зрение, слух) е) логопедические нарушения
2. Нарушения школьных норм и правил. Неадекватное реагирование, трудности в общении	а) Социально-педагогическая запущенность, пробелы в семейном воспитании б) несформированность или акцентуация определенных личностныхчерт. Эмоциональные расстройства

3. Уточнить содержание оказываемой подростку помощи на основании изучения его эмоционально-волевой и мотивационной сферы: уровня тревожности, агрессивности, эмпатии, акцентуации характера, самооценки, направленности личности, ценностных ориентаций.

4. Работу вести не только с самим подростком, но и с его взрослым окружением. Особенности включения в общественную жизнь, референтные ориентации, социальную ситуацию развития необходимо изучить в связи с тем, что она в каждом конкретном случае специфична и знание ее позволяет создавать индивидуальную программу действий.

Необходимо отметить, что в большинстве исследований данной тематики отклонения в поведении подростков чаще всего характеризуются через: уровень самооценки, референтные и ценностные ориентации, наличие акцентуаций, статусную позицию в коллективе.

На основании полученных диагностических данных заполняется «Психолого-педагогической карта подростка» и разработывается индивидуальная коррекционная программа, предусматривающая комплекс различных видов помощи: медицинской, педагогической, социальной, психологической.

К мерам специализированной психологической помощи относятся конкретные психопрофилактические и психокоррекционные занятия, проводимые на основе общей и симптоматической диагностики.

Технология социально-педагогического прогнозирования и проектирования. Значение социального проектирования в теории и практики социальной работы.

Социальное прогонозирование построено на трех взаи¬мосвязанных способах получения информации о будущем: 1) экстраполя¬ция в будущее современных тенденций и закономерностей развития общест¬ва (в предположении, что и на определенную перспективу эти тенденции будут сохраняться без существенных изменений); 2) оценка возможного или жела¬емого в будущем состоянии того или иного явления (прежде всего, эксперт¬ная оценка); 3) моделирование прогнозированных явлений (понимая под моделью какое-нибудь условное, упрощенное для удобства исследования схематическое представление об объекте прогнозирования — совокупность показателей, сценарий возможного или желаемого развития событий и т.д. вплоть до четко формализованных математических моделей — управлений).

Все три способа выделяются условно, потому что образовывают органичес¬кое единства: экстраполяция, логическая или статистическая; представляет собой, по существу, разнообразные комбинации элементов перечисленных выше способов получения информации о будущем. Несколько технологий относятся к общенаучным, например, прогнозирование (по аналогии с логи¬ческая экстраполяция), прогнозированные оценки дедуктивного или индук¬тивного, аналитического или синтетического характера и т.д. Практически к Т.с.п. относятся все технологии конкретных социальных исследований — изучение документальных источников и литературы, включенное и невключенное наблюдение, опрос населения и экспертов, эксперимент постановки и постфактум, моделирование схематически и математически. Многие тех¬нологии относятся к между- (или интер-) научным, какие применяются в ряде научных дисциплин, например, технологии регрессивною или факторного анализа, очных и заочных, коллективных и индивидуальных опросов экспертов, простых и формализованных прогнозных сценариев и др. Некоторые технологии есть собственно научные, то есть относятся лишь к одной дисциплине, например, опрос населения в социологии, прожекторные тесты в психологии и т.д.

Социальное проектирование один из видов целеполагающей деятельности по формированию объемно-информационного аналога (проекта) создаваемого объекта. Социальный проект есть описание наибо¬лее существенных свойств создаваемого объекта с позиции фиксированной задачи в совокупности нормативно-организационной документации и стандартов деятельности, регламентирующих организацию производства и управления, порядок внесения в них изменения. Социальное проектирование, как и планирование, выполняет свои специфические функции в развитии социального объекта. План определяет последовательность деятельности для достижения результата, тогда как проект содержит необходимые конструктивные характеристики этой деятельности. Признаки проектного подхода к решению социальных проблем:

1. Конкретная и реалистичная по времени и в пространстве цель,

2. Инновационный механизм реализации,

3. Командный характер выполнения социального проекта,

4. Поэтапный характер реализации

Социальное проектирование включает, во-первых, формирование целей и решаемых новым коллективом задач; во-вторых, моделирование строения, функционирова¬ния и развития объекта, в т.ч. прогноз; в-третьих, проведение социально-изыскательных работ, привязку нового коллектива к конкретной территории с конкретным населением; в-четвертых, реализацию проекта, сопровождение и авторский надзор.

Социальное проектирование тесно связано с системным подходом к управлению, т.к. эффек¬тивность и действие С.п. может проявляться только в комплексе с др. эле¬ментами целенаправленной регулируемой деятельности, когда разрабатываются возможные варианты решения, что принимается относительно разных социальных явлений и процессов.

В научной и учебной дисциплине «управление проектами» (project management) под проектом понимается система сфор¬мулированных в его рамках целей, создаваемых или модерни¬зируемых для их реализации физических объектов, техноло¬гических процессов; технической и организационной докумен¬тации для них, материальных, финансовых, трудовых и иных ресурсов, а также управленческих решений и мероприятий по их выполнению. По своей природе социальные проекты имеют дело с подго¬товкой и осуществлением социальных изменений. В зависи¬мости от того, какой путь избирается для осуществления та¬ких изменений, мы разделяем социальные проекты на инновационные и поддерживающие.

ДЕПЕРТАМЕНТ КУЛЬТУРЫ ГОРОДА МОСКВЫ

Государственное бюджетное образовательное учреждение

дополнительного образования детей города Москвы

«Детская музыкальная школа имени С.Я. Лемешева»

СОГЛАСОВАНО		УТВЕРЖДАЮ
УМЦ «РОСКИ»		Директор ГБОУДОД г. Москвы
		«ДМШ имени С.Я. Лемешева»
ФИО		Л.Б. Беседина
(должность)		ОДОБРЕНО
«_____» ________________20_____г.		Заседанием Педагогического совета
		№ протокола ______дата_________

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ПРЕДПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА

В ОБЛАСТИ МУЗЫКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

«ФОРТЕПИАНО»

ПО.01. МУЗЫКАЛЬНОЕ ИСПОЛНИТЕЛЬСТВО

программа по учебному предмету

ПО.01.УП.02. АНСАМБЛЬ

Москва – 2015

Разработчики:

Т.В.Казакова, заместитель директора Академического музыкального колледжа при Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского по Детской музыкальной школе, преподаватель, заслуженный работник культуры Российской Федерации

О.Е.Мечетина, заведующая фортепианным отделом Детской музыкальной школы Академического музыкального колледжа при Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского, преподаватель, заслуженный учитель Российской Федерации

Главный редактор: И.Е.Домогацкая, генеральный директор Института развития образования в сфере культуры и искусства, кандидат педагогических наук

Технический редактор: О.И.Кожурина, преподаватель Колледжа имени Гнесиных Российской академии музыки имени Гнесиных

Рецензенты:

Н.Б.Афанасьева, преподаватель Детской школы искусств имени И.С.Баха города Москвы, заслуженный работник культуры Российской Федерации

Т.Н.Ракова, заведующая фортепианным отделом Академического музыкального колледжа при Московской государственной консерватории имени П.И.Чайковского, заслуженный учитель Российской Федерации

БИЛЕТЫ ПО ФИЛОСОФИИ ДЛЯ ПОСТУПАЮЩИХ В

АСПИРАНТУРУ ЕСТЕСТВЕННЫХ ФАКУЛЬТЕТОВ МГУ

БИЛЕТ 1

1. Природа и специфика философского знания. Философия как самосознание культуры.

2. Философия буддизма.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 2

1. Проблема генезиса философии. Философия и мировоззрение.

2. Философия конфуцианства.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 3

1. Структура философского знания. Историческое изменение предмета философии.

2. Философия античного атомизма.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 4

1. Онтология: основные темы, проблемы и направления.

2. Философия Сократа и ее значение для античной философской традиции. Сократический метод.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 5

1. Место гносеологии в системе философского знания. Основные познавательные установки: агностицизм, скептицизм, гносеологический оптимизм.

2. Проблема соотношения формы, материи, вещи в философии Аристотеля. Учение о причинах. Влияние аристотелевской философии на становление античной науки.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 6

1. Наука и ненаучные формы познания.

2. Соотношение мира идей и мира вещей с точки зрения Платона и Аристотеля.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 7

1. Общество как предмет философского исследования. Специфика социального познания.

2. Эллинистическо-римская философия, основные школы и особенности.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 8

1. Принцип тождества бытия и мышления в различных философских системах (Парменид Элейский, Лейбниц, Гегель).

2. Принцип радикального сомнения в философии Р. Декарта. Сомнение как начало науки.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 9

1. Проблема соотношения веры и разума в средневековой философии.

2. Б. Спиноза: учение о субстанции и мышлении.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 10

1. Человек и государство в утопических моделях античности и эпохи Возрождения.

2. Проблема обоснования науки и активности познающего субъекта в теории познания И. Канта.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 11

1. Проблема достоверности знаний и стратегии развития науки: эмпиризм и рационализм.

2. «Золотое правило» нравственности и кантовский категорический императив.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 12

1. Английский эмпиризм 17-18 вв. (Ф. Бэкон, Дж. Локк, Дж. Беркли, Д. Юм).

2. Проблема свободы в философии Канта и Фихте.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 13

1. Философия Просвещения: темы, идеи, проблемы, представители.

2. Философия свободы и творчества Н. Бердяева.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 14

1. Проблема субстанции в философии Нового времени.

2. «Философия жизни» и опыт переоценки всех ценностей рационалистической культуры Фридрихом Ницше.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 15

1. Рационализм и иррационализм как философские позиции.

2. Натурфилософия эпохи Возрождения.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 16

1. Рационализм и эмпиризм в философии Нового времени как две стратегии развития науки.

2. Философия всеединства В. Соловьева и ее влияние на философию 20 века.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 17

1. Проблема человеческой экзистенции и свободы в философии экзистенциализма.

2. Философия русского космизма.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 18

1. Позитивизм: основные этапы эволюции.

2. Философские идеи в русской литературе (Ф. Достоевский, Л. Толстой).

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 19

1. Особенности отечественной философской традиции.

2. Теория отчуждения и социальная философия марксизма.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

БИЛЕТ 20

1. Проблема исторического пути России в отечественной философии.

2. Метод и система философии Гегеля.

Зав. кафедрой философии,

естественных ф-тов, профессор В.А. Шапошников

СОДЕРЖАНИЕ

Парапсихология и психофизика. — 2000. — №2. — С.37-51.

Функция и феноменология: закрывая разрыв в объяснении

Томас В. Кларк¹

В этой статье подвергнут критике взгляд на сознание, как на нечто дополнительное, что сопровождает или производится нейронными состояниями, как на нечто, выходящее за рамки функциональных когнитивных процессов, реализуемых в мозге. Этот взгляд создает «разрыв в объяснении» между функцией и феноменологией, который, как многие полагают, не может быть заполнен функционалистскими теориями сознания. На основе методологических соображений простоты, онтологической бережливости и теоретического консерватизма представлена альтернативная гипотеза, состоящая в том, что субъективное качественное переживание идентично некоторым функциям по переработке информации и контролю поведения, а не чему-то, возникающему из них. Эта гипотеза объясняет изоморфизм между структурой переживания и нейронной организацией, обеспечивая натуралистическую трактовку qualia, как свойств связи информационных состояний, а не на основе отдельной онтологии феноменальных сущностей. В этой функционалистской перспективе трудная, эмпирическая проблема сознания состоит в том, чтобы обнаружить, какие именно нейронные функции конституируют субъективное переживание.

Для того, чтобы действительно объяснить сознание, нам нужно найти для него убедительное место в природе и в конечном счете в научном описании этого мира, как оно представлено в физической, биологической и информационной теориях. При объяснении сознания необходимо принять предположение об отсутствии, состоящее в том, что в сознании нет ничего онтологически особенного, ничего такого, что помещает его за пределы остальной природы, как мы ее понимаем в настоящее время. В своей ключевой работе «Готовясь к встрече с проблемой сознания» Дэвид Чалмерс предполагает в точности обратное: субъективность — это нечто большее, чем естественно развившиеся нейронные процессы, которые в соответствии с доступными данными, по-видимому, подтверждают ее. Относительно качественного сознания, qualia или феноменального переживания утверждается, что оно «является результатом», «сопровождает», «возникает из» этих процессов. Этот дуализм лежащего в основе процесса и сопровождающей его субъективности и создает «разрыв в объяснении», который так беспокоит Чалмерса и других философов: почему субъективность должна возникать из таких-то процессов, а не других? Мое утверждение состоит в том, что центральная тайна качественного сознания, по общему мнению нуждающаяся в объяснении, является артефактом, порожденным этим предположением о его природе: оно суть «следствие» лежащего в основе процесса, — но именно это мы и обязаны подвергнуть сомнению, если нам необходимо найти подлинное место сознания в мире.

Моя стратегия будет состоять в том, чтобы сначала показать, что изначальное предположение Чалмерса о сознания является компромиссом с распространенными методологическими канонами построения научной теории, что он сам признает. Затем, я предложу некоторые причины того, почему это предположение получило такую поддержку, несмотря на его серьезные недостатки. В третьей и четвертой частях, используя принципы теории сознания Чалмерса как дискуссионные моменты, я дам краткое изложение альтернативной картины, состоящей в том, что субъективность есть некоторые виды физически, функционально и информационно насыщенных процессов, а также процессов, контролирующих(кибернетических) поведение. Интересно, что в последней части своей работы Чалмерс много делает для того, чтобы поддержать эту картину. Только предположение о том, что качественное переживание так или иначе возникает из таких функциональных процессов, мешает ему прийти к выводу, который что я буду здесь защищать: субъективность идентична этим процессам. Именно прояснение этой (предполагаемой) идентичности в ходе эмпирических исследований того, что же именно эти процессы делают (в отличие от бессознательных процессов) в конечном счете и составит сильное объяснение сознания. В этой картине нет никакого требующего ответа вопроса о том, почему именно эти процессы вызывают сознание, поскольку на самом деле оно вообще никогда «не появляется» или «возникает». Сознание — это то, из чего мы состоим как физически установленные субъекты, а не нечто сверх того, что создают наши мозги.

I

Согласно Чалмерсу, трудная проблема сознания — это переживание. «Принято считать, что переживание возникает из физического основания, но у нас нет хорошего объяснения тому, почему и как это происходит. Почему физические процессы вообще должны порождать богатую внутреннюю жизнь? Объективно кажется неразумным, что они должны это делать, но все же это происходит» (с. 6). Здесь, в самом начале, специфической концепцией сознания Чалмерса задает направление всему последующему исследованию. Согласно этому широко распространенному мнению, переживание появляется из некоторых нейронных функций и сопровождает их, но при этом предполагается, что оно не должно быть идентично этим функциям. Здесь возникает настоятельный вопрос, формулируемый Чалмерсом: «Почему выполнение этих функций сопровождается опытом?» (с. 8, курсив оригинала). Если переживание рассматривается как, нечто превосходящее, выходящее за пределы нейронно установленных функций, как что-то дополнительное, их сопровождающее, то «центральной тайной» сознания становится «разрывом в объяснении … между функцией и переживанием.» (Levine 1993 занимает более или менее сходную позицию, стр. 130-135.) Это в свою очередь приводит Чалмерса к предположению о том, что «для объяснения опыта нам нужен дополнительный ингредиент» (с. 12, курсив оригинала). Он не надеется обнаружить объяснение сознания в рамках существующей научной теории, поскольку физикалистские и функционалистские объяснения будут всегда упускать этот дополнительный ингредиент: «Для любого заданного нами физического процесса следующий вопрос останется без ответа: почему этот процесс должен вызывать переживание? В отношении любого процесса такого типа концептуально оправданно утверждать, что он мог бы происходить и в отсутствии переживания. Из этого следует, что простой учет физического процесса не скажет нам, почему возникает переживание. Проявление переживания выходит за пределы того, что может быть получено из физической теории» (С. 13).

Конечно, предположение о том, что переживания может и не быть при наличии соответствующих физических, функциональных процессов, является концептуально последовательным, но только при условии, что они не могут быть и, вероятно, не являются идентичными. Но это в точности та фундаментальная проблема, которая не должна быть пред-решена без обсуждения. Как недавно заметил Дэвид Коул, «когда критик (функционализма) предполагает (в качестве дополнительной гипотезы), что возможна система, устанавливающая функциональную архитектуру, но все же не способная к переживанию, этот критик и является «дополнительной гипотезой» о том, что не верна любая функционалистская теория. Простое предположение ложности теории — это вопрос, подлежащий обсуждению, оно не может служить основанием для адекватной аргументации против функционализма.»(1994, с. 297, курсив оригинала).

Если мы начинаем наше исследование природы сознания, имея в виду картину Чалмерса: представление о переживании как «возникающем из» (следовательно не идентичным) функциональных нейронных процессов, — то естественно она приведет нас к сомнению в возможности полного функционального его объяснения. Но бремя, лежащее на Чалмерсе, — это как раз оправдание его исходной точки и ее имплицитного дуализма, того дуализма, который приводит его к предположению о том, что в любом объяснении качественного сознания должен быть «дополнительный ингредиент», выходящий за рамки описаний функций и физических процессов. Как недавно отметил Фрэнсис Крик: «Есть ли здесь что-то дополнительное, это нужно еще посмотреть» (Crick, 1994, с. 12). Почему, если мы проводим более или менее мотивированное с научной точки зрения исследование явления, то мы должны начинать с предположения о том, что это явление может и не принадлежать остальной природе, как мы ее в настоящее время понимаем? Напротив, естественная отправная точка состоит в экономном предположении, что мы не должны добавлять переживание к нашим «фундаментальным» онтологическим категориям, как это рекомендует Чалмерс. Вообще говоря, мы не должны рассматривать как фундаментальное то, что мы стремимся объяснить. Напротив, мы должны начать с того, что кажется более простой и более непосредственной гипотезой, а именно: переживание идентично некоторым нейронно установленным кибернетическим функциям. Тогда открывается дорога к эмпирическим исследованиям сознания, будь то бодрствование или сновидение, какие бы функции ни коррелировали с переживанием. Такое объяснение гораздо лучше воплощало бы в себе те достоинства «простоты, элегантности и даже красоты», которые Чалмерс считает признаками хорошей теории.

Чалмерс говорит, что «недостаточность функций для объяснения сознания — это концептуальный момент» (cc. 13-14, курсив оригинала), но опять: это концептуальный момент только при определенной начальной концепции переживания, которую принимает Чалмерс, концепции, которая в конечном счете содержит вывод о природе сознания, хотя и широко распространенный, но едва ли способный быть методологически приемлемой отправной точкой. В конце концов, основной объяснительный мотив в науке и философии состоит в том, чтобы включить прежде необъяснимые явления в существующие теоретические рамки, изменяя их только в той минимальной степени, которая необходима для этого включения. Этот мотив отвергнут изначальным предположением, что сознание суть явление, которое превышает объяснительную силу существующей теории.

Дебаты относительно того, где начинать в объяснении сознания, могут, таким образом, быть обозначены как соревнование между сильными и общепринятыми интуициями, что для объяснения сознания необходимо нечто «дополнительное», и приверженностью к стандартной научной объяснительной практике. Я полагаю, что мы выигрываем, заключая союз со вторым, а не с первым, и что история успеха в науке на моей стороне. Дело не в том, что идентичность феноменального сознания и когнитивной функции очевидна, поскольку если бы это было так, то мы все были бы функционалистами. В ходе дальнейших исследований может оказаться (хотя я сомневаюсь в этом), что переживание не коррелирует ни с каким специфическим набором функций, или что в некотором существенном отношении оно свободно от любого физического или функционального свойства. Я только утверждаю, что методологически более осмотрительно начинать с более простой гипотезы, такой, которая не утверждает наличие особой подлежащей объяснению природы или сущности субъективности.

Для некоторых это может показаться пред-решением проблемы в противоположном направлении, поскольку отрицается существование объясняемого как такового, по крайней мере в привычной для осмысления форме. Но мое предложение состоит только в том, чтобы мы в ходе исследований оставались открытыми к природе сознания и чтобы наша стартовая гипотеза формировалась методологическими ограничениями, а не концепциями или интуициями, мотивирующими нашу гипотезу в начале исследования и состоящими в том, что существуют, вероятно, фундаментальные свойства или сущности, не содержащиеся в натуралистических теориях.

II

Что в картине субъективности Чалмерса так неотразимо, что заставляет отвергать методологические соображения? То есть что заставляет многих философов, ученых, и гуманистов сильно сомневаться в том, что качественное сознание может быть просто идентичным некоторым типам функциональной организации и, следовательно, предполагать, что оно является некоторым их случайным следствием или сопровождением? Этот вопрос отличен от вопроса о том, почему можно было бы просто сомневаться, что такая идентичность имеет место. Ответ на последний вопрос, конечно, состоит в том, что идентичность феноменального опыта (qualia) и познавательной функции не очевидна, и должна стать предметом законного методологического скептицизма, который сопровождает любую другую гипотезу. Но ответ на первый вопрос состоит в понимании последствий нескольких различных тенденций в нашей философской традиции, общих и частных, которые влияют на нашу интуицию о природе сознания против возможности этой идентичности.

Первым и, возможно, главным является еще остающаяся, в настоящее время почти подсознательная, власть картезианства, связанная с основными предположениями относительно ментальной жизни вообще. Ее влияние приводит к тому, что мы рассматриваем разговор о ментальном не просто как полезный, прогнозирующий, «интенциональный» (Dennett 1987) вид дискурса, но как разговор о независимой или, по крайней мере, параллельной реальности, взаимодействующей или сопровождающей физические процессы. Боль, удовольствие, восприятие, эмоции, мысли, верования и другие ментальные явления представляются как связанное множество состояний и событий, которые в целях повседневного прогноза нам кажутся фактически автономными от физического и функционального (или, используя типологию Деннетта, физической и проектирующей позиций). Обычно нам не нужно вводить физикалистский или функционалистский дискурс для того, чтобы добраться до межличностного мира, поэтому неудивительно, что предположение здравого смысла об автономии и, следовательно, онтологической отдельности ментального все еще порождает философское предубеждение, несмотря на усилия многих философов, направленные на его искоренение.

Я не утверждаю, что дуализм (субстанции или свойств) априорно несостоятелен, хотя у него есть хорошо известные трудности, но я только обращаю внимание на бесспорный момент, что на нашу философскую традицию оказали сильное влияние картезианские интуиции об онтологической отдельности ментального и физического, интуиции, усиленные повседневным менталистским дискурсом. Таким образом, когда дело доходит до выбора общих представлений о сознании, служащих началом наших исследований(в конце концов, нам же приходится выбирать некоторую картину), то мы, естественно, склоняемся к тому, чтобы поместить сознание в автономную реальность ментального, хотя бы даже довольно тонким и сложным способом. Утверждения Чалмерса, что некоторые нейронные процессы «вызывают» qualia, и составляют именно такую картину, которая отделяет ментальное от физического/функционального и которая рассматривает сознание, как некоторый тип не имеющего протяженности, вне-пространственного качества, по-видимому, ускользающего от доступных в настоящее время научных объяснений. Получающийся в результате «натуралистический дуализм», который отстаивает Чалмерс, является по сути картезианским, несмотря на его заявление о том, что такая позиция «полностью совместима с научным представлением о мире», ведь дуализму живется плохо, поскольку наука продолжает объединять наши представления о человеческой природе.

Другой фактор, усиливающий интуицию о возникновении qualia из физических или функциональных процессов, это гипотеза о том, что, скорее всего, существует явное различие между состояниями, по-видимому, «несущими» феноменальное сознание и не несущими его. Qualia вполне могло бы и отсутствовать в таких самоуверенных системах, как мы, но по-другому организованных или установленных, что часто и предполагается. (См., например, Flanagan 1992, сс. 129-152 как недавнюю апологию этого тезиса.) В мысленных экспериментах «китайцев» Блока и «китайской комнаты» Сирла используется предположение (хотя они и считают решенным спорный вопрос о функционализме), что причудливые познавательные системы, функционирующие, однако, в режиме реального времени, вряд ли смогли бы конституировать субъекты (Блок, 1978; Searle, 1980). Как только в этих причудливых случаях вбивается клин между функцией и qualia (или, как у Сирла, между функцией и интенциональностью), то положено основание для предположения, что qualia — это только сопровождение для когнитивных процессов, даже в системах, функционально очень подобных нам. Аналогично, многим кажется правдоподобным, что, по-видимому, такие качественные состояния отсутствуют в системах, не обладающих той функциональной сложностью, которая присуща людям и (возможно) высшим животным. Хотя граница неясна в обоих случаях, основное предположение состоит в том, что если система в некотором отношении не будет в достаточной мере похожа на нас в ее физической установленности или функциональной организации, то тогда она, вероятно, не является субъектом, она не производит или не вызывает качественные состояния.

Если только некоторый класс когнитивных или функциональных процессов (более или менее подобных нашим) считается вероятным коррелятом субъективности, то это усиливает представление о том, что нечто специальное в этих процессах производит субъективность как «следствие», эпифеноменальное либо же действенное. Сознание возникает только на некотором уровне сложности, или только из некоторого типа функциональной организации, или только же как продукт некоторого типа физической установленности. Если мы заранее разграничиваем системы, являющиеся вероятными кандидатами на обладание сознанием и не являющиеся таковыми, то это подталкивает нас к представлению о субъективности, как сопровождении функциональных процессов.

Конечно же, в том, где убежденные мысленными экспериментами в отсутствии qualia провели эту линию разграничения, есть много антропоцентричного. Но это может оказаться разумным предубеждением, поскольку только пример человеческого опыта убеждает нас в существовании качественных состояний. Конечно, было бы безответственным в качестве начального предположения считать, что qualia обладает любая древняя когнитивная система, например слепень, лягушка, или Хол 2001. Возможно. Но есть различие, как я думаю, между этим видом методологического консерватизма (который в общем я поддерживаю) и некритическим принятием критерия «подобно нам», как эталона сознательности системы. Или иначе, почему только на основании одного примера человеческой субъективности мы должны предполагать, что qualia не представлена в других когнитивных системах, реальных или воображаемых, которые хорошо устроились в этом мире? Перефразируя Пауля Чурчлэнда, по крайней мере сначала кажется, что любая когнитивная система, оперирующая на нашем или близком к нашему уровне, должна иметь «вычислительно — исполнительную организацию», которая была бы «домом для качественных состояний» (Churchland, 1989, с. 38).² И более фундаментально, почему предполагается, что сознание «сопровождает» или «произведено» в первую очередь функциональными процессами?

В качестве ответа на первый вопрос, я предлагаю оставаться агностиками относительно возможной субъективности не-человеческих и менее сложных систем, иначе антропоцентрическое предубеждение может закрыть от нас истинную природу сознания. На второй, центральный момент этой работы, — я аналогично предлагаю стараться сохранить проблему открытой и в начале не предполагать нетождественность функции и qualia. Поскольку уменьшение количества кандидатов на обладание качественной субъективностью, основанной на подобии с нами, предполагает, что(только некоторый класс) когнитивных функций генерируют qualia, то можно заметить, что позиция агностика относительно субъективности других видов систем — это хороший способ сохранить эту глубокую проблему открытой. Qualia вообще может не быть произведено, эти процессы могут быть просто некоторыми типами функциональной организации, диапазон которой может и не быть ограничен сходством с человеческой.

Третий фактор, приводящий к представлению о «возникновении» качественного сознания, состоит в том, что только при наличии его собственного, независимого существования оно может играть более важную причинную роль в нашей жизни, чем это нам кажется. Здесь затронуты очень глубокие и эмоционально насыщенные проблемы человеческой автономности и уникальности, в частности опасение того, что если сознание не есть нечто сверх физически установленной функции, то мы теряем наш привилегированный статус рациональных существ, свободных от потока грубой причинности. Как люди, мы склонны отождествлять себя со своими сознательными способностями, и, более того, склонны полагать, что в некотором смысле мы контролируем эти способности. Сознание, понятое как продукт очень ограниченного класса функциональных, когнитивных процессов, происходящих в очень ограниченном классе физических объектов (человеческих мозгах), — это то, что кардинально отличает нас от остальной части неодушевленной, механистической природы. Если оказывается, что субъективность и ощущение «я» — это «просто» функция, то (некоторым) становится ужасающе понятно, что не может существовать никакого принципиального различия между нами и очень умным роботом, по крайней мере, по вопросу о том, у кого есть «внутренние состояния». В той мере, в какой мы хотим сохранить, подсознательно или сознательно, наш особый статус в сравнении с роботом, мы можем выбрать картину субъективности, включив в нее qualia, которая сохранит для него центральную причинную роль и ограничит его существование подобными нам существами. Такая картина сознания — это просто то, что прописывает врач в безвыходном положении как «механизм движения ползком». (Dennett 1990 обратил внимание на этот момент, сс. 523-4.)

Но, конечно, мы не должны позволить таким опасениям нанести ущерб нашей начальной концепции сознания или ограничить наши исследования. Если оказывается(как я предполагаю), что у сознания нет никакой независимой причинной роли сверх функций, которые его устанавливают, и если такие функции могут быть реализованы в существах (или механизмах),в некоторых отношениях весьма отличных от нас, то соответствующие последствия для нашего личностного и морального статуса должны рассматриваться как отдельная проблема.

Я подозреваю, что то же самое беспокойство делает анти-редукционистский подход Чалмерса к объяснению сознания привлекательной альтернативой стандартной научной практике. В конце концов, редукционистское объяснение субъективности, в принципе реализуемое в широким диапазоне случаев, исключает наличие внутренней жизни, как основание для особого человеческого статуса. (Другие, однако, остаются.) Конечно, против некоторых типов поверхностного редукционизма имеются хорошие аргументы, поэтому, например, язык веры, намерения, чувств и мыслей не может быть в некотором смысле устранен. Но вряд ли нужно избегать редукционистского импульса, как научной стратегии объединения знания, скорее его стоит поощрять, редукционизм не умаляет нас, когда мы становимся объектами знания. «Редукция» ментальных явлений к функциональным процессам посредством некоторого правдоподобно обоснованного отождествления, в конце концов, не устраняет их, а просто описывает их из перспективы третьего лица. Почему такое описание может быть угрожающим — интересный вопрос для другого раза.

III

Приведя некоторые возможные объяснения (несомненно, есть и другие), почему картина сознания, данная Чалмерсом, имеет такой рейтинг, я теперь хочу защитить альтернативу, которая, как я думаю, больше заслуживает нашего внимания на ранней стадии этой игры. Я буду приводить доводы в пользу идентичности функции и сознания (я буду называть ее функциональной гипотезой идентичности), и по мере развития аргументации будут появляться дальнейшие сомнения в том, что qualia является результатом или производится функциональными процессами. (См. Lloyd 1992, рекомендация принять такую гипотезу идентичности.)

Как уже отмечалось, Чалмерс в своей работе изложил некоторую предварительную аргументацию в пользу такой позиции, и он описывает то, что, с моей точки зрения, является ключевой характеристикой функций, по-видимому, устанавливающих сознание: это их роль в представлении информационного содержания, существенного для контроля сложного, адаптивного поведения.³ Гипотеза функциональной идентичности состоит в том, что качественные переживания — это то, чем должно быть множество полимодальных, различающих, репрезентативных процессов, которые развертывают информацию для управления поведением. Я использую эту расширенную форму выражения идентичности («то, чем должно быть») умышлено для того, чтобы подчеркнуть то, что мы, как переживающие субъекты, установлены такими процессами.

Для прояснения этого момента обратите внимание на сходство и несходство этого выражения с популярным описанием субъективности Нагелем(1974) «то, что подобно» тому-то-и-тому-то. Различие между этими выражениями не тривиально. Формулировка Нагеля предполагает понятие о внутренней жизни, которой субъект так или иначе является свидетелем, или имеет прямой эпистемический «доступ», так что, например, он (и только он) мог бы сказать, чему подобно обладание определенным качеством. Центральный тезис Нагеля относительно субъективности состоит в том, что «перспектива от первого лица» не может быть схвачена наукой. Напротив, та формулировка, которую я хочу защищать, кардинально зависит от предположения, что как субъекты мы конституированы и идентичны когнитивным процессам, которые сами устанавливают qualia, следовательно, qualia является тем, чем должны для нас быть эти процессы. Согласно этому предположению мы не можем, в конечном счете, сказать, чему подобно обладание qualia, так как у нас нет на него перспективы первого лица: у нас их вообще нет, и они не «являются» нам, ни мы «непосредственно не ознакомлены» с ними. Мы, как субъекты, суть они. Таким образом, невыразимость qualia, среди других свойств, является следствием и объясняется гипотезой функциональной идентичности, а qualia в общем находится в пределах досягаемости науки. (В части IV мы еще вернемся к этим моментам.)

Я полагаю, что во многом Чалмерс находится на правильном пути в том, что он называет двумя «не-основными» психофизическими принципами, хотя его приверженность к представлению возникающего сознания мешает ему оценить их полный объяснительный потенциал. Это принципы «структурной согласованности» и «организационный инвариантности»; оба принципа касаются функционального развертывания информации в когнитивной системе. Структурная согласованность равнозначна хорошо известному, если уже не полностью детально изложенному, соответствию между различными свойствами в сенсорной модальности и эмпирически сопутствующей ей ковариантной нейронной структурой и обработкой информации. Например, структура нашего феноменального переживания цвета соответствует структуре нейронного состояния нашей системы обработки цветовой информации (как это описано Паулем Чурчландом 1989, cc. 102-110). Существует, по крайней мере, грубый изоморфизм между тем типом изменчивости, о которой мы сообщаем в нашем опыте, и сопутствующей ей организацией нейронных событий.

Чалмерс предполагает (и как я думаю, правильно), что raison d’etre когнитивных функциональных процессов состоит в том, чтобы воплотить информационное содержание, которое «широко используется в контроле поведения». Представляется, что сознание обычно связано с большинством, если не со всеми, когнициями высокого порядка и поведением, включая память, ожидание, речь, обучение, планирование и сложную моторную деятельность. Фланаган(1992) по этому поводу пишет: «Сознательно доступным в основном является то, о чем нам больше всего нужно знать: условия сенсорной среды, прошлые факты и события» (с. 134). Такое знание, связано ли оно с узнаванием, логикой или деятельностью, требует некоторого типа репрезентативной системы, включающей в себя информацию о мире и теле. В целом, связь между сознанием, информацией и поведением, хотя и не непроницаемая и допускающая исключения, представляется плодотворным направлением исследования.⁴ Гипотеза функциональной идентичности делает сильное утверждение об этой связи: субъективность конституирована теми центральными репрезентативными процессами, которые трансформируют и усиливают сенсорную информацию так, что она становится доминантой в контроле поведения. (См. у Ван Гулика 1993 с. 147-50 некоторые интересные идеи относительно того, какого типа процессы это могли бы быть.)

Если верно, что функциональные процессы, коррелирующие с сознанием, являются в основном информационными и контролирующими поведение, и если справедлив принцип структурной согласованности (и пока изоморфизм между переживанием и нейронной организацией представляется эмпирически обоснованным), то из этого следует, что структура качественного переживания отражает информационное содержание, существенное для контроля сложного поведения. Острый вопрос, однако, состоит в том, что действительно ли qualia подобно зеркалу отражает информационное содержание функциональных процессов как некие отдельные, параллельные сущности в сознании, или же qualia суть это информационное содержание. Поддерживая первую позиция, Чалмерс говорит: «Существуют такие свойства переживания, как внутренняя природа ощущения … которые не может исчерпать никакое структурное различие» (с. 18). Поэтому хотя структура переживания вполне могла бы быть изоморфной функционально полученному информационному содержанию, но само переживание не может просто быть этим содержанием, поскольку (полагает он) оно имеет дополнительные, не-функциональные ментальные свойства, типа внутренней феноменальной природы. Такие ментальные свойства несводимы к физическим или функциональным свойствам, т.е. мы не можем объяснить их или описать, используя только физические или функциональные предикаты, не упустив чего-то существенного. Нагель (1986) описывает это так: «Субъективные качества сознательных ментальных процессов, в противоположность их физическим причинам и следствиям, не могут быть схвачены очищенной формой мысли, подходящей для физического мира, лежащего в основе явлений» (с.15). Истина этого утверждения — это, конечно, яблоко раздора между физикализмом и функционализмом, с одной стороны, и субстанциональным и качественным дуализмом и теориями двойного аспекта, с другой.

Представляя свой второй принцип «организационной инвариантности» Чалмерс говорит: «Этот принцип утверждает, что любые две системы с одной и той же тонкой функциональной организацией, будет обладать качественно идентичными переживаниями» (с. 19, курсив оригинала). Представляется, что это противоречит его более раннему утверждению о том, что внутренняя природа сенсорного опыта находится вне досягаемости структурных различий, т. е. вне того, что может объяснить организационная структура нейронных процессов. Действительно, кажется, что организационная инвариантность подходит рискованно близко к отождествлению качества и функции (той же самой функции, того же самого качества) за исключением того, что Чалмерс продолжает настаивать на «возникновении переживания» как некоторого типа сущности, отдельной от функциональной организации.

Попутное замечание Чалмерса о том, что принцип организационной инвариантности «спорен» — это его недооценка, т. к. это не принцип, а главный тезис о сознании. Если бы он был доказан, то как пишет Чалмерс: «Единственными физическими качествами, непосредственно относящимися к возникновению переживания, [были бы] организационные качества» (с. 20, курсив оригинала). Если опустить понятие возникновения, то тогда это в значительной степени было бы равнозначно гипотезе, которую я хочу защищать. Переживание — это «появляющаяся-и-работающая» функциональная организация, а не нечто из нее возникающее; qualia — это только то, чем должен быть субъект установленный набором информационно богатых, различающих, контролирующих поведение процессов, а не отдельная онтология внутренних сущностей.

Обратите внимание на то, что в этой очищенной форме гипотеза объясняет принцип структурной согласованности. То есть причиной того, что структура сознательного переживания так хорошо отражает информационные реалии нейронных процессов является их идентичность с ней, но описываются они по-разному, или говоря очень общо, из различных перспектив, первого и третьего лица. (Как уже заметил читатель, я подвергаю сомнению точность выражения «перспектива от первого лица», как относящегося к переживанию.) Как только мы отказываемся от идеи возникновения, объяснительная сила гипотезы функциональной идентичности становится очевидной. Работа же в другом направлении (как в части IV ниже), оценка той степени, в какой тезис идентичности может объяснить приписывания различных ментальных свойств, сделает более легким отказ от представления о возникновении как объяснительно излишней.

Третий «базовый» и очень умозрительный принцип Чалмерса дает более глубокое объяснение и структурной согласованности, и организационной инвариантности, но, в конце концов, он оказывается не объяснительным, а онтологически излишним. Согласно этому принципу, информация «является действительно фундаментальной, и … имеет два основных аспекта, соответствующих физическим и феноменальным свойствам этого мира»(с. 21). Параллельное возникновение феноменальных и физических свойств тогда соотносится с еще более глубоким субстратом информации. Но, возвращаясь назад, представляется преждевременным в самом начале исследования предполагать существование новых фундаментальных объектов (в этом случае универсальных «битов»), когда могли бы работать более простые, менее «затратные» гипотезы. Утверждение информации как фундаментального основания, обладающего двумя аспектами, может объяснить соответствие переживания и информационно содержательной нейронной организации, и может поддержать представление о том, что сходные, переносящие информацию функции могут производить сходные феноменальные качества, но мы тогда остаемся с такой же трудной задачей объяснения: почему информация с самого начала должна обладать двумя аспектами. Одну объяснительную проблему не «решить», создавая другую на более спекулятивном уровне, по крайней мере, до тех пор, пока полностью не исследованы более экономные подходы. Стоит также отметить, что, введя это предложение, Чалмерс перешел от принятия фундаментальности переживания (с. 15) к умозрительному предположению о том, что информация фундаментальна (с. 21). Так или иначе, но объяснительная работа все еще остается несделанной.

IV

Я уже предлагал, как гипотеза об идентичности qualia с функциональными процессами высокого уровня, может объяснять структурную согласованность: параллельность структуры переживания и нейронной организации объясняется экономичным предположением о том, что переживание должно существовать как некоторые типы нейронных процессов. Аналогично, принцип организационной инвариантности — это просто следствие гипотезы функциональной идентичности: две функционально эквивалентных системы будут иметь одни и те же типы качественного переживания, потому что qualia есть специфические информационные качества в некотором типе пространства функциональных состояний, как бы они ни были реализованы. (Ниже я буду вносить поправки в это объяснение феноменального качества, подвергая сомнению реальность внутренней, существенной природы qualia.) Но эти объяснения могут казаться не по существу дела для тех, чья первичная интуиция о сознании такая же, как у Чалмерса, т.е. что переживание — это нечто сверх и более функциональных процессов.

Для того, чтобы ослабить эту интуицию и таким образом сделать функциональную идентичность более привлекательной в качестве начальной объяснительной гипотезы, будет полезно рассмотреть некоторые свойства, обычно приписываемые qualia: его приватность, невыразимость и внутреннюю природу. Приватность qualia, т.е. тот факт, что никто кроме меня не может чувствовать боль, которую я чувствую, относительно легко объяснить, используя идентичности. Фланаган описывает это так: «… конкретная реализация (переживания) будет переживанием только для того агента, который с ней связан причинно, причем правильным способом … Биологическая целостность человеческого тела может непосредственно объяснить тот счастливый факт, что каждый из нас обладает своим собственным и только своим собственным переживанием» (с. 94, курсив оригинала).

Я бы несколько изменил объяснение Фланагана: причина того, что никто кроме меня не чувствует мою боль, даже при том, что у других может быть полное описание ее нейронного установления, состоит в том, что только я, как субъект, (частично) состою из этой боли. Нет никакого отдельного агента или субъекта кроме общей суммы моего опыта, который мог бы быть причинно связан с болью, поэтому естественно, что никто не может находиться в таком же отношении к моему переживанию, как я. То, что переживание является приватным, объясняется не как вопрос прямого эпистемического доступа, а как установление: субъективность состоит из сложного множества скоординированных, переносящих информацию нейронных состояний, и как субъект я состою из этих состояний, и никто больше не может быть таким. То, что я могу сообщить о своей боли, связано не с тем, что я воспринимаю боль (подобно тому, как я мог бы вопринимать дерево или стул) благодаря особой причинной связи с ней, но потому что я субъективно до некоторой степени существую как боль — как активизированнные C-волокна и соответствующая обработка информации высокого уровня. (Под пыткой я мог бы субъективно существовать главным образом как боль и одновременно как ужас.)

Почему в предположении о функциональной идентичности qualia могло бы быть невыразимым? Здесь применима та же самая логика. Субъект, как состоящий из длящегося потока нейронно установленного переживания, не в состоянии быть свидетелем или наблюдать основные элементы этого переживания. Мы не можем, на самом деле, отстраниться и описывать qualia, как мы могли бы описывать внешний объект, поэтому мы можем только именовать основные качественные переживания («красный», «горячий», «сладкий» и т.д.), сравнивать и противопоставлять их друг другу. Мы не можем описать красноту красного или болезненность боли именно потому, что мы не можем обрести перспективу этих качеств. (И снова, ошибочно предполагать, что у нас есть перспектива нашего переживания от первого лица.) Они, если можно так выразиться, фишки в игре восприятия и поэтому не могут быть сделаны объектом игры. Внешние обстоятельства, с другой стороны, и сложные внутренние состояния поддаются описанию только потому, что они являются ансамблями качественных элементов. Стулья (иногда) коричневые, принимают данную форму в моей визуальной области, тверды на ощупь, резонируют на стук и т.д. То, что субъект идентичен набору репрезентативных процессов может, таким образом, объяснить, почему элементарные компоненты этого набора, т.е. то, что мы называем qualia, являются описательно непрозрачными и не-разложимыми, т. е. невыразимыми: мы не можем занять внешнюю познавательную позицию по отношению к тем репрезентативным состояниям, из которых мы состоим как субъекты познания.

Это приводит нас к последнему и, возможно, наиболее важному (и спорному) из свойств, приписываемых qualia, к представлению о том, что они обладают внутренней феноменальной природой. Именно здесь, как предполагают многие, функционалистские теории должны провалиться, так как краснота красного или болезненность боли, по-видимому, не играет никакой функциональной роли. Мы можем себе представить красные объекты, выглядящие синими (или представить, что они выглядят синими для кого-то еще), не предполагая, что наши (или другого человека) способности различать и вести себя будут при этом в каком-то смысле скомпрометированы. Сущность красного, как полагают, невыразимо проста только потому, что она не-разложима и не поддается функциональному или структурному объяснению. Ван Гулик это описывает так: «Независимо от того, сколько структурной организации мы находим в области феноменального и нейрофизиологически объясняем, (критик функционализма) будет упорно утверждать, что отличие красноты феномена красного не будет схвачена или объяснена нашей теорией»(1993, с. 145). Подразумеваемая внутренняя феноменальная природа qualia создает объяснительный разрыв, который, как предполагается, функционализм не может заполнить.

Гипотеза функциональной идентичности может, однако, понести это бремя, поддерживая вызов интуиции о существовании подлежащих объяснению определяющих феноменальных фактов о внутренней природе qualia. Вызов, говоря упрощенно, состоит в том, что нужно определить, что именно имеется в виду, когда мы показываем пальцем на красное пятно и говорим, что наше переживание подобно «этому». Так как нет ничего, что еще можно было бы сказать о (подразумеваемой) феноменальной сущности красного, и нет никакого способа, которым мы можем связать эту сущность с качеством или состоянием, которое определяет или устанавливает его возникновение, отличное от жеста, указывающего на красные объекты. Следовательно, обращение к такой сущности не играет никакой объяснительной или описательной роли в разговоре о наших переживаниях, и это может поставить под сомнение существование такой сущности, даже если и кажется, что она играет эту роль. Оказывается, что невыразимость qualia может быть ключевым моментом к отсутствию определяющей внутренней природы.

Интуиция, состоящая в том, что переживания действительно обладают некоторым типом качественной сущности, поддерживает возможность инвертированного или «чужого» qualia, т.е. внутренний характер переживания может не совпадать у различных субъектов. Мой красный может быть, а может и не быть тем же самым красным, что и ваш. Марсианский «красный» может даже быть существенно другим типом переживания. Но так как переживание является приватным, то межсубъективное сравнение qualia, конечно же, невозможно. Если окончательно мы никогда не сможем утверждать, совпадает ли красное другого с моим или нет, то это может только еще больше усилить наше сомнение в законности понятия о внутренних феноменальных сущностях. Почему, в конце концов, мы должны принять всерьез «факт», что мое переживание красного подобно или отлично от вашего, который в принципе невозможно установить? Невыразимость и приватность qualia поэтому подрывают правдоподобность феноменологических фактов «от первого лица», включающих в себя качественные сущности, которые не может схватить наука.

То, что мы можем надежно отличать красный цвет от других цветов, не объясняется тем, что существует сущность красного, специфическое качество красноты, о котором мы, например, могли бы предположить, что воспринимающие тот же самый красный объект могут его переживать или не переживать. Способность выбрать красный зависит просто от того факта, что существует диапазон контрастирующих цветов, относительно которых красный различается как относительно определенный элемент этого диапазона. Это подкрепляется тем очевидным соображением, что каждый различимый бит красного переживается на фоне не-красного. Если бы весь мир был красным, то красный цвет перестал бы быть различающим качеством переживания. Представьте себе придуманную Джаксоном невролога-Мэри, лишенную цветового восприятия, и выросшую в среде, где все было красным, а не (как в первоначальном мысленном эксперименте) черно-белым (Jackson 1982). Может ли у нее быть концепция красного «из перспективы первого лица»? Нет, если только, как я полагаю, в ее среде нет других цветов, относительно которых красный цвет может быть надежно идентифицирован. Монохроматический мир любого цвета — это феноменально бесцветный мир, а не мир, в котором отдельный цвет может «объявить» себя внутренней феноменальной природой.

Функционалистское объяснение наших сенсорных способностей делает правдоподобным относительную, взаимно определенную природу качественного переживания, следовательно оно поддерживает атаку на существование внутренних феноменальных сущностей. Как теоретизировали Чурчланды, пространства сенсорных состояний, реализованные в нейронной организации, устанавливают диапазон возможных сенсорно — информационных значений в пределах данной модальности (видение, слышание, вкус и т.д.), значений, которые более или менее соответствуют некоторому диапазону стимуляции из внешнего мира и тела. Разные значения данной модальности отличает изменение по одному или большему количеству составляющих его измерений (три в случае видения, четыре в случае вкуса), изменение, которое определяет каждое состояние данной модальности относительно других ее состояний. Эти состояния получают свое функциональное значение из различий в стимуляции, приходящей из внешнего мира или от тела. Следовательно, именно различие между нейронным установлением красного и нейронным установлением синего (среди других цветов) определяет их как различные качественные переживания, а не так, что красный, установленный специфическим состоянием, которое само по себе определяет его как красный, или, что синий является специфическим установленным состоянием, которое само по себе определяет его как синий. Если, как я предлагаю, мы, как субъекты, существуем в качестве таких сенсорных модальностей (наряду с другими видами познавательных процессов), то переживание специфического оттенка красного — это только одно из множества возможных состояний цветовой системы, которая получает свою качественную определенность исключительно благодаря своему специфическому месту в этом множестве. Тот «способ», которым красный «подобен» чему-то, — это просто состояние данного цветового состояния в отличие от других состояний. Нет никакой необходимости постулировать внутреннюю природу красного столь же отдельного от его функциональной роли, как и «место-держатель» в нейронной обработке информации, которая составляет переживание цвета, и которая частично конституирует нас как субъектов.⁵

Выводы

Проведенный анализ имел своей целью снижение рейтинга предположения о том, что для объяснения необходимы феноменальные факты, которые не могут быть схвачены фактами функциональными. Разрыв в объяснении закрывается доказательством того, что и приватность, и невыразимость qualia в действительности объясняются гипотезой функциональной идентичности, а превозносимая внутренняя качественная природа не существует, и следовательно не нуждается ни в каком объяснении. Это помогает поддержать представление о том, что qualia — это не феноменальные сущности, которые возникают или появляются из функциональных процессов, но наоборот оно могут быть лучше поняты как тождественные этим процессам. Это не означает «устранение» qualia, но просто отождествление его с некоторыми видами нейронно установленных репрезентативных состояний. Конечно, значение терминов «феноменальное сознание» и «qualia» не идентично (в настоящее время) значению выражения «нейронно установленных репрезентативные состояния» и его функционалистскому и физикалистскому кузенам. Но разговор о качественном переживании относится к тому же, что и разговор об определенных нейронных процессах, хотя точно мы все же не знаем, о каких именно.

Я попробовал показать объяснительные достоинства функциональной гипотезы идентичности, надеясь победить противников функционализма, показав, что в действительности он может объяснить субъективность. Но, по-видимому, все же без внимания остался фатальный вопрос(лягушка, насмехающаяся над нами со дна кружки пива): почему функциональные процессы определенного типа должны быть идентичны качественному переживанию? Что в них такого, что делает их феноменально сознательными в противоположность бессознательному состоянию? (Это и есть, как будет видно дальше, исходный центральный вопрос Чалмерса, но поставленный в отношении идентичности, а не в отношении возникновения.) Хорошо, если мы настаиваем на значении «обладающий внутренней, существенной природой первого лица» для понятия «феноменально сознающий», то тогда вопрос остается без ответа, поскольку ничто в функционализме или науке никогда не покажет нам, как от физики, химии, биологии, и кибернетики добраться до таким образом определенного сознания. Причинные и структурные аспекты субъективности могут поддаться функциональному объяснению, но внутренняя природа нет, потому что, в конце концов, сформировалась привычка сопротивляться ассимиляции ее наукой. Почему? Потому что научное объяснение частично работает, показывая как причинные отношения между элементами системы на одном уровне могут объяснять свойства на другом уровне. Макроскопические свойства воды, например, можно объяснить микроструктурой молекул воды. Но поскольку свойство обладать внутренней природой определяется (его сторонниками), как независимое от любой причинной роли и как не имеющее никакой структуры, то никакое объяснение более низкого уровня никогда не редуцирует его. Как пишет об этом Левин(1993, с. 134): «В той мере, в какой в нашей концепции присутствует элемент качественного характера, который не схватывается особенностями его причинной роли, мере он будет уходить от объяснительных сетей физикалистской редукции».

Я попробовал усомниться в том, что наша концепция qualia с необходимостью включает свойство детерминирующей внутренней природы, независимой от функции или физического установления. Такое существование qualia является логически возможным, но для этого предположения нет ни серьезных эмпирических, ни феноменологических оснований. С другой стороны, имеются серьезные основания предполагать, что qualia, наоборот, является вопросом отношений контрастности между функционально определенными, нейронно реализованными репрезентативными процессами. Если это так, то различие сознательное/ бессознательное связано с тем, установлены такие процессы или нет. Просто обнаружение того, какие процессы конституируют феноменальное сознание, — это вопрос эмпирический, на который может ответить только нейрология, устанавливая корреляцию между нейронными состояниями и различными сознательными способностями.

Ясное функциональное или физическое различие между сознательным и бессознательным может существовать и не существовать, но когда мы спрашиваем, почему процесс является сознательным, мы уже больше не будем задаваться вопросом о том, почему качественные сущности сопровождают определенные нейронные события. Скорее, в контексте гипотезы идентичности мы будем спрашивать, почему этот процесс должен быть связан с функциями, обычно работающими, когда мы сознательны. Биение моего сердца или (главным образом) тихая работа моей пищеварительной системы очевидно не должны вовлекать сознательные процессы, поскольку ни один из них не требует ни репрезентации сложной окружающей среды, ни мотивационной экономичности, ни определения будущих непредвиденных обстоятельств. Кратковременная память, с другой стороны, является сознательным процессом, потому что она требует таких репрезентативных способностей, обычно доступных только когда мы сознательны.

В качестве входной информации для кратковременной системы памяти необходим некоторый вид качественного переживания(мысль ли, чувство или восприятие), и такое переживание, вероятно, будет найдено опытным путем в форме сложного набора различающих и интегративных функций, которые управляют информацией, служащей для «еже-моментного» контроля поведения. Функциональная гипотеза идентичности, таким образом, объясняет, почему у нас есть субъективный опыт: качественные репрезентации выполняют эту работу.

Гипотеза функциональной идентичности не предлагает никаких новых фундаментальных классов сущностей, свойств или особенностей, которые нужно добавить к натуралистической теории, и поэтому обладает достоинствами простоты, онтологической бережливости, и методологического консерватизма. Если окажется, что сознание фундаментально зависит от физического процесса, например, синхронных нейронных колебаний на частоте 40 герц , или если, как я подозреваю, оно будет идентифицировано с довольно сложным множеством информационных процессов, которые могут быть реализованы многими различными физическими системами, то ни в том, ни в другом случае не будет обнаружено нечто существенно новое, играющее объяснительную роль (хотя выполнение реальных работ по исследованию рекурсивных сетей мозга может дать много новых моментов для теории контроля). Конечно, в принципе возможно, что исходя из опыта ли, информации или квантовой когерентности будет показано существование прежде неизвестного фундаментального свойства или сущности. Но утверждение его вероятного существования без сильной эмпирической поддержки и теоретической необходимости означало бы старт не с той ноги.

Если действительно qualia идентично некоторым функциональным информационным процессам, то трудная проблема сознания (то, что Чалмерс рассматривает как более или менее легкую проблему), является эмпирической и состоит просто в определении того, что представляют из себя эти процессы. Для многих одинаково трудно, возможно, будет отказаться от представления о том, что сознание — это нечто онтологически особенное, порожденное этими процессами. Вместо этого, нам нужно привыкнуть к идее, что в той мере, в какой наши «внутренние» жизни представляются нам безусловно отличными от внешнего мира (мира, который включает наш мозг), в действительности они в еще большей степени тот внешний, физический мир, которым мы, как субъекты, являемся. Мы также должны привыкнуть к идее, что сознание не имеет познавательной или функциональной роли сверх функций, которые его конституируют, и что любая система, искусственная или естественная, которая устанавливает такие функции будет сознательной.

В некотором смысле нет ничего особенного в сознании, поскольку, если я прав, ничего дополнительного не производится или возникает из этого набора функций. Они только конституируют удивительно сложную и адаптивную репрезентативную систему, которая более или менее охраняет нас от неприятностей. Все же, с другой стороны, сознание действительно есть нечто особенное в том смысле, что эти функции, ежедневно осуществляемые в нашей жизни, привели большинство из нас, как исторический факт, к тому, чтобы предположить онтологически отдельное существование мира субъективности. Возможно, что те типы познавательных процессов высокого уровня, которые оказываются коррелирующими с сознанием, неизбежно генерируют (среди пользователей языка) модель «я/мир», содержащую сильную интуицию, что самость и ее опыт не могут быть просто этим телом, не могут просто быть малой частью подходящим образом организованного мира. Удовлетворительное объяснение сознания будет состоять в преодолении этой интуиции, и в размещении переживания полностью в пределах естественной, физической реальности.

На правах рукописи

УДК 821.161.1

(092) Гоголь Н.В.

ВРАНЧАН Елена Витальевна

ФУНКЦИИ СРЕДСТВ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ

В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н.В. ГОГОЛЯ

Специальность 10.01.01 – русская литература.

(филологические науки)

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Новосибирск

2011

Работа выполнена на кафедре русской литературы и теории литературы федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Новосибирский государственный педагогический университет»

Научный руководитель: доктор филологических наук

Мароши Валерий Владимирович

Официальные оппоненты: доктор филологических наук

Лебедева Ольга Борисовна;

кандидат филологических наук

Морозова Наталья Геннадьевна

Ведущая организация: ФГБОУ ВПО «Томский государственный

педагогический университет»

Защита состоится 20 декабря 2011 года в 16 часов на заседании диссертационного совета Д 212.172.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук в ФГБОУ ВПО «Новосибирский государственный педагогический университет» по адресу: 630126, г. Новосибирск, ул. Вилюйская, 28. www.nspu.net.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ФГБОУ ВПО «Новосибирский государственный педагогический университет» по адресу: 630126, г. Новосибирск, ул. Вилюйская, 28.

Автореферат опубликован на сайте ФГБОУ ВПО «Новосибирский государственный педагогический университет» «18» ноября 2011 г. www.nspu.net.

Автореферат разослан « » ноября 2011 г.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат филологических наук, профессор Е.Ю. Булыгина

---

---

Некоммерческая организация «Ассоциация московских вузов»

ФГБОУ ВПО «Российский государственный социальный университет»

Научно-образовательный материал

«Разработка и апробация научно-методического пособия: «Современные оздоровительные технологии для учащихся старших классов с отклонениями в состоянии здоровья» для учителей физической культуры средних школ г. Москвы»

Состав научно-образовательного коллектива (основные исполнители):

Чешихина В.В. – декан факультета социальной медицины, адаптивной физической культуры и спорта, заведующая кафедрой физического воспитания и спорта, доктор педагогических наук, профессор;

Никифорова О.Н. — кандидат педагогических наук, доцент;

Якушева Е.А. – специалист по научно-методической работе;

Никифоров Д.Е. – преподаватель, аспирант;

Курницкая Ю.В. – специалист по научно-методической работе.

Москва, 2011

Научно-методическое пособие посвящено формированию, сохранению и укреплению здоровья учащейся молодежи средствами физической культуры и спорта. От состояния здоровья этой категории населения зависит будущее нации.

Несмотря на устоявшееся мнение, что молодежь – наиболее здоровая категория населения, именно в возрасте 15-17 лет наблюдаются самые высокие темпы роста заболеваемости практически по всем классам болезней, причем, преимущественно по тем, которые формируют хронические болезни (заболевания органов дыхания, нервной, сердечно-сосудистой системы, нарушения иммунитета). Это диктует необходимость вести интенсивный поиск новых идей и подходов к организации физкультурно-оздоровительной работы в общеобразовательных школах, разрабатывать и внедрять в практику инновационные проекты и программы.

Поэтому важное значение придается обновлению теоретических знаний, увеличению объема, разносторонности, эффективности практических умений и навыков работы учителей физической культуры средних школ г. Москвы по внедрению современных оздоровительные методик и технологий в учебный процесс, особенно для учащихся старших классов, имеющих отклонения в состоянии здоровья.

Цель научно-оразовательного исследования: Совершенствование навыков работы специалистов в области физической культуры и спорта, а также изучение и приобретение профессиональных навыков использования современных оздоровительных технологии для учащихся старших классов, имеющих отклонения в состоянии здоровья.

Задачи:

1. Внедрение и применение в систему муниципального образования г. Москвы современных оздоровительных технологий физической культуры и спорта для учащихся старших классов, имеющих отклонения в состоянии здоровья.

2. Разработка программы курсов повышения квалификации «Современные оздоровительные технологии для учащихся старших классов, имеющих отклонения в состоянии здоровья» для учителей физической культуры общеобразовательных школ г. Москвы.

3. Совершенствование профессиональных знаний, умений и навыков практической работы специалистов в области физической культуры и спорта с учащимися старших классов, имеющих отклонения в состоянии здоровья.

Научно-методическое пособие «Современные оздоровительные технологии для учащихся старших классов с отклонениями в состоянии здоровья» содержит введение, три главы, вопросы и задания по всем главам, заключение, практические рекомендации, список литературы, приложения.

В I главе рассматриваются теоретические основы применения инновационных технологий в системе физического воспитания учащихся старших классов, даются понятия здоровья, здорового образа жизни, признаков индивидуального здоровья, здоровьесберегающей технологии, функции, типы и классификация технологий оздоровительной направленности.

Глава II посвящена современным подходам к использованию средств физической культуры в совершенствовании организма, обеспечении его устойчивости к физической и умственной деятельности учащихся старших классов с отклонениями в состоянии здоровья. В данной главе характеризуются физические упражнения и их влияние на организм школьников, рассматриваются методы самоконтроля (кроме известного метода – ведения дневника самоконтроля) на примере анкетирования «Самочувствия», «Активности» и «Настроения» с подробным описанием методики проведения и оценки результатов. Кроме того глава содержит описание методов контроля за физическим развитием и качества выполнения двигательных действий учащихся с нарушениями опорно-двигательного аппарата. Предложенные подходы рассмотрены и апробированы на определенной (с нарушением опорно-двигательного аппарата) категории учащихся, но они также применимы для всех школьников имеющих различные отклонения в состоянии здоровья.

В III главе рассматривается применение на практике различных инновационных образовательных технологий физической культуры и спорта у школьников при восстановлении и коррекции опорно-двигательного аппарата, нарушений слуха, нарушений зрения, сердечно-сосудистой системы (ССС), органов дыхания.

Вопросы и задания по всем главам включают 16 вопросов, в каждом из которых дается от трех до пяти вариантов ответов. Разработанные вопросы и задания могут быть включены перечень вопросов к зачету, как для проведения курсов повышения квалификации учителей общеобразовательных школ, так и при обучении студентов по специальности «Физическая культура для лиц имеющих отклонения в состоянии здоровья».

В практических рекомендациях предложена схема анализа проведения урока с позиций инновационных технологий оздоровительной направленности со школьниками с различными отклонениями в состоянии здоровья.

Список литературы содержит 66 научных и научно-методических работ, в том числе 7 на иностранном языке.

18 приложений содержат комплексы упражнений для занятий лечебной физической культурой со школьниками старших классов с различными отклонениями в состоянии здоровья.

Иллюстративным материалом, сопровождающим научно-методическое пособие «Современные оздоровительные технологии для учащихся старших классов с отклонениями в состоянии здоровья» для учителей физической культуры средних школ г. Москвы, служит разработанная презентация «Понятие «технология» и его использование в физической культуре» (17 слайдов).

Часто ипользуемые термины: «инновационная технология», «авторская программа», «экспериментальная методика», различные сочетания этих слов

Противоречивые высказывания «МЕТОДИКА» и «ТЕХНОЛОГИЯ»:

1. 
   Методика включает в себя технологию.
   

2. Технология как более широкое понятие.

3. Понятия «МЕТОДИКА» и «ТЕХНОЛОГИЯ» рядоположенные.

Термин «ТЕХНОЛОГИЯ»:

1. 
   Связывался лишь с применением техники (технические средства обучения, программированное обучение, информационные технологии).
   

2. Постепенно весь образовательный процесс стал технологизироваться.

3. В настоящее время понятия «технология» и «педагогическая технология» получают все более широкое распространение, в первую очередь, в теории обучения.

Противоречие между требованием стандартизации технологических элементов и реальным воплощением их в педагогической деятельности:

• 
  Педагогическая технология – область знания, включающая методы, средства обучения и теорию их использования для достижения целей обучения (Т. С. Назарова, 1997).
  

• 
  Педагогическая технология – набор процедур, обновляющих профессиональную деятельность учителя и гарантирующих конечный планируемый результат (В. М. Монахов, 1997).
  

• 
  Педагогическая технология – это целевое применение системы педагогических средств, направленное и однозначно определяющие получение заданных характеристик некоторого педагогического феномена (качества личности, содержания предмета, усвоения знаний) (Н. В. Акинфиева, 1999).
  

Педагогическая технология:

Педагогическая технология — это наука о способах воздействия на человека, представляющих жесткую последовательность продуманных и проверенных на практике регламентированных операций, позволяющих поэтапно совершенствовать физические качества, необходимые двигательные навыки и формировать здоровый образ жизни.

Термин «МЕТОДИКА»:

В широком смысле «методика» рассматривается как одна из частей научной и учебной дисциплины «теория и методика». Если предметом изучения теории является установление общих закономерностей педагогического процесса, то методика реализует эти общие закономерности и выявляет частные закономерности.

В узком смысле до недавнего времени методика определялась как совокупность методов (обучения, воспитания, тренировки), направленных на решение педагогической задачи (например, методика обучения прыжкам на скакалке). Методика определяла как выбор средств, так и последовательность их применения на основе учета особенностей решения поставленной задачи.

Пример ошибочного высказывания:

• 
  «Технология образования шире, чем методика обучения».
  

• 
  В данном определении вообще нельзя сравнить «технологию» с «методикой», так как понятие «образование» само по себе шире понятия «обучение».
  

• 
  Технология, по сути, безлична. Она предполагает описание правил последовательного выполнения действий для достижения результата.
  

• 
  Методика предполагает индивидуализацию и дифференциацию технологии соответствующего уровня образовательного процесса.
  

• 
  Таким образом, методика это технология плюс индивидуально-дифференцированный подход.
  

Пример:

• 
  обучение прыжку в длину с места – это технология. Как только к этому названию добавляются слова, конкретизирующие особенности образовательного процесса: возраст занимающихся, условия проведения, сроки обучения и т.п. (например, обучение прыжку в длину с места студентов вуза), оно становится методикой.
  

• 
  Технология является основной частью методики, описывая определенный набор действий. Методика определяет реализацию этих действий в конкретных условиях.
  

Термины «теория», «методика», «технология» освящают разные грани педагогического процесса:

• 
  Теория отвечает на вопрос – зачем делать? Зачем заниматься физическими упражнениями, зачем выполнять это двигательное действие и т.п.
  

• 
  Технология отвечает на вопрос – что делать? То есть дает конкретный перечень упражнений в конкретной последовательности.
  

• 
  Методика отвечает на вопрос – как делать? Сколько раз повторять упражнение, какие использовать методические приемы, какие использовать вспомогательные средства, как учитывать особенности занимающихся и т.п.
  

Вертикальная структура понятий предполагает наличие разных уровней:

Чаще всего выделяют три уровня (хотя их может быть и больше):

• 
  частнопредметный;
  

• 
  общепредметный;
  

• 
  общепедагогический.
  

Горизонтальная структура:

В формировании личности человека выделяют несколько направлений:

обучение,

воспитание,

развитие.

Таким образом, имеются разные группы, как технологий, так и методик, решающих разные задачи.

Понятие «ПРОГРАММА»:

• 
  Программа – это документ, в котором изложены цель, задачи и содержание деятельности, представлен ее конкретный план.
  

• 
  В программе находят свое отражение теория (обоснование деятельности, цель и задачи, представленные в пояснительной записке или концепции), технология (этапы решения поставленных задач, содержание деятельности, описание прогнозируемых результатов) и методика (выбор организационных форм и методов реализации содержания).
  

Авторская программа:

Авторская программа должна быть действительно новой, то есть строиться на принципиально других позициях, а не предлагать использовать в рамках старой программы новое (модное) содержание. Принято условно считать, что привнесение в программу изменений менее 50 % является ее модификацией, то есть видоизменением в зависимости от существующих условий. Если изменения охватывают от 50 до 75 % материала — экспериментальной и лишь более 75 % (то есть, по сути, совершенно новое видение деятельности) — авторской. Рассмотрение с этих позиций программ по физической культуре, появляющихся в печати, показывает, что большинство из них — вариации известных программ, а приписка «авторская» лишь дань моде.

Понятия «новшество», «новация», «инновация»:

• 
  Новшество — это новое (новая идея) в практике какой-либо деятельности, в частности, в образовании.
  

• 
  Новация — это первая реализация новшества в естественных условиях, т.е. новация – это новшество, которое опробуется в рамках экспериментальной работы.
  

• 
  Инновация – это внедренное, распространенное в практике образования новшество.
  

Виды модификаций технологий:

• 
  «реабилитационные технологии»,
  

• 
  «рекреационные технологии»,
  

• 
  «спортивные технологии» и т.п.
  

• 
  вид, где была разработана технология должен сохраняться, так как это позволит контролировать процесс необходимой модификации технологии при использовании ее в другом виде физической культуры.
  

Применение политического дискурс-анализа в решении идеологических задач (На примере медиатизации политических текстов)

Волкодав Михаил Александрович

Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук

Краснодар 2007

Общая характеристика работы

Актуальность темы исследования обусловлена усиливающимися тенденциями к политизации и медиатизации общества, вызванными демократическими процессами в стране и задачами формирования имиджа России как сильного независимого государства. Социальные и политические преобразования в свою очередь нуждаются в обосновании и тиражировании идеологии через медиатексты, доступные различным видам аудитории. Между тем механизм создания медиатекстов и инструментарий, используемый для актуализации основных политических концептов, в современной науке о средствах массовых, в том числе и политических, коммуникаций изучены недостаточно.

Научный интерес к политическому дискурс-анализу вызван также изменениями, происходящими в общественно-политическом сознании и отражаемыми в языке средств политических коммуникаций (СПК).

Тенденция СПК к расширению сфер деятельности позволяет изучать их язык с позиций различных наук.

С точки зрения лингвистики, язык рассматривается как социальное действие. Область же политики как раз и является наиболее показательной в этом плане, потому как сама природа многих политических действий сводится к их реализации через язык, в узусе рассматриваемой нами темы – через дискурс.

C точки зрения политологии, прагматически главной функцией политики является борьба за власть. Политические дискурсы, формируя политические взгляды (идеологию), являются ее оружием.

С культурологической точки зрения, политический дискурс становится важнейшим социальным идентификатором и ретранслятором ценностей.

С точки зрения коммуникативистики, огромное значение обретает тенденция медиатизации политического дискурса. Концептуализация политического пространства де-факто осуществляется посредством не личного опыта людей, а информации, почерпнутой через СМИ.

Все эти факторы способствуют неуклонному росту научного интереса к изучению сущности и феноменологии политического дискурса. В центре внимания научной общественности оказываются вопросы, связанные с методологией дискурс-анализа и теоретическим моделированием дискурсионного процесса.

В качестве рабочей гипотезы исследования выступает гипотеза о динамичном характере дискурсных структур.

Цель настоящего исследования – выявить возможности применения политического дискурс-анализа при решении идеологических задач.

Поставленная цель достигается посредством решения следующих задач:

экстраполяция специфики политической практики на базовые характеристики дискурса с целью осмысления принципов функционирования политического дискурса в медиасреде и принципов его восприятия массовой аудиторией;

формулирование структуры когнитивной модели дискурса, иллюстрирующей принципы функционирования в нём концептуальной базы;

теоретический поиск доказательств гипотезы о динамичном характере дискурсных структур;

выработка принципов применения данной характеристики дискурсных структур в идеологической практике;

выявление методов и способов апелляции к концептам;

апробирование найденных методов когнитивного дискурс-анализа;

подбор критериев анализа, отражающих специфику взгляда на дискурс, развивающегося в данной работе;

проведение когнитивного исследования дискурсов по заданным критериям с применением релевантных методов.

Фактическим материалом исследования послужили публикации СМИ, официальные выступления политиков, отражающие современный дискурс российской политической элиты, дискурс российской левой оппозиции, дискурс американских политиков и российский общественно-политический дискурс начала 1990-х годов.

Объектом исследования в данной работе являются дискурсные единицы как носители идеологии и ментальности в политической семантике.

Анализ проводился на предмет выявления в общественно-политических дискурсах ключевых концептов и когнитивных схем представления знаний, а также определения общих принципов и закономерностей функционирования дискурсных структур; выявления гипотетически присущей дискурсу и его структурным единицам вертикальной и горизонтальной динамики.

Методологической основой исследования стали работы в области когнитивной лингвистики, а также истории и теории развития дискурсного направления в науке Т. А. ван Дейка, М. Фуко, М. Хайдеггера, Ч. Филлмора, М. Минского, Ю. С. Степанова, Е. И. Шейгал, Д. С. Лихачёва, Г. Г. Слышкина, Е. С. Кубряковой, Е. О. Опариной, О. Ф. Русаковой и Д. А. Максимова, А. В. Осташевского, В. Н. Степанова, Ю. С. Исаковой; работы, посвящённые проблемам политического управления, М. Вебера, Г. В. Атаманчука, В. В. Касьянова, А. Н. Балашовой, И. А. Василенко, В. С. Комаровского; коммуникационно-информационным и PR-технологиям — С. Блэка, Г. Г. Почепцова, А. Ю. Горчевой, Ф. Н. Ильясова, С. Г. Кара-Мурзы; манипулятивным возможностям СМИ в политической сфере — О. Л. Михалёвой, Е. Л. Доценко, Я. Н. Засурского, С. Г. Корконосенко, Н. П. Кравченко и другие.

Научная новизна исследования заключается в интеграции и развитии представлений о структуре когнитивной модели дискурса, которые становятся основой для применения их в решении идеологических задач, а также в попытке разложить политический дискурс на составляющие (концепты, фреймы) и определить специфику их функционирования в зависимости от ментальности, исторического опыта, государственных задач и других мотивов носителей политических смыслов.

В настоящей работе предложена модель политического дискурс-анализа, позволяющая наиболее четко представить схему (механизм) наполнения политического концепта определенной идеологией.

Теоретическая значимость работы заключается в пополнении знаний о теории и основных положениях средств массовых политических коммуникаций: о направлениях и методах, условиях и результатах воздействия определенных идей, стереотипов, мнений, образов на политические взгляды аудитории, потребляющей массовую информацию. А выявление и описание модели «дискурсивного анализа» и базовых концептов в политическом дискурсе создает новые предпосылки для развития когнитивной лингвистики и осмысления роли журналистики в формировании политической картины мира.

Практическая значимость работы состоит в разработке и применении метода политического дискурс-анализа по вертикальному и горизонтальному срезам. Данный метод позволяет не только получить описание ключевых дискурсных структур, но и определиться с направлением работы в идеологическом поле. Таким образом, расширяются возможности моделирования идеологического процесса в медиасреде.

Существенную практическую значимость исследованию придают также перспективы прогнозирования характера концептуализации политических представлений, изменения политической картины мира, применения знаний в области когнитивной лингвистики при ведении идеологической работы самого разного плана (от политической агитации, подготовки к публичным выступлениям и политбоям до разработки стратегий информационных кампаний и идеологии политических платформ). Результаты исследования, таким образом, могут быть использованы при разработке избирательных технологий; в вузовском преподавании: при чтении спецкурсов, посвященных проблемам взаимодействия политической власти и СМИ, разработке PR – кампаний, а также дисциплин по специальностям «Журналистика», «Связи с общественностью», «Политология».

На защиту выносятся следующие положения диссертации:

Дискурсная модель обладает сложной когнитивной структурой, включающей в себя: определённое количество дискурсных слоёв, которые могут актуализироваться в соответствии с прагматическими задачами субъекта — политического дискурса; концепты, являющиеся ментальными образованиями, имеющие аспектность (понятийную, образную, ценностную), слабовыраженную слоевую структуру и обладающие широким потенциалом к актуализации своих составляющих; фреймы – ментальные образования, представляющие собой пакеты информации об определённых фрагментах человеческого опыта и регулирующие способы оформления и представления знаний.

2. Дискурсные структуры и их единицы обладают динамичными свойствами, что позволяет совершать импорт целых концептосфер, концептов либо некоторых концептных слотов в целях формирования / изменения дискурсного пространства.

3. Одним из основных механизмов концептуализации является концептуальный речевой приём (А. В. Осташевский), реализующийся посредством метатекстовых образований (реминисценций, апелляций к прецедентным текстам, концептам).

4. Политический дискурс является средой активной эксплуатации концептуальной и фреймовой базы, что объясняется применением манипулятивных стратегий при идеологической работе.

Импорт концептосферы американского дискурса в российский политический дискурс происходит путём вбрасывания в российский политический дискурс концепта «демократия» и его последующего фрейминга через актуализацию концепта «свобода». Момент идеологического столкновения современных российского и американского дискурсов происходит при концептуализации дискурсного топика «демократия». Данное столкновение становится результатом разных подходов современных американских и российских властных элит при фрейминге топика «демократия»: в случае с американскими политиками он концептуализируется через ключевой слот «свобода», в случае с российскими – через слот «суверенитет», что отражает ценностные установки авторов дискурса.

Методы и методики исследования обусловлены спецификой объекта исследования, языкового материала, а также целью и задачами исследования.

В плане общенаучного подхода использовались описательный и интерпретационный методы. При работе над практической частью диссертации использовались методы когнитивного картирования дискурса, восстановления иерархических структур смысла, сравнительно-исторический метод.

Апробация и внедрение результатов исследования. Содержательная часть диссертационной работы и результаты практических исследований обсуждены на заседаниях кафедры периодической печати Кубанского государственного университета. По теме диссертации сделан доклад на Всероссийской конференции «СМИ в современном мире — 2005», прошедшей в апреле 2005 года на базе факультета журналистики Санкт-Петербургского государственного университета. Основные положения работы отражены в четырёх публикациях.

Материалы и результаты исследования использовались при проведении занятий по дисциплине «Политический маркетинг», спецкурса «Организация и работа пресс-служб» при обучении студентов специальности «Журналистика» Кубанского государственного университета (что подтверждено соответствующим актом внедрения).

Структура диссертации обусловлена целью и поставленными задачами. Работа состоит из введения, двух исследовательских глав, заключения, библиографического списка и приложений.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении описывается научная парадигма, в рамках которой ведётся исследование; обосновывается выбор темы диссертации, её актуальность, представляются объект, предмет, фактический языковой материал работы; формулируются цели и задачи исследования, характеризуется его научная новизна, теоретическая и практическая значимость, описывается общая методологическая база работы, определяются положения, выносимые на защиту.

Первая глава диссертации – «Принципы и проблемы концептуализации в политическом дискурсе» — носит теоретический характер и начинается с описания общих вопросов теории дискурса, принципов его функционирования.

Современными философскими словарями дискурс определяется как вербально артикулируемая форма объективации содержания сознания, регулируемая доминирующим в той или иной социокультурной традиции типом рациональности. В соответствии с данным подходом объектом научного интереса дискурс-анализа становится процесс «корреспонденции» между культурой, ассоциированным с нею политическим сознанием и языком.

Далее в работе описывается специфика политического дискурса. Политические дискурсы рассматриваются как мощный властный ресурс, посредством которого государственные и общественные институты осуществляют свою самопрезентацию и легитимацию, конструируют и продвигают те или иные образы реальности, позиционируют социальных субъектов в политическом пространстве.

Таким образом, культура, такие сферы деятельности, как политика, СМИ (являющиеся порождениями и частью современной культуры) и языковая презентация этой деятельности делают политический дискурс «архитектором» политической картины мира, ретранслятором ценностей, социальным идентификатором и интегратором.

Специфика политики заключается в ее преимущественно дискурсивном характере: многие политические действия по своей природе являются речевыми действиями, реализующимися в медиасреде. Ни один политический режим не может существовать без коммуникации.

На сегодняшний день ведущими направлениями в исследованиях дискурса как методологии выявления политических смыслов социальных отношений являются постмодернистский и критический дискурс-анализ [Русакова, Максимов 2006].

В рамках критического направления авторы выделяют несколько подходов: социосемиотический, социокультурный и социокогнитивный.

Наиболее адекватным для решения задач и достижения цели, поставленных в исследовании, нами был определён социокогнитивный подход критического дискурс-анализа, апологетом которого является Т. А. ван Дейк.

В соответствии с данным подходом политический дискурс трактуется как ментальная репрезентация политических событий, а политическое познание – как способ когнитивного сведения индивидуальных и коллективных измерений политики с помощью политического дискурса [Dijk 2002].

В соответствии с данным подходом нами была составлена модель дискурса, интегрировавшая в себя как когнитивный, так и структурный аспекты, которая отражает основные принципы функционирования когнитивных единиц в политическом дискурсе при реализации идеологической работы.

Концептуальная база/концепты

На правах рукописи

УДК 821.161. (091)¨19¨-31

НЕПОМНЯЩИХ Наталья Алексеевна

ЛЕСКОВСКИЙ И ЗАМЯТИНСКИЙ ТЕКСТЫ

В ТВОРЧЕСКОЙ РЕФЛЕКСИИ Л.М. ЛЕОНОВА

Специальность 10.01.01 – Русская литература

(филологические науки)

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Новосибирск–2006

Работа выполнена в Институте филологии

Сибирского отделения Российской Академии наук

Научный руководитель: доктор филологических наук,

ведущий научный сотрудник

Якимова Людмила Павловна

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

профессор НГПУ

Меднис Нина Елисеевна

кандидат филологических наук,

доцент ТГУ

Рыбальченко Татьяна Леонидовна

Ведущая организация: Новосибирский государственный университет

Защита состоится 17 октября 2006 г. в 15.30 час. на заседании диссертационного совета Д 212.172.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Новосибирском государственном педагогическом университете по адресу: 630126, г. Новосибирск, ул. Вилюйская, 28, корпус ИФМИП.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке

Новосибирского государственного педагогического университета

Автореферат разослан «15» сентября 2006 г.

Ученый секретарь диссертационного совета,

Кандидат филологических наук Булыгина Е.Ю. ___________

На правах рукописи

ШУТОВА Елена Викторовна

АРХЕТИПЫ «ДОМ» И «БЕЗДОМЬЕ» И ИХ

ОБЪЕКТИВАЦИЯ В ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЕ

Специальность 09.00.13 – философская антропология,

философия культуры

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата философских наук

Омск – 2011

Работа выполнена на кафедре философии

ГОУ ВПО «Курганский государственный университет»

Научный руководитель: доктор философских наук, профессор

Степанова Инга Николаевна

Официальные оппоненты: доктор философских наук, доцент

Зайцев Павел Леонидович

кандидат философских наук, доцент

Бахтызин Александр Михайлович

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Волгоградский государственный

университет»

Защита состоится 17.11.2011г. в 14 час. на заседании совета Д 212.177.03 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Омском государственном педагогическом университете по адресу: 644099, г.Омск, наб. Тухачевского 14, ауд. 212.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Омского государственного педагогического университета.

Автореферат разослан ___________ 2011 г.

Ученый секретарь Л.А.Максименко

диссертационного совета

кандидат философских наук, доцент

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ СОЛИПСИЗМА: АПОКАЛИПСИС 21

А.С. Нариньяни

РосНИИ Искусственного Интеллекта narin@aha.ru

Солипсизм — философское направление, согласно которому единственно существующим является только субъективное Я и содержание его сознания. (Краткая философская энциклопедия, Прогресс, М.1994)

Пример чистого солипсизма — это крыса, у которой в центр удовольствия мозга передаются импульсы «кайфа» с контакта, на который она жмет вплоть до собственной гибели.

Так как человек намного сложнее, то солипсизм типа крыса работает пока только у алкоголиков или наркоманов, да и то на финишной прямой их траектории. Но на то Homo и назвал себя Sapience, что он в постоянном поиске все более «продвинутых» источников воздействия на самые различные центры психики как свои собственные, так и братьев по разуму.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ ОТ И ДО

Для пещерного пращура мир был материален объективно, – на заре человечества борьба за выживание не оставляла много места для виртуальности *.

«Труд сделал человека…» А что породило труд? За любой деятельностью животного лежит внутренний стимул, побуждение, драйв. Видимо, у человека среди прочих, был свой оригинальный драйв: хроническая неудовлетворенность существованием, «прозой жизни». Именно она сублимировалась в поисках средств ускорения эволюции, стимулировала как способность к труду, так и нащупывание выхода за рамки текущей реальности.

В процессе эволюции у наших предков рос опыт столкновения с необычным, с тем, что не вписывалось в привычную действительность. А вместе с этим опытом росла и потребность в достройке своей картины мира дополнительным пространством, в котором нашлось бы место всему тому, что в знакомую реальность никак не укладывалось.

Дверь в виртуальность приоткрылась, когда развитие первобытной культуры достигло уровня наскальной живописи, каменных идолов и похоронных обрядов. Картина мира стала амбивалентной, — у человека появляется душа и «мир иной» для продолжения жизни за гранью этой.

С приходом богов начинается детальная проработка виртуальной части вселенной, придававшей ее метафизической нездешней сущности конкретные черты другой реальности, служащей сферой обитания высших сил.

* Виртуальный имеет массу значений в современном русском языке, часто чуть ли не противоположных по смыслу. В этой работе за ним закреплен один смысл мнимый, искусственный, воображаемый, т.е. антоним от реальный.

Приближение античности расширяет виртуальность силой искусства. Театр и литература взламывают детерминизм материального, позволяя человеку нечто, «выходящее за рамки». В эпосе и театре стало возможным:

• 
  получить «прямой» доступ к сюжетам из жизни богов и героев, — нечто вроде реалити шоу с окном в мифическую часть виртуального мира,
  

• 
  на время выйти за пределы своего я и через сочувствие переместиться в жизнь другой личности.
  

Этот индивидуальный прорыв «за пределы себя» ведет к осознанию сознания, с разделением мыслимого на объективное и субъективное.

Античные культура и религия делают виртуальность как бы объективной составляющей универсума, а ее соотношение с реальностью настолько симметричным, что это дает мощный толчок философии. Которая начинает процесс построения цельной системы мира, пытаясь определить взаимосвязь материального и духовного в поисках ответа на вопрос, что из них первично.

Последние две с половиной тысячи лет религия, искусство и наука в сотрудничестве и противоборстве работали над совершенствованием реальной и виртуальной составляющих мира. Каждое своими методами и в своем направлении.

Установившееся за века равновесие воображаемого и материального оставляло вопрос о их соотношении за рамками текущего бытия рядового обывателя вплоть до 20-го века, когда появление кино и телевидения помогло виртуальности стать частью повседневности, агрессивно поглощающей территорию реальности.

Основная роль в этом процессе принадлежала ТВ, которое во второй половине века отгрызло у театра и кино значительную часть сферы свободного «культурного» времени человечества. Оно продолжило начатый комиксами процесс замены текста картинками, окончательно сместив книгу с принадлежавшего ей несколько сот лет места «властителя дум».

В последнее десятилетие массовая информатизация возглавила это наступление. Все более изощренная компьютеризация виртуальности прямо на глазах стирает границу межу мнимым и настоящим, а включение в этот процесс компьютерных игр начало ставить под вопрос и реальность самой реальности. Продолжая раздвигать рамки масскультуры, игра как волшебный крысолов, все дальше завлекает детей и взрослых в гипнотизирующий мир виртуального бытия.

На правах рукописи

МИХАЙЛОВ Александр Петрович

МОДЕЛИРОВАНИЕ КОНЦЕПТА «ВЛАСТЬ»

В РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

Специальность 10.02.01 – русский язык

(филологические науки)

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Новосибирск

2010

Работа выполнена на кафедре современного русского языка государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Новосибирский государственный педагогический университет»

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор

Трипольская Татьяна Александровна

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Орлова Наталья Васильевна

кандидат филологических наук, доцент

Мальцева Людмила Валерьевна

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена»

Защита состоится «10» декабря 2010 года в 13.30 часов на заседании диссертационного совета Д 212.172.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в ГОУ ВПО «Новосибирский государственный педагогический университет» по адресу: 630126, г. Новосибирск, ул. Вилюйская, 28.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ГОУ ВПО Новосибирский государственный педагогический университет» по адресу: 630126, г. Новосибирск, ул. Вилюйская, 28.

Автореферат разослан «___» ноября 2010 г.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат филологических наук, профессор Е.Ю. Булыгина