Месяц: Июнь 2019

Д.И. ДУБРОВСКИЙ

1. 
   Проблема «другого сознания» (сокращенно – ДС) составляет важнейший аспект проблемы сознания. В ней тесно переплетаются сугубо научные и философские подходы. Она крайне слабо освещена в нашей философской литературе; можно отметить статьи Н.М. Смирновой (1) и В.П. Филатова( 2 ). Сравнительно широко эта проблема обсуждается в аналитической философии.
   

Прежде, чем говорить о ДС, надо определиться с самим понятием сознания (содержание которого многомерно и во многом расплывчато), попытаться выделить и упорядочить основные планы проблемы сознания и определить, по крайней мере, специфические и неотъемлемые свойства сознания.

На мой взгляд, во избежание редукционистских и упрощенческих подходов, сознание должно рассматриваться в четырехмерной категориальной структуре, а именно в следующих планах: 1) гносеологическом, 2) онтологическом, 3) аксиологическом и 4) праксеологическом (интенциональность, целеполагание, воля). Эти основные категориальные измерения не редуцируемы друг к другу, но взаимополагаемы (в том смысле, что каждое из них требует рефлексии через остальные).

Вместе с тем во всех этих измерения важно различать вида анализа явлений сознания: а) по их содержанию и б) по способу их существования (вопрос о способе существования явлений сознания часто оставляют в тени).

Неотъемлемое же и специфическое качество сознания состоит в том, что оно является субъективной реальностью (сокращенно СР). Это качество обозначается в аналитической философии терминами «ментальное», «феноменальное», «субъективный опыт», «квалиа» и др. (хотя некоторые ее представители широко используют также термин «субъективная реальность» — Дж. Серл, Т. Нагель, Д. Чалмерс и др.). Именно это качество служит камнем преткновения при теоретическом объяснении сознания и попытках вписать его в физическую картину мира (так называемый «провал в объяснении» — Т. Нагель и др.). С ним же связаны и главные трудности проблемы ДС.

2. 
   Суть проблемы ДС – в знании (и понимании) СР другого человека. Но это предполагает знание (понимание) собственной СР, знание того, как мы отображаем, оцениваем, объясняем свои сознательно переживаемые состояния и как мы управляем ими (в этом отношении большой интерес для проблемы ДС имеют материалы о сознании ребенка до освоении им языка, данные об измененных состояниях сознания и особенно психопатологии).
   

Однако качество СР присуще и психике животных. Поэтому имеет смысл ставить проблему более широко – как проблему другой субъективной реальности. Это вызвано тем, что сознание человека и СР животных имеют существенные общие черты и единый эволюционный источник, а так же тем, что теоретически мыслимо существование других типов СР (в иных звездных мирах) и возникновение новых разновидностей СР в результате развития информационных технологий и симбиозов человека с искусственными информационными системами. Во всяком случае размышления в этом направлении и мысленные эксперименты, опирающиеся на такие посылки, способны иметь немалое эвристическое значение.

В проблеме другой СР можно выделить два взаимосвязанных вопроса: 1) каковы критерии (или хотя бы основания для определения) того, что некоторый внешний объект обладает СР (а не просто выполняет разумные действия, как это предполагается, например, Тестом Тьюринга и его современными модификациями); что требуется для диагностики наличия или отсутствия у него этого качества?

2) как возможно и как достигается познание (понимание) содержательно определенных состояний СР другого существа, прежде всего человека (хотя это должно быть отнесено и к животным).

3. 
   Первый вопрос концентрирует внимание на самом качестве СР, его онтологическом статусе: является ли оно эпифеноменом («номологическим бездельником») или способно выполнять каузальные функции? И если способно, то в чем специфика этих функций и как можно их объяснить, поскольку явлениям СР нельзя приписывать физические свойства? Эти вопросы в аналитической философии решаются по преимуществу с позиций редукционизма физикалистского или функционалистского типа. В последние десятилетия преобладает второй из них, в концепциях которого явления СР сводятся к функциональным отношениям, отождествляются с некоторым их классом . Это связано с офор-млением во второй половине прошлого века парадигмы функционализма, противостоящей классической парадигме физикализма. Суть первой в том, что описание функциональных отношений логически независимо от описания физических свойств; а это исключает возможность редукции первых ко вторым.
   

Тем самым создается теоретическая основа для нового типа объяснения и предсказания в области исследования самоорганизующихся систем и информационных процессов. Ключевым пунктом здесь служит принцип инвариантности информации по отношению к физическим свойствам ее носителя (т.е. одна и таже информация может быть воплощена и передана носителями имеющими разную массу, энергию и т.п., может кодироваться по-разному). В самоорганизующихся системах цель и результат управления определяется информацией как таковой, а не самими по себе физическими свойствами носителя. Это позволяет выделить особый вид причинности – информационную причинность и подойти к пониманию явлений СР с позиций парадигмы функционализма, допускающей не только редукционистскую стратегию, но и построение теоретических объяснений нередукционистского типа (см. 3 ).

Психика – продукт эволюции, ее оригинальная находка, позволившая решить фундаментальную проблему поддержания целостности, способности развития и эффективного управления в сложных самоорганизующихся системах, ведущих подвижный образ жизни (элементы которых так же являются самоорганизующимися системами). Сохранение единства системы такого рода и централизация управления – важнейшие функции психики и тех ее регистров, которые связаны с явлениями СР.

Возникновение СР знаменует новый уровень организации информационных процессов, который обеспечивает производство информации об информации, создает качество виртуальности, способность пробных виртуальных действий, проектирования реальности и поведения, что резко расширяет диапазон возможностей освоения внешнего мира. Всякое явление СР есть информация о чем-либо, данная живой системе как бы в «чистом» виде (в том смысле, что ее мозговой нейродинамический носитель нами не ощущается, не отображается). Но нам дана не только способность иметь информацию в «чистом» виде, но и способность оперировать ею и использовать ее для управления собой, другими, внешними объектами. Таковы кардинальные факты нашей психической организации, взятой в единстве нашего Я и всего многообразия явлений СР (см. : ).

В этом отношении широко распространенные в аналитической философии теоретические рассуждения, связанные с итолкованием «зомби» (теоретически мыслимого существа, обладающего всеми интеллектуальными и иными функциями человека, но начисто лишенного сознания) представляются мне мало продуктивными. Если это существо обладает многими, но не всеми функциями, то выводы тривиальны. Если же абсолютно всеми функциями, то тогда оно несомненно должно обладать и сознанием.

Качество СР есть функция чрезвычайно сложно организованной и специфической мозговой нейродинамической системы, отличной от той, которая реализует информационные процессы, «идущие в темноте» (выражение Д.Чалмерса) . Мы пока еще далеки от понимания «устройства», структурно-функциональной организации такой системы, но ясно, что это кодовая организация. Постепенно прорисовываются ее существенные черты. За последние годы в этом направлении достигнуты существенные успехи (работы Эделмена, Иваницкого, Сергина, Арбиба и Риззолатти и др.). Речь идет о специфическом типе структурно-функциональной организации, способной представлять системе информацию в «чистом» виде. Теоретически допустимо мыслить, что такая организация воспроизводима на различной субстратной основе. И суть именно в ней, ибо она создает качество СР. Общие, существенные и специфические свойства подобной организации, если они станут известны, смогут служить критериями диагностики наличия или отсутствия качества СР у некоторого внешнего объекта (по крайней мере, в земных рамках).

Эта задача по своему характеру представляет собой задачу расшифровки кодов. Успехи в решении такого рода задач продемонстрированы генетикой. На повестке дня – решение задачи расшифровки мозговых нейродинамических кодов явлений СР.

Но так как этот фундаментальный вопрос проблемы ДС и, шире, другой СР пока не решен, ее обсуждение обычно проводится лишь во втором аспекте: как достигается познание содержательно- определенных состояний СР другого?

4. 
   В большинстве случаев концептуальные построения, стремящиеся ответить на этот вопрос, основываются на «аргументе по аналогии», восходящем к Декарту. Суть его в том, что знание о ДС обусловлено знанием о собственном сознании. Мои субъективные состояния даны мне непосредственно, а другого – лишь посредством их внешних проявлений. Я знаю типичные корреляции между состояниями своей СР и их внешними проявлениями (реакциями, поведением, речевыми актами и пр.). Наблюдая подобные внешние проявления у другого, я могу судить о состояниях его СР. Кроме того часто ссылаются на аналогичную телесную структуру и физиологию. Существуют различные версии использования указанного аргумента, в том числе опирающаяся на понимание речи ( Х. Прайс и др.).
   

Концепции такого рода, характерные для представителей аналитической философии (часто ссылающихся на Дж. Ст. Милля), опираются на эмпирические регулярности и, как правило, не достигают теоретического уровня. Сознавая слабость «аргумента по аналогии», его не раз пытались «усовершенствовать» (напр., С. Хэмпшайр и др.) и вместе с тем постоянно подвергали критике (он все время «находится в ремонте», по словам Н. Малкольма, кроме которого основательной критике указанный аргумент подвергали П. Стросон, С. Шумэйкер и др.).

Основные контрагументы следующие: для многих субъективных состояний связь между ними и их внешними проявлениями многозначна; в большинстве случаев мы описываем свои состояния СР для себя таким образом, что при этом вообще отсутствуют бихевиоральные критерии; оценка собственных ментальных состояний бывает ошибочной, и др. Характерно, что Б. Рассел, называя «аргумент по аналогии» «туманным», тем не менее прибегал к нему, хотя и предложил свой подход. По его мнению, познание ДС должно совершаться также, как познание ненаблюдаемых объектов; методы познания таких объектов освоены наукой, в особенности физикой. Однако напрашивается возражение: вряд ли корректно использовать в данном случае термин «наблюдение» в отношении собственных состояний СР, здесь имеет место другой способ отображения, отличающийся от чувственных данных; соответственно это относится и к характеристике ДС как ненаблюдаемого.

5. Наряду с эмпирическими концепциями существуют и теоретические подходы к проблеме ДС. Среди них – основательная концепция Гуссерля

(проанализированная в работах Н.М. Смирновой в сопоставлении с концепциями Шютца и Шеллера, представляющими для нашей темы существенный интерес). Гуссерль конструирует трансцендентальное Эго, опирается на аналогизирующую апперцепцию смысла собственного сознания, на аналоговую проекцию его смысла на другую телесность, стремится преодолеть противоречия, возникающие при обосновании интерсубъективности, которая выполняет ключевую роль в проблеме ДС.

Я коснулся концепции Гуссерля, чтобы подчеркнуть следующее важное, на мой взгляд, обстоятельство: неустранимость идеи «аналогии», исходной посылки «моего сознания» и аппеляции к «другой телесности» как в эмпирических, так и в теоретических концепциях ДС. Вопрос в том, как интерпретируются и применяются эти понятия. Но несомненно, что указанное обстоятельство свидетельствует об их рациональном смысле, важной роли в разработке проблемы ДС. При этом наиболее острым является вопрос о правомерности исходной посылки «моего сознания» для познания ДС.

Элементарный эпистемологический анализ показывает взаимополагаемость в ряде существенных отношений «моего сознания» и «другого сознания». Очевидна интерсубъетивная нагруженность множества моих актуальных и диспозициональных состояний СР, моих «отчетов от первого лица». С другой стороны, те, кто берет за первичное, исходное некий уже готовый интерсубъективный препарат сознания, т.е., вслед за Шеллером, утверждают, что «сфера Мы предшествует сфере Я», всегда неявно противоречат самим себе. Конечно, в некоторых отношениях спор о том, что «первично» Я или Мы, напоминает спор о курице и яйце. Однако в других отношениях ситуация не столь парадоксальна.

6. Среди представителей аналитической философии и особенно когнитивных наук получила широкое распространение так называемая Теория Теории (сокращенно она именуется в текстах, где о ней ведется речь, ТТ). Ее предметом является процесс и результат самоосознания( self-aware-ness). Суть ТТ в том, говоря кратко, что знание о собственных ментальных состояниях достигается теми же средствами, что и знание о ментальных состояниях другого; есть якобы теория, объясняющая познание ментальных состояний других людей (обозначается «ТоМ»), она прилагается к познанию собственных ментальных состояний и дает их объяснение, является их теорией (отсюда – ТТ). Авторы и активные сторонники ТТ ( Гопник, Мельцофф, Веллман, Пернер, Виммер, Хартл, Фритц, Карузерс и др.) вслед за У. Селларсом, Г. Райлом и др. объявляют иллюзией феномены «непосредственно данного» и «привиллегированного доступа», сводят ментальное к когнитивному содержанию, используют другой редукционистский репертуар.

В последние годы, однако, в аналитической философии нарастают антиредукционистские тенденции. Одним из проявлений этого является жесткая критика, которой подвергается ТТ (см.: Nichols and Stich и др.). Основные контраргументы против ТТ связаны с обоснованием несостоятельности ТоМ и зависимости теоретических построений о познании другого сознания от исследования специфических особенностей самоосознания ( 4 ). Вопросы касающиеся познания собственных явлений СР, остаются узким местом в проблеме ДС.

7. Здесь нужно повторить и дополнить ряд положений, высказанных уже в моих публикациях ( 5 ) об особенностях познания СР и ее «первичности» в разработке важных аспектов проблемы сознания, в частности проблемы ДС, которые имеют вместе с тем первостепенное значение для осмысления актуальных вопросов современной эпистемологии.

СР есть исходная форма всякого знания. Любое высказывание от тре-тьего лица имеет первоначальную форму высказывания от первого лица, т.е., всякий познавательный акт непременно включает в том или ином виде отчет от первого лица для себя и лишь потом – для другого. Такого рода отчет для себя, когда он уже сложился (санкционирован «веровательными» регистрами и проработан словесно) может быть представлен в интерсубъективной форме, т.е. в виде отчета от третьего лица. Мы склонны слишком поспешно вскакивать на трансцендентального коня или вещать от некого анонимного надличностного субъекта, не рефлексируя указанную ситуацию, теряя чувство того, что говорим не более, чем от себя. Я называю этот феномен «отрешенностью от себя».

Всякое явление СР включает фундаментальную способность самоотображения себя, оно есть единство иноотображения и самоотображения. Эта способность самоотображения сохраняется даже в условиях тяжелейшекй психической патологии (в виде сохранения чувства принадлежности переживаемого явления СР своему Я), что свидетельствует о ее глубоких эволюционных корнях, о ее формировании как необходимого свойства сознания. Самоосознание, о котором речь шла выше, есть форма такого рода самоотображения, присущего всякому познавательному акту. Если самоотображение неадекватно, то неадекватно отображение в целом, не говоря уже о неэффективности логического и иного самоконтроля.

Учет изложенных положений, характеризующих «мое сознание» – непременное условие понимания (познания) «другого сознания». Такого рода понимание (знание) достигается тоже в исходной форме от первого лица. Тем не менее оно никогда не является дублированием мной явлений СР другого, а представляет собой воспроизведение некоторых инвариантов их содержания; так обстоит дело даже в случае эмоциональных сопереживаний (и, добавлю, даже в случаях воспоминания, воспроизведения своих собственных субъективных переживаний). Впрочем, теоретически, возможность такого дублирования нельзя исключать, но для этого нужны совершенно иные способы коммуникации, которыми мы не обладаем (мысленные эксперименты на эту тему могут быть весьма интересными).

8. Несмотря на слабость теоретических разработок проблемы ДС, в практическом отношении, в повседневной жизни мы решаем эту проблему более или менее удовлетворительно, опираясь на наши врожденные способности, речевые коммуникации, нелингвистические средства общения (мимика, жесты, особенно выражение глаз), разнообразный опыт и знания. Мы постоянно используем арсенал средств, накопленный «народной психологией» и, я бы добавил, «народной эпистемологией». Они охватывают и предъяляют нам колоссальный исторический опыт эмпирических обобщений и вероятностей относительно врожденнных и приобретенных способностей человека общаться не только с другими людьми и животными, но и с самим собой (аутокоммуникация, играющая столь важную роль в «моем сознании»!). Это – живой источник здравого смысла и непременный базис всех эмпирических и теоретических концептуализаций.

Надо заметить, однако, что в условиях информационного общества с его гигантским нагромождением коммуникативный процессов, ростом сферы неопределенности, изощренными способами манипуляции сознанием и обмана особенно обострилась проблема критериев реальности, выяснения подлинности содержания сообщений другого субъекта (не только индивидуального, но и институционального). Это составляет специальный и в нынешних условиях высоко актуальный аспект проблемы ДС.

9. Эпистемологический подход к проблеме ДС связан с коммуникативным подходом. В сущности всякое познание содержания явлений СР другого человека представляет собой процесс и результат коммуникации. Это – акт понимания, требующий герменевтического анализа, «перемещения в чужую субъективность», как говорили Дильтей и Бетти. Здесь нужно выявить и постигнуть смысл, заключенный в неком субстрате, телесном движении, тексте или продукте деятельности. Проблема ДС в этом отношениии – предмет философской герменевтики (по крайней мере, в духе Дильтея и Гуссерля, отчасти Гадамера); она имеет первостепенное значение для исторической науки и других областей гуманитарного знания.

Однако, в связи с задачей понимания, можно говорить о научной герменевтике, которая ставит эту задачу более широко – как постижение информации, воплощенной в некотором материальном носителе. Это – задача расшифровки кода ( см.6). Она стоит на первом плане в археологии, криминологии, лингвистике и т.д (вспомним расшифровку языка майя Ю. Кнорозовым); я не говорю уже о тайных шифрах. Поскольку нас интересует другая СР, ограничимся человеком, обществом и животными, обладающими психикой.

Что означает в данном отношении задача расшифровки кода и акт понимания информации? Ведь информация необходимо воплощена в своем носителе и, значит, всегда существует лишь в определенной кодовой форме. Тогда расшифровка кода означает одно: перевод, преобразование «непонятного» кода в «понятный» для данной самоорганизующейся системы, т.е. в такой код, который открывает для нее информацию и делает ее доступной для управления (я называю первый тип кода «чуждым», второй – «естественным»; простейший пример: незнакомое английское слово и его перевод в русское слово; мы можем не знать устройство «естественного» кода, но как бы непосредственно обладать содержащейся в нем информацией, ярким примером этого является взгляд: почему изменение жидкой среды глаза несет нам часто столь значимую информацию о субъективных состояниях другого?). Акт успешной коммуникации есть цепь (или сеть) кодовых преобразований, которые в итоге открывают мне информацию о некоторых явлениях СР, переживаемых другим человеком.

Я хочу остановиться на этих специальных вопросах, как будто весьма далеких от философии (но близких проблеме другой СР), поскольку уверен, что реальный прогресс, решающие сдвиги в разработке проблемы другой СР будут достигнуты на путях научной герменевтики, а не философской. Их, конечно, не следует противопоставлять друг другу, они должны сотрудничать, ко всему у них во многом разные цели и методы. Что касается других видов философской деятельности, прежде всего эпистемологии и методологии науки, то, понятно, что они могут быть крайне полезны научной герменевтике. Она же, думаю, стоит на пороге крупных достижений, способных повлиять на судьбы нашей цивилизации.

10. 
    Но вначале рассмотрим в упрощенном виде основные этапы процесса какой-либо элементарной коммуникации, в результате которой определенное содержание СР одного человека (скажем, желание выпить чаю) становится достоянием другого (тоже в форме его СР). Данное содержание первого (обозначим его
    Posted in АвторефератLeave a Comment on Проблема «другого сознания»

На правах рукописи

Иерей Павел Лизгунов

ПОНЯТИЕ СМИРЕНИЯ В АНТИЧНОСТИ, СВЯЩЕННОМ ПИСАНИИ И ГРЕЧЕСКОЙ

ПАТРИСТИКЕ Ι-ΙΙΙ ВЕКОВ

Специальность: патрология

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата богословия

Сергиев Посад

2016

Работа выполнена на кафедре Богословия Московской Духовной Академии

Научный руководитель: доктор церковной истории,

профессор Сидоров Алексей Иванович

Официальные оппоненты: Кандидат богословия, профессор КДА епископ Ирпенский Климент (Вечеря),

Доктор богословия, профессор архимандрит Платон (Игумнов).

Защита состоится «17» ноября 2016 г. в 16 часов 30 минут на заседании диссертационного совета в Московской Духовной Академии по адресу: 141300, Московская обл., г. Сергиев Посад, Лавра, Академия, малый актовый зал.

С диссертацией можно ознакомиться в секретариате Ученого Совета.

Автореферат разослан «____» __________ 2016 г.

Ученый секретарь игумен Адриан (Пашин)

Общая характеристика диссертации

Смирение – одна из центральных христианских добродетелей. Оно занимает особое место в ряду добродетелей. По святоотеческому учению, смирение является качеством, без которого ни одна другая добродетель не может быть приобретена подвижником. По образу Аввы Дорофея, смирение представляет из себя «известь», связующую различные кирпичики в доме добродетелей¹. Одного смирения, помимо других дел, достаточно для спасения, тогда как без смирения, при наличии даже множества добрых дел, спасение невозможно². Смирение способно преодолеть все сети вражеских искушений. Более того, смиренный даже не заметит этих сетей³. Наконец, одно из важных качеств смирения, о котором говорят многие святые отцы, – его недоступность для иноверного, нехристианина⁴.

Конечно, с точки зрения церковного Предания, любая добродетель в совершенном выражении достигается только во Христе, благодатью Святого Духа, и в полноте недостижима иноверным. Любовь, милосердие, терпение, воздержание – все это приобретает верный образ и подлинный смысл только в христианстве. Вне христианства рассеяны лишь семена Логоса, тогда как сам Логос присутствует только в основанной Им Святой Церкви.

Однако смирению в этом смысле принадлежит некая особая роль. Непостижимость для неверного именно этой добродетели, причем непостижимость не только «в полноте», но непостижимость принципиальную особенно подчеркивали многие Святые Отцы. А наиболее ярким проявлением и, видимо, основной причиной подобной непостижимости является то, что эта добродетель недоступна разумению дьявола. Если другим добродетелям он пытается подражать, искажая их смысл и существо, то смирению он подражать не способен, как чему-то совершенно для него непонятному⁵.

Все это указывает на какой-то совершенно особенный, таинственный характер этой добродетели, а также на ее ни с чем не сравнимое значение в деле спасения.

Однако христианин, желающий понять сущность христианского смирения, и тем более, приобрести эту важнейшую добродетель, помимо трудности этого аскетического делания, может также столкнуться с некоторыми недоумениями. Во-первых, слова о смирении – и часто очень похожие на православное учение – он нередко может встретить у представителей иных конфессий и даже иных религий. Во-вторых, он может встретить у церковных писателей высказывания, противоположные изложенному: слова об известности смирения, в той или иной степени, нехристианским авторам⁶. Аналогичным образом он нередко может встретить качества, похожие на смирение, у представителей иных конфессий, религий, у вовсе безрелигиозных людей.

В этом случае перед христианином встает вопрос: в каком смысле и в какой степени смирение недоступно для понимания нехристиан и неприступно для искажений дьявола? Можем ли мы найти элементы смирения (или, может быть, эту добродетель в полноте) у нехристианских авторов? В чем уникальность смирения не только на фоне других учений, но даже на фоне других христианских добродетелей – уникальность как добродетели, особенно недоступной для иноверных?

В пользу чисто христианской принадлежности этой добродетели как будто говорит то, что в течение нескольких последних веков, по мере отхода Европы и России от христианства, качество смирения было довольно непопулярно. На Западе она критиковалась по нескольким направлениям. Уже Д. Юм называл смирение бесполезной «монашьей добродетелью». К. Маркс считал проповедь смирения средством угнетения бедных со стороны богатых. Ницше считал смирение просто лукавством, некоей ложью слабого и угнетенного, мечтающего о силе – суррогатом, мешающим человеку на пути к истинному величию. В современной западной литературе смирение критикуется со стороны феминистического богословия, утверждающего, что эта добродетель необходима только мужчине, тогда как женщине она мешает в ее борьбе за независимость; со стороны модернизма и постмодернизма, по сути, повторяющих в отношении смирения позицию Ницше и других критиков прежних веков¹. Доходит до того, что даже некоторые христианские авторы ратуют за замену слова смирение, которое, по их мнению, «настолько загружено негативными коннотациями, что кажется безнадежным»².

Советские авторы повторяли концепцию Маркса, согласно которой христианская мораль вообще и концепция смирения в частности уводила имущественно угнетенных людей от истинного пути борьбы за освобождение в сторону мнимого внутреннего освобождения путем построения иллюзий о собственном величии в будущей жизни и мнимого духовного величия в настоящей³.

Эта постепенная утрата смирения европейским и российским обществом отражалась даже на чисто филологическом уровне.

Если в дореволюционном словаре Даля содержался целый комплекс значений слова смирение: от укрощения диких животных, до «смирение – Богу угождение»⁴, то современные словари нередко дают только первое из этих значений, отсылая к глаголу смирять и толкуя его: «укрощать, подавлять, делать покорным». Иногда могут еще звучать такие толкования, как «смирять свою гордость, высокомерие» – но лишь среди последних, второстепенных значений – и уж конечно, вне всякого религиозного контекста⁵.

В иных языках можно увидеть сходную картину. Так, в Оксфордском словаре 1639 г. смирение называется «низким мнением о себе, вследствие верного осознания величия Божия». В словаре 1757. г. приводится уже определение Д. Юма: «недовольство собой, вследствие неких дефектов или немощей»⁶.

Все это могло наводить христианина на печальные мысли о происходящей дехристианизации общества, которое сопровождается утратой одной из важнейших христианских добродетелей.

Однако в настоящий момент ситуация существенно отличается от описанной, причем перемены начались совсем недавно. В последние два-три десятилетия в самых разных сферах жизни можно наблюдать обильное возрождение интереса к смирению. На теологических, философских факультетах Запада пишутся многочисленные научные работы на эту тему. О необходимости некоего смирения говорят политики, психологи и даже коммерческие деятели, не говоря о религиозных проповедниках различных конфессий и религий¹. На англоязычном направлении популярного ресурса Wikipedia добродетель смирения описывается как неотъемлемая принадлежность самых разных религий – и описывается с точки зрения нескольких из них². На портале Youtube можно встретить протестантских, мусульманских, кришнаитских проповедников смирения³. «Если смирение и было когда-либо отвергнутой добродетелью в западном дискурсе, – пишет один из современных исследователей этой темы, – мы повсюду можем увидеть признаки того, что эта добродетель переживает бурное возвращение (roaring come back)»⁴.

Эта новая популярность и «синкретичность» смирения отражается и на уровне языка. Современный Оксфордский словарь английского языка, в отличие от словарей прошлых лет, дает весь спектр значений этого слова в разные эпохи: как теоцентрические, так и секулярные; как с положительной, так и с отрицательной окраской⁵.

Исходя из этого, представляется, что в настоящее время как в науке, так и в общественной жизни, сомнения в добродетельности смирения не так уж значительны. Гораздо большим сомнениям подвергается исключительно христианское происхождение и принадлежность этой добродетели. Это вполне вписывается в характер эпохи: не столько Богоборческой, сколько «богоприимной». Люди сейчас не отвергают Бога, а принимают любых «богов». Сейчас не так сложно защитить христианское смирение от критики, сложнее защитить его от многочисленных современных интерпретаций, которые могут проникать и внутрь церковной ограды. Некоторые авторы доходят до утверждения, что христианское смирение – пример смирения ошибочного, тогда как подлинное смирение только подлежит определению⁶.

В связи с этим, наиболее значимой задачей сейчас представляется очищение понятия смирения от примесей, выявление точного значения смирения по христианскому учению – в отличие от учений нехристианских.

Как представляется, наибольшую актуальность имеет сравнение христианского учения о смирении с античным пониманием этой добродетели. Во-первых, новозаветная и святоотеческая «смиренная» терминология сложилась именно в греческом языке, на базе античных понятий, коренным образом изменив их первоначальное значение. Во-вторых, христианское богооткровенное учение столкнулось, прежде всего, именно с грекоязычным миром Римской империи, и вся ранняя патристика – область диалога, полемики, убеждения, просвещения именно грекоязычного мира. На примере терминологического и богословского сравнения понятий смирения дохристианской и христианской греческой письменности можно наиболее отчетливо увидеть сходства и различия нравственности христианского и нехристианского мира, что косвенно может характеризовать и современный христианский и нехристианский мир.

При таком анализе следует попытаться понять: каково античное учение о смирении; в чем его сходство и в чем отличие от христианского учения; в каком смысле смирение – уникально христианский феномен, а в каком – общее достояние различных религий и систем мировоззрения.

При этом отдельный интерес представляет вопрос о соотношении христианского новозаветного учения о смирении с соответствующим ветхозаветным понятием, которое также было известно античности через переводы Ветхого Завета.

Таким образом, цель исследования можно сформулировать следующим образом: анализируя понятие смирения в греческой античной письменности, Священном Писании и греческой патристике Ι-ΙΙΙ вв., оценить, как развивалось это понятие, какую новизну внесло в него восприятие богооткровенной ветхозаветной религии, а затем – христианской веры.

Задачами исследования являются:

• 
  анализ употребления термина смирение в греческой античности, Священном Писании, греческой патристике Ι-ΙΙΙ вв.;
  

• 
  изучение нравственного учения о добродетелях, близких к понятию смирения, в те же периоды;
  

• 
  выявление, путем сравнительного анализа, новизны, которую вносил каждый последующий этап в данное духовно-нравственное понятие.
  

По  В.И. Вернадскому, наша планета и  Космос представляются ныне как единая система, в которой жизнь, живое  существо связывают в единое целое  процессы, протекающие на Земле с  процессами космического характера. Согласно его оценкам, на протяжении всей истории  Земли количество живого вещества в  биосфере было практически постоянным. Грандиозная картина обще планетарного развития включала в себя и появление  человека – носителя Разума, который  ускорил все процессы, развивающиеся  на планете. Он говорил, что воздействие  человека на природу растет столь  быстро, что он превратится в основную геологическую силу и должен будет  принять на себя ответственность  за будущее развитие природы. Биосфера перейдет однажды в ноосферу –  сферу Разума. Произойдет великое  объединение, в результате которого развитие планеты сделается направленным, направляемым силой Разума. Ноосфера – сфера Разума.

Сам термин «ноосфера» возник в 1926 г. в Париже во время обсуждения доклада В.И. Вернадского, где он излагал концепцию развития биосферы. Его предложил французский  исследователь Э. Леруа. Однозначное толкование этого термина отсутствует.

Ноосфера  – это новое, эволюционное состояние  биосферы, при котором разумная деятельность человека становится решающим фактором ее развития. Впервые В.И. Вернадский употребил этот термин в письме

Б. Личкову в 1936 г.: «Я принимаю идею Леруа о ноосфере. Он развил глубже мою биосферу. Ноосфера создалась в эпоху, когда человеческая мысль охватила биосферу и меняет все процессы по-новому, а в результате активная энергия биосферы увеличивается».

Публично  В.И. Вернадский употребил термин «ноосфера» в 1937 г. в докладе «О значении радиогеологии  для современной геологии», где  писал: «Ноосфера – последнее  из многих состояний эволюции биосферы в геологической истории –  состояние наших дней…. Сейчас мы переживаем новое геологическое эволюционное состояние биосферы, то есть мы входим в ноосферу». В этой же статье В.И. Вернадский показал, что факторами последней перестройки биосферы являются научная мысль и коллективный труд человечества, давно уже ставшего мощной геологической силой.

Рассмотренные предложения В.И. Вернадского позволяют  более обоснованно ответить на вопрос, что такое «ноосфера», поскольку  в них указан ряд конкретных условий, необходимых для ее становления  и существования. 

г. Барнаул

nadi-05@mail.ru

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ИНФОРМАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ ПРИ ФОРМИРОВАНИИ ИНФОРМАЦИОННОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ СТУДЕНТОВ МЕДИЦИНСКИХ ВУЗОВ

Abstract:

В статье идет речь об использовании информационных технологий при формировании информационной компетентности студентов в медицинских вузах.

Вхождение человека в эпоху информационного общества, глобальный характер процессов информатизации, невиданные темпы роста информационных и коммуникационных технологий — все эти факторы обусловили необходимость формирования особой компетентности — информационной компетентности личности. Информационная компетентность стала объектом пристального внимания, ведь колоссальный потенциал информационных ресурсов, хранящихся в библиотеках, архивах, зачастую остается невостребованным из-за низкой информационной культуры. Неумение правильно выразить свою информационную потребность, оперативно найти, проанализировать, извлечь необходимую информацию, представить ее рациональным способом — вот признаки недостаточности информационной компетентности.

Именно поэтому перед системой высшего образования встает сегодня новая проблема – подготовить будущих врачей и провизоров к самостоятельному принятию решений и ответственному действию, к жизни и профессиональной деятельности в высокоразвитой информационной среде, эффективному использованию ее возможностей и защите от негативных воздействий.

Обучение сегодня должно обеспечить формирование у студентов новых компетенции, знаний и умений, способов деятельности, которые им потребуются в новом информационном обществе, в том числе и для получения профессионального образования в условиях широкого использования современных информационных технологий обучения, а также нового целостного миропонимания и информационного мировоззрения. Очевидно, что в современных условиях информационная компетентность специалиста в большей степени определяет его профессиональную компетентность в целом.

В понятие информационной компетентности вкладывается комплексное умение самостоятельно искать, отбирать нужную информацию, анализировать, организовывать, представлять, передавать ее; моделировать и проектировать объекты и процессы, реализовывать проекты, в том числе в сфере индивидуальной и групповой деятельности [2].

А одной из учебной дисциплиной способной обеспечить полноценную подготовку личности к жизни в информационном обществе является информатика. При изучении курса информатики студенты сталкиваются с противоречиями между новыми учебными задачами и прежними знаниями и умениями, стимулирующими их преодолеть это противоречие, при чем они попадают в позицию исследователя, первооткрывателя. Что позволяет им выявлять и формулировать проблемы, а так же находить (самостоятельно или при помощи преподавателя) способы их решения, применять полученные знания на практике, проводить рефлексию и самостоятельно оценивать свою деятельность (причем стремиться к объективной и критической оценке). В результате учебной деятельности студенты приобретают навыки, необходимые каждому специалисту: умение самостоятельно приобретать знания и умения организовывать познавательную деятельность как свою, так и других людей, используя возможности своей информационной компетентности.

Обучение в современном медицинском вузе предъявляет к студенту очень высокие требования: запоминание очень больших объёмов разносторонней информации в условиях дефицита времени, в том числе справочных данных, овладение специальными умениями и навыками. В этом ему могут помочь информационные технологии, а так же правильная организация педагогом его учебной деятельности с учетом индивидуальных способностей и возможностей.

В медицинских вузах высока потребность в компьютерном моделировании, т.к. необходимо визуальное представление динамических процессов или явлений, происходящих в человеческом организме, которые затруднительно или невозможно воспроизвести. Например, наглядно продемонстрировать процессы, протекающие в организме человека; заболевания людей, случаи которых на практике очень редки; образование сложных химических соединений, биологических процессов и т.д. Компьютерные модели позволяют моделировать лабораторные эксперименты, воображаемые и реальные жизненные ситуации. В моделирующих программах возможно широкое использование интерактивной графики, дающей возможность не только наблюдать особенности изучаемого процесса, но и исследовать влияние меняющихся параметров на полученные результаты.

Отличительной чертой применения информационных технологий в процессе обучения является разнообразие форм представления информации: красочные иллюстрации, наглядные графики и таблицы, тексты, диаграммы, аудио- и видеофрагменты, а также их гармоничное сочетание. Применение графических иллюстраций позволяет на новом уровне передавать информацию обучаемому и улучшать её понимание. Учебные программные продукты, использующие графику, способствуют развитию образного мышления, интуиции. Поэтому существенно обогащается процесс обучения, позволяющий расширять кругозор, повысить качество знаний. Образование, полученное наряду с использованием традиционных методов обучения, активизирующих отношение студентов к изучаемому материалу, способствующих их творческой познавательной деятельности, развитию самостоятельности и инициативы и информационных технологий, гораздо более объемно, оно дает возможность лучше понять суть какого-либо явления [1].

Таким образом, широкое применение компьютерных технологии в современном медицинском образовании, позволяет повысить эффективность и результативность обучения будущих врачей и провизоров. Универсальные программные продукты, использование моделирующих программ, базы данных с медицинской информацией, ресурсы Интернет позволяют поднять медицинское образование на качественно новый уровень и подготовить специалистов, способных к самостоятельному принятию решений и ответственному действию, к жизни и профессиональной деятельности в высокоразвитой информационной среде, эффективному использованию ее возможностей.

Библиографический список

1. 
   Захарова И.Г. Информационные технологии в образовании: Учебное пособие для студентов высш. пед. учеб. Заведений. М.: Академия, 2005. –С. 10-58.
   

2. 
   Ларионова О. Компетентность — основа контекстного обучения // Высшее образование в России. 2005. №10.- С. 119.
   

Е.Н. Шульга

Пол Фейерабенд писал: “Не существует идеи, сколь бы устаревшей и абсурдной она ни была, которая не способна улучшить наше познание. Вся история мышления конденсируется в науке и используется для улучшения каждой отдельной теории”[1]. Оптимизм приведенного тезиса привлекателен с точки зрения философа, для которого отдельные результаты научных исследований приобретают познавательную ценность лишь при условии их духовной значимости. Для такого философа важно уяснить следующее: являются ли духовно значимыми результаты научного знания, а также отвечает ли полученное знание на самые животрепещущие вопросы бытия, такие, например, как: кто мы? откуда мы? для чего приходим в этот мир?

Философия очертила область своих исследований вполне определенно и весьма емко: Природа, Человек, Общество. Поставив человека в центр познания, философия стремится конкретизировать эти вопросы, уточняя, сопоставляя их, обращаясь то к познанию сущности человеческой природы, то к его происхождению, наконец, к осмыслению самого процесса познания. Таким образом, сущность, происхождение и смысл — вот что важно в конечном итоге постичь философски мыслящему человеку, обращается ли он с этими вопросами к миру, к природе, к самому себе или ищет ответы на них во всем многообразии культурно–исторической данности: в религии, философии, науке, искусстве; и это вечные вопросы как для человека, так и для всего человеческого рода, пока он существует на Земле.

Жизнь с позиции отдельного человека всегда связана с решением задачи выживания. Но что является условием выживания в настоящее время для нас? Философский смысл такой постановки вопроса, при всей его кажущейся на первый взгляд банальности, представляется вполне актуальным и уместным. Более того, он обнаруживает себя самым неожиданным образом. Например, Альберт Камю считал, что единственный серьезный философский вопрос — это вопрос о самоубийстве. Обескураживающая парадоксальность такого утверждения отпадет сама собой, если мы соотнесем его с Гамлетовским “Быть или не быть…”, где психологизм проблемы доведен до крайней болевой точки понимания жизни как ее пресечения, вольного или невольного.

Однако в строгом философском смысле, также, впрочем, как и с позиции конкретной науки, изучающей жизнь в самом ее непосредственном, биологическом аспекте проявлений, — такая постановка вопроса абсурдна, нелепа. Для философии — потому, что весь комплекс проблем жизни подразумевает еще и нравственные, этические перспективы видения: несет в себе критерий добра и зла и, в идеале, — идею “не причинения зла” в качестве некой сверхзадачи, провозглашающей человеческую жизнь, человеческую личность как безусловную ценность, и природную, и духовную. Для биолога же постановка проблемы самоубийства не характерна уже в силу того, что биолог касается в своих исследованиях, прежде всего, вопросов самой природной сущности жизни, изучает ли он конкретно физиологию, или предлагает новые гипотезы или модели биологической эволюции в целом.

В своей обращенности к человеку, цели и задачи философского исследования, направленные на познание сущности, происхождения и смысла человеческой жизни, смыкаются с задачами биологического цикла научных дисциплин. Подтверждение этой мысли мы находим у известного социобиолога Э.Уилсона, который придерживается того мнения, что “даже самые простые утверждения биологии должны быть объяснены этикой и этическими философами, если не эпистемологией и эпистемологами”[2].

Здесь стоит несколько более подробно остановиться на характеристике ситуации, сложившейся в современном научном знании. Своеобразие этой ситуации обнаруживается при анализе взаимодействия, взаимопроникновения философского и конкретнонаучного знания. Внутри последнего все чаще возникают проблемы, содержание, смысл и значение которых непосредственно примыкает к уровню философски значимых. Прежде всего, эту тенденцию отражает факт возникновения так называемых глобальных проблем современности, где проблема “выживания” подразумевает философскую степень понимания всего широкого комплекса задач, в какие бы частнонаучные или междисциплинарные исследовательские программы она ни была бы включена.

Высокий философский уровень заданности этого рода проблем не следует истолковывать таким образом, будто философия “отбирает” те или иные проблемы у конкретных наук, включая их в предметную область собственных исследований. Конечно, можно придерживаться позиции, согласно которой предметом философского анализа может быть “все, что угодно”. Но даже для тех, кто разделяет подобную точку зрения на предмет философии, не лишним будет напомнить, что философия не претендует, да и не может претендовать на решение всех тех вопросов, о которых берется рассуждать. Философия, размышляя о тех или иных частных проблемах, не выводит конкретный, скажем, естественнонаучный результат из содержания своих собственных положений, понятий и принципов. Философия лишь опосредует научное знание, соотнося результаты и достижения наук, сопоставляя различные аспекты той или иной конкретной проблемы, выводя ее, если, конечно, для этого есть достаточно полное и аргументированное основание, на междисциплинарный или, наконец, на общенаучный уровень исследований. Такой взгляд на роль философии в решении конкретнонаучной или даже практической задачи, не противоречит ее основным методологическим принципам, в частности, согласуется с требованием всесторонности рассмотрения проблемы, исследования ее во всех возможных аспектах.

Другая тенденция, характерная для современного состояния научных исследований в целом, отражает факт, не столько связанный с выходом конкретнонаучных проблем на философский уровень их объяснения, сколько с возникновением собственных внутринаучных проблем. Хотя формулируются такие проблемы непосредственно в недрах самой философии, решение их часто не представляется полным и всеохватывающим без привлечения результатов других дисциплин, особенно тех, чей научный аппарат уже не ограничивается эмпирическим содержанием знания, но, напротив, само это знание приобретает статус теоретического. Именно с выходом знания на теоретический уровень связывается возможность включения его в арсенал философского исследования проблемы. Оказывается при этом, что решение собственно философских проблем обусловлено высоким теоретическим уровнем освещения этих проблем, а также того или иного их аспекта внутри теории или даже внутри концепции.

Такова, в общих чертах, взаимодополняющая, встречная и двуединая направленность развития научного (теоретического) и собственно философского знания.

Нам еще предстоит ответить на вопрос о месте эволюционной эпистемологии в системе современного научного знания. Однако уже сейчас, исходя из предложенной характеристики современных тенденций развития знания можно предположить, что какая–то из этих тенденций развития философского и конкретнонаучного знания не обойдет и эволюционную эпистемологию. Скорее всего, для современной эволюционной эпистемологии будет характерен поиск тех основополагающих начал — частнонаучного, общенаучного и философского содержания, которые позволят сформулировать широкую комплексную программу эволюционно–эпистемологического направления исследований.

Естественнонаучные — “эволюционные” и философские — “эпистемологические” концепции должны будут не просто дополнять друг друга, ограничиваясь взаимными ссылками на достижения каждой конкретной из них, но синтезировать наиболее прогрессивные результаты в направлении создания принципиально новой концепции. Формулировать новую эволюционно–эпистемологическую концептуальную позицию следует с освещения, казалось бы, старых, уже известных эволюционных вопросов. Это необходимо для того, чтобы выявить, уточнить и определить предметную область “эволюционной эпистемологии”, а значит, в конечном итоге, с новых концептуальных позиций объяснить возникновение всего того круга вопросов, которые неизбежно сопутствуют научному и философскому поиску ответов на вопросы происхождения, сущности и смысла бытия.

Безусловно, эта задача — не одномоментная. Возможно даже, что для ее осуществления понадобится принципиально новая научная парадигма. Однако приблизиться к обоснованию таковой можно уже сейчас, при рассмотрении специфики организации знания вокруг данной проблематики и, как это ни покажется тривиальным, начать следует с постижения смысла и содержания этого нового научного направления.

Действительно, уже в самом названии — “эволюционная эпистемология” — кроется некий смысловой намек на основные содержательные параметры проблемы. И хотя само название не лишено некоторой метафоричности, ясно, что за фактом признания эволюции должна стоять широкая исследовательская программа, которая нуждается в концептуальном философском обосновании.

Пол Фейерабенд остроумно заметил, что “для объективного познания необходимо разнообразие мнений и метод, поощряющий такое разнообразие”[3]. В связи с этим перед философией стоит первоочередная задача не только предложить обоснованный и широко аргументированный подход или принцип, который позволит как–то более определенно очертить предметную область современной эволюционной эпистемологии и при этом совместить, казалось бы, несовместимое — по возможности “разнообразить мнения”, так или иначе сопряженные с выявлением всего разнообразия аспектов внутри данной научной проблематики.

Отметим также, что в деле философского обоснования нового знания весьма перспективным представляется использование принципа адекватности метода характеру и специфике исследуемого объекта. И коль скоро речь идет об объекте эволюционной эпистемологии, нельзя оставить без внимания содержательные характеристики ее составляющих. Кроме того, формулирование концептуальной исследовательской программы невозможно без определения и конкретизации тех задач, которые так или иначе возникают и еще будут формироваться по мере развертывания эволюционной эпистемологии как целостного междисциплинарного направления. На первых, предварительных этапах формулирования концептуальной исследовательской программы такая конкретизация может начаться с перечисления всех известных аспектов, которые уже обсуждаются эволюционной эпистемологией и которые помогают наметить контуры этой новой программы, опосредуя, в конечном итоге, формулирование новой эволюционно–эпистемологической парадигмы.

Прежде всего, эта философско—методологическая установка имеет отношение к констатации факта эволюции в связи с проблемой адекватности основополагающих понятий и принципов биологической эволюции применительно к эпистемологии. Здесь речь идет не только об использовании понятийного аппарата биологической эволюционной теории, например, теории Ч.Дарвина, но также о возможности глубинного раскрытия содержания “биологических смыслов” и их экстраполяции на природный, по своей сути, процесс приобретения, накопления и передачи информации.

Такой поворот в исследовании представляется вполне адекватным самой истории формирования эволюционной эпистемологии. Вместе с тем, он отвечает запросам философского уровня исследований. По отношению к конкретной, эволюционно–эпистемологической сфере знания философия выполняет эвристическую, в первую очередь, пропедевтическую функцию. Наконец, в более широком контексте, философская оценка места эволюционной эпистемологии примыкает к общечеловеческой, гуманистически оправданной задаче поиска ответа на вопрос: кто мы?

Обратимся, однако, к тому, что обычно именуют историей вопроса. Так, интегративный смысл понятия “эволюция” должен быть используем в качестве сквозного понятия, а также совершенно определенного принципа исследования применительно ко всему комплексу аспектов современной эволюционной эпистемологии. В таком случае, ответы на вопрос “кто мы?” или “откуда мы?”, при всей видимой широте и гипотетичности , сужаются до интерпретации их в контексте собственно биологической эволюции, возвращая нас к теоретическим истокам вопроса, в частности, к учению Ч.Дарвина.

Величайшей заслугой Дарвина было доказательство того, что мир и все его живые сообщества развиваются через естественный отбор. Другими словами, естественному отбору предшествует совокупность природных условий, преобразующих и организующих среду в направлении жизни. Природные факторы способствуют возникновению живых организмов и их различных сообществ, видовое разнообразие которых обусловлено естественным отбором. Поэтому основной закон жизни, сформулированный Дарвином, может быть передан следующим образом: чем больше организмов рождается и умирает, т.е. имеет возможность развиться и “победить” в борьбе за существование, тем больше шансов у них для сохранения.

Современная экологическая наука идет дальше. Она утверждает закон многообразия форм жизни как одно из условий сохранения целостности эволюционно сформировавшейся биосферы. Не так ли обстоит дело и с научными теориями (или гипотезами), наличие многообразия которых укрепляет теоретическую базу науки, стимулирует развитие той или иной научной дисциплины. При достаточном количестве времени, когда организмы успевают развиться и “победить” в борьбе за существование, такой процесс, на своем единичном уровне, повторяет эволюционный процесс глобального масштаба, который приводит к совершенствованию организмов и выработке механизмов адаптации их к среде обитания, к коадаптации. В борьбе за существование “побеждают”, выживают и коэволюционируют только те виды, которые наиболее приспособлены к условиям среды.

Современная интерпретация “биологического смысла” эволюции сопряжена с указанием на необратимый характер процесса, который ведет к усложнению, дифференциации и повышению уровня организации. Допускается также и так называемая фиксированная форма эволюции, при которой наблюдается сохранение общего уровня организации. Наконец, эволюцию рассматривают лишь как определенное количественное изменение, которое закономерно может привести к качественному изменению.

Для целей нашего исследования важно определить значение эволюции, эволюционных идей и концепций для эпистемологии. И здесь стоит привести уже имеющиеся оценки в отношении возможностей эволюционной позиции. Так, давая характеристику идеям биологической эволюции применительно к эпистемологии, Майкл Рьюз отмечает, что “эти идеи еще не были сами по себе сформулированы в удобной по тому времени религиозной форме, однако они способствовали доверию к ним людей, укрепляя веру в то, что Мудрый Отец стоит позади универсума, неустанно повторяя свою работу и гарантируя при этом, что его самое любимое творение — человек — наделен привилегией проникать в истинный смысл реальности”[4]. И когда христианство, с его основополагающей идеей Творца уже не могло удовлетворить запросам исследователей в деле поиска истины, тогда, вероятно, и возникла насущная потребность в развитии науки, с которой были связаны самые благородные устремления. “Широкий интерес к дарвиновской теории эволюции, — пишет Майкл Рьюз, — способствовал возникновению и формированию целого направления, научной школы, которая пыталась найти в рамках эволюционного мышления ключ к объяснению роста, развития и сохранения человеческого понимания”[5].

Следует отметить, что были как явные, так и неявные предшественники такого понимания эволюционной эпистемологии еще в XIX веке. Среди них К.Линней, который поместил человека среди приматов в предложенной им иерархической системе мира; Ш.Бонне, выдвинувший идею трансформизма, рассуждая о возможности преобразования одних форм в другие; Ламарк — создатель первой эволюционной концепции, которая хотя и не объясняла эволюцию с точки зрения ее движущих сил, все же имела совершенно определенный и законченный образ; сюда же можно отнести концепцию геологического эволюционизма Ч.Лайеля и т.д. Одним словом, с полной определенностью можно утверждать, что к середине XIX века эволюционизм как определенный взгляд на развитие был принят практически всеми. Например, характеризуя некоторых из приверженцев эволюционизма, Д.Кэмпбелл писал: “Герберт Спенсер был основным глашатаем этой школы. Хотя он с энтузиазмом воспринял дарвиновскую теорию отбора, он был энергичным эволюционистом до того, как прочел книгу Дарвина. Однако в его идеях продолжали преобладать два додарвиновских подхода. Первый был связан с проблемой эмбрионального развития. Второй — с теорией Ламарка, в которой ум животного представлялся пассивным отражением окружающей реальности. Спенсеровская эволюционная эпистемология стала доминировать около 1890 года. Позитивным вкладом Спенсера было подчеркивание той идеи, что познание развивается вместе с другими аспектами жизни. Но Спенсер упускал из виду, что знание при этом остается неизбежно несовершенным, и имеет приблизительный характер на каждой ступени эволюции”[6].

Отмеченный Кэмпбеллом позитивный характер спенсеровского взгляда на эволюцию интересен как для рассмотрения истории вопроса, так и для нужд современной эволюционной эпистемологии. Идея Спенсера о том, “что познание развивается вместе с другими аспектами жизни”[7], выводит проблематику за узкие рамки описания собственно биологического аспекта эволюции. Для эпистемологии же важно не только признание эволюции как таковой, но также признание возможности перенесения присущего ей “биологического смысла” на содержание знания и на процесс осуществления познания в целом.

В дополнение к сказанному, следует уточнить саму сущность спенсеровской эволюционной позиции. Дело в том, что по отношению к теории познания он развивал концепцию трансформированного реализма, согласно которой наши ощущения не похожи на воспринимаемые нами предметы. Однако каждому изменению предмета соответствует определенное изменение структуры ощущений и восприятий. Наряду с явным “параллелизмом”, Спенсер обнаруживает также в своем учении соединение эмпиризма и априоризма, признавая априорное (самоочевидное), физиологически закрепленным в опыте бесчисленных поколений предков. Другими словами, то, что априорно для личности, апостериорно для всего человеческого рода.

Кроме того, Спенсер разделял мир на познаваемый и недоступный познанию[8]. Эти ограничения касались возможностей человеческого познания вообще. Поэтому–то и эволюционная позиция Спенсера отражала представления об однонаправленном, “линейном” процессе развертывания познания, задача которого ограничивалась бесконечным описанием наблюдаемых фактов, без объяснения механизмов развития. Все это явилось следствием убежденности Спенсера в их принципиальной непознаваемости.

Натурализм в истолковании процесса познания, а также редукционизм, сводящий общественные закономерности к биологическим, делали открытыми для критики, уязвимыми эволюционные концепции подобного толка. Между тем признание эволюции как факта, выработало внутри философской и научно–теоретической мысли определенный эволюционный стиль мышления, ставший впоследствии весьма успешно действующим не только в такого рода проблемах, как обоснование роста, развития и сохранения знания, но также и в более широком контексте “биологического смысла”, который распространился на такие глобально–эволюционные проблемы, как проблема обоснования и объяснения условий перехода от неживого к живому; как проблема описания возникновения порядка из хаоса; как проблема коэволюции (т.е. согласованного совместного протекания развития природного и социального) и познание условий их соразвития. Наконец, благодаря эволюционному подходу стало возможным построение современной концепции глобального эволюционизма, где эволюция предстает как единый, необратимый глобально–эволюционный процесс, описываемый в микро– и макроветвях эволюции, гипотетически приложимый к процессам, происходящим во Вселенной.

Итак, значение эволюционного взгляда на мир и процессы, происходящие в нем, просто неоценимо. Это иллюстрирует нам даже такое краткое их перечисление. Вместе с тем, его перспективы еще до конца себя не исчерпали. Поэтому вполне уместным и своевременным будет следующий вывод.

Признание факта эволюции сделало возможным эволюционный стиль мышления. Общенаучный смысл эволюционного стиля мышления в его обращенности к развивающимся объектам самой различной природы позволили квалифицировать его как универсальный общенаучный подход. Философские параметры действенности эволюционного подхода могут быть обозначены понятиями “природа”, “человек”, “общество”. Будучи сфокусированным на человеке, эволюционный подход помогает выработать и обосновать критерии исследования, наиболее адекватные познанию биосоциальной сущности человека. Между тем человек, со всеми его биологическими, психическими и культурно–познавательными особенностями предстает уже не только как уникальный “развивающийся объект”, но как результат и следствие коэволюции. Поэтому познание условий и механизмов коэволюции человека следует конкретизировать как проблему объяснения условий согласованного развития биологического и интеллектуального.

Необходимо подчеркнуть, что в отношении поставленной выше задачи имеются определенные результаты. Например, признается тот факт, что познание, а значит, интеллект человека, развивается вместе с другими аспектами жизни. Более того, некоторые современные социобиологи выдвигают гипотезы, приближающие их к признанию геннокультурных факторов эволюции. Такую позицию мы обнаруживаем в трудах Э.Уилсона, Ч.Ламсдена, М.Рьюза и др. Например, видный испанский биоэволюционист Франциск Дж.Айала, разделяющий эту точку зрения, пишет: “Этическое поведение коренится в биологическом складе человека. Я полагаю также, что этическое поведение не возникло как само по себе адаптивное приспособление, но, скорее, было побочным продуктом эволюции высших интеллектуальных способностей”[9].

Таким образом, эволюционный подход обнаруживает тенденцию к преобразованию его в новое научное направление, в данном конкретном случае — в эволюционную этику.

Признание факта геннокультурной передачи знания значительно расширяет задачи эволюционно–эпистемологического направления исследований. Как справедливо отмечает И.П.Меркулов, “…биологическая теория эволюции когнитивных способностей действительно может объяснить биологические предпосылки человеческого познания, но достаточна ли она для того, чтобы описать и реконструировать особые пути развития знания от примитивных картин мира доисторических людей до утопических моделей современной науки?”[10].

Осторожность, с которой подходит философ к оценке существующих концепций современной эволюционной эпистемологии, вполне понятна. Она может объясняться тем материалистическим пониманием мира, для которого традиционно сомнение в том, а как, собственно, возможно соединение, казалось бы, несоединимого. В данном случае речь идет не столько об объединении понятий “ген” и “культура”, сколько о допустимости самого предположения неких геннокультурных факторов в качестве факторов эволюции. С другой стороны, всегда имеется опасность расширительного толкования любой новой концепции, особенно той, положения которой могут склонять к известной доле универсализма, а значит, в конечном счете, обладать соблазном абсолютизировать их.

Возвращаясь к тем проблемам, которые выдвигает эволюционная эпистемология в связи с ее обращенностью на вопросы о путях и механизмах осуществления генетической и культурной эволюции или, в нашем контексте, – коэволюции биогенетического и познавательного, не лишним будет подчеркнуть поисковый характер этого направления исследований и, зачастую, гипотетический уровень данного знания. Уместно также отметить, что остается все еще открытым вопрос предметной определенности самой эволюционной эпистемологии. Поэтому перед философией встает задача обоснования научного статуса эволюционной эпистемологии.

Размышляя об особенностях формирования эволюционной эпистемологии, мы исходили, в первую очередь, из собственно “эволюционного”, фундаментального характера всей проблематики. Между тем, не менее важной теоретико–познавательной составляющей предметной области современной эволюционной эпистемологии является сфера “знания”. Иначе говоря, область всего того многообразия аспектов биогенетического, психологического и когнитивного свойства и характера проблем, которые сопровождают процесс рассмотрения “эпистемологического смысла” в широком контексте человеческого понимания. Общечеловеческий смысл проблем эпистемологии примыкает к задаче поиска ответов на вопросы, типа: “для чего мы приходим в этот мир?”. Собственно говоря, “эпистемологический смысл” эволюционного направления мышления дает ключ к объяснению роста, развития и сохранения человеческого понимания в целом.

Приверженцы такого направления мышления пытаются проводить твердую аналогию между эволюцией организмов и ростом человеческого знания, в частности, научного знания. Они доказывают, что причина успеха научного знания кроется в некотором механизме, аналогичном естественному отбору, и идут еще дальше, заявляя, что подобно тому, как живые организмы вынуждены испытывать свои способности в борьбе за существование, так и любые идеи, концепции или теории должны выявлять и обнаруживать свою ценность в сравнении с другими идеями в постоянной интеллектуальной “борьбе” за существование[11]. Только те идеи, концепции и теории приобщаются к духовным ценностям, которые “выживают” в такой борьбе. Даже в тех случаях, когда идея опровергается или предается забвению как устаревшая или, напротив, как преждевременная, уступая место иной, разделяемой большинством ученых, — все же в этом случае любая познавательно ценная идея или концепция оказывается приобщенной к духовному багажу, если не всего человечества, то, по крайней мере, входит в состав духовного достояния отдельного народа.

Одним из способов научного исследования, для которого характерен взгляд на научное познание как на “борьбу идей” и “естественный отбор”, — такой способ следует квалифицировать как особый метод “доказательства по аналогии”. Надо заметить, что им пользуются многие, если не все эволюционные эпистемологи. Между тем тот же Майкл Рьюз, в уже приводимой здесь статье, посвященной проблемам эволюционной эпистемологии, указывает на ограниченные возможности использования этого метода по отношению к науке, выдвигая в качестве исчерпывающего аргумента почти афористичное суждение: “наука — лучшее доказательство”[12]. В чем–то этот афоризм М.Рьюза близок высказанному Тарским суждению, выведенному из анализа логического содержания объективной теории истины: “истина равна факту”. Оба этих ученых, в особенности Рьюз, приближаются к мысли о том, что предметная область той или иной науки развивается исходя из внутренних запросов самой науки, а не только в силу наличия каких бы то ни было конкурирующих между собой теорий или концепций. Для целей и задач эволюционной эпистемологии важно и то, и другое.

Таким образом, указания на ограниченные возможности метода рассуждения “по аналогии” не опровергают существование самой аналогии как одного из характерных способов человеческого мышления, а значит, способа осуществления познания. Метод аналогии, учитывая эти его особенности, следует рассматривать как определенный общеметодологический способ мышления, соответствующий определенному уровню развития интеллекта. Тем самым метод рассуждения по аналогии оказывается не только приобщенным непосредственно к обыденному уровню человеческого понимания и познания, но может рассматриваться также и как общенаучный принцип, позволяющий сопоставлять различные положения, концепции и теории. Особенно продуктивным метод рассуждения “по аналогии” оказывается в тех случаях, когда необходимо целостное видение, целостное освещение проблемы.

Следует признать, что многие видные мыслители — и философы, и естествоиспытатели — широко применяли принцип аналогии в своей исследовательской работе. Например, Карл Поппер использует понятие роста знания, доказывая, что этот процесс аналогичен тому, что происходит в растительном и животном мире. Опуская возможную дискуссию по этому вопросу, все же не лишним будет обратить внимание на то обстоятельство, что традиция рассуждения по аналогии не исчезла со временем. И если эволюционные эпистемологи, такие, например, как Томас Гексли или тот же Карл Поппер, допускали аналогию из теории биологической эволюции, то для современного естествознания, в частности, для концепции глобального эволюционизма, также, впрочем, как и для различных синергетических концепций, характерно обращение непосредственно к категории жизни. Причем сами эти концепции и теории в своем теоретико–познавательном аппарате широко используют метод рассуждений “по аналогии с жизнью”[13].

В самом широком синергетическом понимании жизнь предстает как непрерывный рост упорядоченной материи[14]. Экстраполируя такое понимание развития в целом непосредственно на процесс человеческого познания и понимания, в нашем конкретном случае, на то, что мы называем “эпистемологическим смыслом”, можно обнаружить следующую характерную тенденцию: научное знание группируется, упорядочивается вокруг конкретной проблемы. Такой “проблемный” взгляд на ход развития знания в целом не противоречит “росту” научного знания, который может осуществляться как за счет научно–теоретических, так и за счет собственно философских изысканий. Остается открытым вопрос: куда следует отнести эволюционную эпистемологию — оформится ли она со временем в относительно самостоятельную научную дисциплину или эволюционная эпистемология будет отнесена, скорее, к комплексным проблемным исследованиям. Тот или иной полученный ответ будет удовлетворять, в конечном итоге, задаче определения статуса эволюционной эпистемологии.

Мы склонны утверждать, что эволюционная эпистемология — это комплексное проблемное исследование, объединяющее в себе междисциплинарные аспекты проблем эпистемологии — естественнонаучного, общенаучного и философского плана. Проблемные “точки роста” эволюционной эпистемологии как нельзя точнее отражают тенденцию развития современного научного знания. Для него характерна постановка такого рода проблем, решения которых уже не может осуществляться в рамках той или иной науки или в узких границах теоретической заданности какой–то единственной теории.

Интересно отметить, что Карл Поппер рассматривает эпистемологию как теорию научного знания, относя все научное знание к тому, что он называет “третьим миром”. В “универсуме” или в “мире”, – считает Поппер, – следует различать, во–первых, мир физических объектов; во–вторых, мир состояния сознания, мыслительных (ментальных) состояний и, возможно, диспозиций к действию; в–третьих, мир объективного содержания мышления, прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведений искусства[15].

Содержание эпистемологии как теории научного знания составляют теоретические системы, научные проблемы и проблемные ситуации, а также сопутствующие им критические рассуждения. Эпистемология — это развивающееся знание, но “знание без того, кто знает”, “знание без познающего субъекта”[16]. Это утверждение Поппера не следует истолковывать таким образом, будто оно исключает эволюционный подход к предмету. Напротив, объективное содержание человеческого знания — это “третий мир”, в состав которого входит также и эпистемология со всем многообразием идей, концепций или проблем. В результате взаимодействия между ними и “третьим миром” происходит рост объективного знания, и Поппер подчеркивает то обстоятельство, “что существует тесная аналогия между ростом знания и биологическим ростом, то есть эволюцией растений и животных”[17].

Объективное знание обладает способностью быть постигнутым, то есть обладает “эпистемологическим смыслом”. Содержание объективного знания автономно. Мы настаиваем на признании факта автономности знания как условии, формирующим духовное поле непреходящих познавательных ценностей. Таковыми могут быть, например, автономные, предельно общие понятия, содержание которых выражается без привлечения прямых аналогий, но только исходя из них самих. Перечислим некоторые: “вера”, “Бог”, “сущность”, “единое”, “апейрон”, “атман”, “брахман”, “проявленное”, “скрытое” и т.д. Возникновению таких понятий соответствует выход на философский уровень познания, о чем бы при этом ни размышляли: о происхождении мира, о его первопричине, о первоначалах, о творении или, наконец, о том, откуда само “знание”. Здесь важно привести еще одно существенное для эпистемологии суждение, на котором настаивал Поппер. Он писал: “Автономия третьего мира и обратное воздействие третьего мира на второй и даже первый миры представляют собой один из самых важных факторов роста знания”[18]. Ясно, что Поппер имеет в виду как количественный, так и качественный рост знания, а это не может не привести к тому, что Т.Кун называл сменой парадигм науки.

Факторы роста знания опосредуют объективное содержание науки. При этом методы, обусловливающие этот рост, могут быть как собственные внутринаучные, так и общенаучные, приемлемые для различных уровней и типов знаний. В этом случае определением таких общих методов роста знания занимается методология науки, а также современная эволюционная эпистемология, поскольку уровень и характер ее собственных, внутрипроблемных исследований приближается к обоснованию общих для развития знания и человеческого познания факторов, в том числе, фундаментального уровня.

Среди современных эволюционных эпистемологов стоит вспомнить Эдварда Уилсона, который проводит мысль о том, что дарвиновская эволюционная теория релевантна к нашему пониманию процесса познания. Позиция Уилсона интересна также и с точки зрения выявления так называемых общих факторов развития познания. Для этой цели Уилсон вводит понятие “культурогена”, который содержит в себе своеобразный эпигенетический код, благодаря действию которого становится вообще возможным распознавание “эпистемологического смысла” любого вида знания, а значит, в конечном итоге, становится возможным определение специфически сходных или специфически отличных черт тех или иных теорий. Развивая эволюционно–эпистемологический взгляд на процесс осуществления знания, Уилсон и Ламсден идут еще дальше. Они вводят понятие “эпигенетических правил”, которые являются, по сути дела, биологическими конструкциями, делающими возможным как развитие человеческого интеллекта, так и просто способность человека к обучению.

Дальнейшее расширение знаний в эволюционной эпистемологии связано с поиском теоретических основ осуществления процесса познания, призванных, так сказать, улучшить человеческое познание, а значит, способствовать совершенствованию методов обучения и способов понимания. Сформулировать и построить концепцию эпистемологии относительно легко. Но создать действительно новую отрасль знания, такую, например, как эволюционная эпистемология — это превосходит индивидуальные силы и не конструируется искусственно. Здесь требуется не только целостное и эволюционное видение проблемы, но также, наряду с этим, объединение усилий различных областей знания – естественнонаучного и гуманитарного профиля. Возможно, потребуется начать обоснование современной эволюционной эпистемологии с философской постановки самой проблемы, вокруг которой организуется научный поиск многих или только совершенно определенных дисциплин. Вероятно, именно философии будет отведена не только свойственная ей пропедевтическая функция, но философия по отношению к эволюционной эпистемологии обернется своей эвристической стороной. Во всяком случае, уже сейчас для этого состояния развития эволюционной эпистемологии характерна нацеленность на преобразование всего многообразия эволюционно–эпистемологических наработок, результатом которых будет смена научной, собственно эпистемологической парадигмы. Эта новая преобразованная эпистемологическая парадигма связывается нами с биогенетическими основами сохранения и передачи информации, а также факторами “культурной эволюции” в самом широком ее понимании: как поиск факторов роста, сохранения, передачи и трансформации духовных ценностей, определяющих культурно–исторические и национальные особенности, а также формирующие специфические образы мира у разных народов Земли.

Список литературы

[1] Фейрабенд П. Против методологического принуждения // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С. 179.

[2] Wilson E.O. Sociobiology: The New Synthesis. Harward University Press, Cambridge. M. A. 1975. P. 1.

[3] Фейерабенд П. Избр. труды. С. 178.

[4] Ruse M. Evolutionary epistemology: can sociobiology help? // Sociobiology and Epistemology. Boston. 1985. P. 249–250.

[5] Ibid. P. 250.

[6] Campbell D.T. Evolutionary Epistemology // The Philosophy of Karl Popper. La Jolle Ilinois. 1974. P. 437.

[7] Ibid. P. 437.

[8] В этом смысле Спенсера можно отнести к последователям Канта, который разделял мир на познаваемые “явления” и недоступные познания “сущности” — “вещи в себе”.

[9] Ayala F.J. The Biological Rules of Morality // Biology and Philosophy. 1987. P. 241–242.

[10] Меркулов И.П. Эволюционная эпистемология: история и современные подходы(см. настоящий сборник).

[11] См.: Ruse M. Evolutionary epistemology. P. 251.

[12] Ibid. P. 253.

[13] Ibid. P. 253.

[14] См.: Карери Дж. Порядок и беспорядок в структуре материи. М., 1985. С. 218.

[15] См.: Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 439–440.

[16] Там же. С. 443.

[17] Там же. С. 446–447.

[18] Поппер К. Цит. соч. С. 455.

В обширной литературе по психотерапии указания на целесообразность применения психотерапевтических методов при органических заболеваниях нервной системы встречаются у В. М. Бехтерева (1954), Шильдера (Schilder P., 1938), а также в работах более позднего периода (Давиденков С. Н., 1956; Платонов К. И., 1962;

Карвасарский Б. Д., 1980; Яцков Л. П., 1981, и др.).

В связи с трансформацией клинической картины нейроинфекций все чаще встречаются такие формы поражений центральной нервной системы, которые при незначительной выраженности неврологических нарушений характеризуются, как правило, затяжным, многолетним течением и терапевтической резистентностью. В этих условиях нарушения корковой нейродинамики органическим процессом вторичная невротизация в качестве реакции личности на основное заболевание и сопутствующие психогении во многих случаях

становятся неизбежными спутниками органического патологического процесса. Широкое внедрение в клиническую практику электрофизиологических, контрастных рентгенологических исследований, компьютерной томографии и др. значительно облегчило диагностику стертых, невыраженных форм ряда органических заболеваний нервной системы. В связи с этим чаще, чем прежде, появляется возможность в каждом случае правильно оценить соотношение органического и невротического компонентов при данном заболевании и соответственно этому определить место сомато- и психотерапии в наиболее рациональном лечебно-восстановительном комплексе. Диагностические трудности, недооценка невропатологами методов клинико-психологического исследования нередко приводят к неправильной интерпретации нервно-психических нарушений при органических заболеваниях. Невротические синдромы, обусловленные психогенией, рассматриваются как проявления деструктивного процесса, вследствие чего возможна переоценка роли соматотерапии и игнорирование или недооценка методов психотерапии. Это тем более необходимо подчеркнуть, что, помимо лечебного значения, применение психотерапии в этих случаях оказывается полезным для дифференциально-диагностического отграничения органических поражений от нарушений, возникающих психогенно. Однако возможны и ошибки другого рода, когда при неврозоподобных дебютах органических поражений нервной системы (рассеянный склероз, опухоли головного мозга и др.) устранение психотерапевтическими приемами сопутствующих Функциональных нарушений приводит к запоздалой, несвоевременной диагностике.

Об эффективности гипнотерапии у хорошо поддающихся гипнозу больных, направленной на ослабление таких чисто органических проявлений, как парезы, параличи, дизартрия, интенционное дрожание, нарушения мышечного тонуса, фантомные боли и др., свидетельствуют исследования К. И. Платонова (1962), а в последние годы — и других авторов. Ссылаясь на собственные наблюдения, известный отечественный психотерапевт К. И. Платонов отмечал ослабление свежих и застарелых органических парезов и параличей различной этиологии под влиянием тренировочных упражнений по лечебной физкультуре, проводимых в состоянии гипнотического сна. При этом ускорялся процесс восстановления движений в пораженной конечности. На возможное нейрофизиологическое объяснение эффективности гипнотерапии при органических заболеваниях нервной системы указывал еще В. М. Бехтерев. В 1911 г. он писал, что “… при всяком органическом заболевании нервной системы имеются расстройства, обусловленные сопутствующими функциональными изменениями соседних или более удаленных участков нервной системы”, и что поэтому появляется возможность “некоторого влияния гипнотических внушений на нервные поражения органического происхождения”. На регресс не только субъективных жалоб, но и объективных неврологических симптомов при гипнотерапии больных с поражениями нервной системы травматического, сосудистого, инфекционного, токсического генеза указывал И. И. Шогам (1981). Автор полагал, что в этом случае психотерапевтическое воздействие реализуется через неспецифические структуры лимбикоретикулярного комплекса, влияющего на функциональное состояние нервной системы на разных ее уровнях опосредованно через речевые (второсигнальные) неокортикальные зоны. Подчеркивалась большая эффективность гипнотерапии при стволовых диэнцефальных формах органических заболеваний головного мозга. При очаговых поражениях мозга, сопровождающихся, например, спастическими гемипарезами, поданным автора, можно уменьшить их клинические проявления — несколько повысить мышечную силу, уменьшить тонус, восстановить в известной мере чувствительность и др. — в частности, путем мобилизации резервных компенсаторных возможностей со стороны неспецифических структур лимбикоретикулярного комплекса. На эффективность гипнотических внушений у больных паркинсонизмом, объясняемую особой ролью неспецифических систем мозга в патогенезе заболеваний и преимущественно нейродинамическими нарушениями, лежащими в основе симптомообразования при данном органическом заболевании, указывал В. Л. Голубев (1975). Гипнотерапия, а также все другие виды суггестивной психотерапии могут успешно применяться для снятия неврозоподобной симптоматики непсихогенной природы при органических заболеваниях нервной системы. Эффективность этих методов при нарушении сна и аппетита, ухудшении настроения, расстройстве памяти, внимания, снижении умственной работоспособности хорошо известна.

При проведении психотерапии в общем комплексе лечебных мероприятий (дегидратационной, рассасывающей, противовоспалительной терапии) существенное значение имеет период пребывания больного в стационаре. Несомненное психотерапевтическое значение для больного приобретает сам факт установления у него определенного заболевания после тщательно проведенного обследования. Основными задачами психотерапии на данном этапе являются убеждение больного в больших компенсаторных возможностях нервной системы, активизация личности на преодоление болезненных нарушений и приспособление к условиям жизни. С этой целью могут быть использованы, помимо рациональной психотерапии, все формы суггестии, включая гипнотерапию, наркогипнотерапию и др. Большое значение имеет психотерапия в группе, особенно в форме “лечебной перспективы”. Применение этой методики целесообразно, так как установление диагноза органического заболевания головного мозга, как правило, пугает больных. Необходимо дать им возможность убедиться в перспективности для них проводимой терапии. Для этого в группу приглашают пациентов со сходными болезненными нарушениями, закончивших лечение с благоприятными результатами, хорошей социальной и трудовой реадаптацией после него.

Одной из основных целей использования психотерапии в комплексном лечении больных с органическими заболеваниями центральной нервной системы является устранение невротического компонента, обусловленного реакцией личности на болезнь часто в связи с ятрогениями, а также в вил’ более сложных сопутствующих психогений. У некоторых больных возникновение невротических расстройств обусловливается патологической реакцией на поражение нервной системы, а переживание болезни приобретает характер психогении вследствие их личностных особенностей (тревожная мнительность, ипохондричность). Генез этих вторичных невротических симптомов в клинике органических поражений головного мозга, особенно при энцефалитах с поражениями межуточного мозга, тесно связан прежде всего с генерализованными системными нарушениями сенсорной сферы. Для этих больных характерны сенестопатии, частые нарушения телесной и особенно висцеральной схемы тела, яркие психосенсорные расстройства. Эти ощущения больные переживают особенно остро и тяжело, и у них появляется убежденность в реальности жизненной катастрофы, которая может возникнуть в любой момент вопреки заверениям врача. Нередко больные полностью углубляются в переживания, связанные с пугающими телесными ощущениями, сосредоточивают на них все свое внимание и оказываются выключенными из обычного круга семейных и социальных проблем (Лещенко А. Г., 1966). Реакцией на эти расстройства, как правило, являются невротические страхи “сойти с ума”, кровоизлияния в головной мозг, возникновения опухоли. Отмечаемая многими авторами ипохондрическая настроенность больных с указанными заболеваниями сопровождается стойкой фиксацией на своих ощущениях, чрезмерной заботой о своем здоровье и нередко ятрогенно подкрепляется диагностическими ошибками. При лечении больных с невротической фиксацией органических нарушений существенное значение имеет косвенная психотерапия, в частности, в виде психотерапевтического опосредования и потенцирования различных видов биологической терапии. О целесообразности чрезпредметного (косвенного) психотерапевтического эффекта известно давно (Бехтерев В. М., 1911; Платонов К. И., 1925, и др.).

Важную роль психотерапия приобретает в комплексном лечении больных, у которых затяжное, длительное течение органического заболевания нервной системы становится фактором, способствующим возникновению более сложных психогений, выявляющихся лишь при глубоком изучении истории развития больного и формирования его отношений к окружающей действительности. Как отмечал В. Н. Мясищев (1960), при деструктивных поражениях болезненно измененный мозговой субстрат характеризуется снижением сопротивляемости и выносливости, поэтому ситуация, незначительная для здоровой нервной системы, является в этих условиях декомпенсирующей. Подобные больные, будучи в основном “органиками”, склонны к рецидивам заболевания и декомпенсации по психогенному пути и хорошо восстанавливаются при разрешении ситуации с помощью психотерапии. При этом нередки случаи, когда тот или иной неблагоприятный фактор в жизни больного приобретает патогенное значение лишь после перенесенного органического заболевания нервной системы. При органических заболеваниях со значительно выраженными невротическими нарушениями психотерапию желательно проводить в стационаре, где для этого имеются благоприятные условия (длительный и постоянный контакт врача с больным, что необходимо для систематической индивидуальной психотерапии, возможность проводить групповую психотерапию и различные виды так называемой социотерапии). Психотерапевтическое значение имеет сам факт поступления больного с органическим заболеванием нервной системы в стационар для тщательного обследования, а также лечебная атмосфера отделения или клиники. После выписки должна проводиться поддерживающая психотерапия, которая в тяжелых случаях длится в течение нескольких месяцев, а иногда и лет. При отсутствии достаточных возможностей с этой целью может быть использован метод заочной психотерапии путем переписки.

В широкой врачебной практике нередко встречаются больные, которым с самого начала ставится правильный диагноз органического заболевания нервной системы, однако часто даже длительное, многолетнее лечение оказывается в этих случаях недостаточно эффективным. При клинико-психологическом изучении больного выявляется невротическая и ипохондрическая реакция и фиксация основных болезненных симптомов. Только тщательное выяснение истории жизни больного, особенностей его личности позволяет понять содержание этой фиксации и выявить те психогенные факторы, которые ее обусловливают.

Одним из основных и наиболее адекватных методов восстановительного лечения в этих случаях является психотерапия в ее различных формах и прежде всего в виде личностно-ориентированной психотерапии.

В ряде работ отмечается эффективность различных видов психотерапии — рациональной, в форме суггестии, наркопсихотерапии и пр. — в комплексе лечения неврологических больных для устранения вторичных невротических и неврозоподобных расстройств на фоне инфекционных, сосудистых, травматических заболеваний нервной системы. А.Т.Филатов и Е.Б.Федосов (1980) приводят данные о психотерапевтическом лечении больных с травматическими повреждениями позвоночника и спинного мозга, страдающих вторичными невротическими и неврозоподобными расстройствами и неврологическими нарушениями, характерными для этой группы больных (нарушения функций кишечника, мочевого пузыря, расстройства движения и чувствительности). Использовались различные виды психотерапевтического воздействия. Эффективность гипнотерапии и других видов психотерапии у больных с поражениями нервной системы на спинальном и периферическом уровнях объясняется участием в механизмах их компенсации церебральных структур, в особенности неспецифических структур лимбикоретикулярного комплекса; имеют значение и нисходящие корригирующие влияния лимбической системы на функциональное состояние спинальных и периферических образований, включая их моторные, сенсорные, вегетотрофические проявления. Л. П. Яцковым (1981) длительная амбулаторная психотерапия (до 80—100 сеансов) применялась у больных с отдаленными последствиями церебрально-органической патологии и наличием невротических и неврозоподобных расстройств. Автор указывает на различную эффективность психотерапии в зависимости от синдромальной структуры нервнопсихических нарушений. Менее эффективной оказалась психотерапия у больных с ипохондрическим и сенестоцефалгическим синдромами. Целесообразность проведения психотерапии у больных с вторичными невротическими и неврозоподобными расстройствами при остеохондрозе шейного и других отделов позвоночника отмечал Д. Л. Буртянский (1982) и др.

В системе лечения неврологических больных широкое распространение получает аутогенная тренировка. Обзор исследований по применению этой методики в клинике нервных болезней приведен в монографии А. Г. Панова и др. (1980). В работе подчеркивается, что аутогенная тренировка более адекватна при восстановительной терапии остаточных явлений органических заболеваний центральной нервной системы, прежде всего для устранения широкого круга функциональных расстройств невротического и неврозоподобного характера. Заслуживают особого внимания данные об использовании аутогенной тренировки с целью расслабления отдельных мышечных групп при таких терапевтически резистентных формах заболеваний, как спастическая кривошея, лицевой параспазм и др. Возрастает число примеров лечения нервнопсихической патологии с использованием принципа биологической обратной связи. Этот метод дает хороший терапевтический результат при лечении церебрального арахноидита с преимущественно судорожным синдромом, у больных с последствиями травм позвоночника и спинного мозга, при активной восстановительной терапии больных с постинсультными двигательными нарушениями. Многочисленная литература посвящена использованию этого метода при лечении мигрени.

Накапливается опыт проведения групповой психотерапии при различных заболеваниях нервной системы. Групповая психотерапия больных, страдающих сосудистыми заболеваниями, описана И. М. Вишем, В. Я. Романюком (1981), С. Ю. Мышляевым (1994) и др. На первых занятиях рассматривались особенности заболевания (течение, прогноз); в дальнейшем обсуждались проблемы, волнующие обычно таких пациентов, — необходимость и пути повышения их эмоционально-волевой и социальной активности, коррекция установок и отношений к различным социально-бытовым условиям, адекватное отношение к симптомам заболевания, противодействие их возникновению. Обсуждались проблемы, связанные с возвращением больных в семью (здесь важна и семейная психотерапия), подготовкой к выходу на пенсию и, в связи с этим, к новому укладу жизни. При соответствующих показаниях групповую психотерапию можно сочетать с гипнотерапией и другими видами психотерапии в той же группе. Авторы отмечают также, что при проведении психотерапии у больных с сосудистыми заболеваниями нервной системы необходимо учитывать их повышенную ранимость и лабильность психики; неосторожное поведение психотерапевта может привести к ятрогениям и дидактогениям.

Т. Д. Демиденко (1982), О. А. Балунов, Т. Д. Демиденко, О. Г. Садов и др. (1966) разработали методы психотерапии постинсультных больных. Объектом лечебного воздействия являлись реактивно-личностные наслоения (снижение самооценки, потеря веры в выздоровление), особенно выраженные у больных с тяжелыми дефектами двигательных, сенсорных и других функций. Лечение осуществлялось в малых группах и включало различные формы рациональной психотерапии групповые занятия с использованием приемов “психотерапевтического зеркала”, “коррекции масштаба переживания”, “лечебной перспективы”, музыкотерапии, способствующих выработке адаптивных установок и мобилизации собственной активности больных. Существенное место отводилось элементам психогимнастики, двигательной терапии, наиболее адекватным для решения задач эмоциональной и моторной активации больных. С целью опосредованного воздействия на локальный дефект использовались различные игровые методики и специальные приемы идеомоторной тренировки. Большое значение приобретала семейная психотерапия — разъяснительная работа с родственниками больного с целью их ориентации на адекватное отношение к пациенту и его заболеванию, а также обучение навыкам ухода за больными. Особенностью занятий по групповой психотерапии с больными, перенесшими инсульт, является участие в них (помимо психотерапевтов) медицинских сестер. В групповых дискуссиях (30минутные занятия 5 раз в неделю) коррекции подвергаются неверные представления пациентов о параличе, проблемы выздоровления и предупреждения повторных инсультов. Перед выпиской психотерапевтические усилия направляются на то, чтобы снять тревогу и избавить от тягостных мыслей, связанных с боязнью больных лишиться заботы, вселить уверенность в скором улучшении состояния. В. М. Шкловский и др. (1981) указывают на эффективность групповой психотерапии в системе реабилитации больных с последствиями инсульта и нейротравмы. Для восстановления коммуникативной функции речи у больных с афазией проводилась логотерапия, сочетающая логопедические и другие групповые формы работы: занятия с использованием методов собственно групповой психотерапии; занятия по восстановлению речи растормаживающего и стимулирующего характера, занятия с использованием дифференцированных методик, применяемых в практике индивидуального обучения; занятия по восстановлению речи клубного типа и в процессе трудовой деятельности. В настоящее время групповая психотерапия включается в комплекс лечебно-восстановительных воздействий при самых различных неврологических заболеваниях, с ее помощью решаются в основном те же задачи, которые указаны выше. Групповая психотерапия оказывается полезной и в случаях длительной инвалидизации пациентов. Описан опыт работы с больными, страдающими хронической прогрессирующей формой нервномышечной дистрофии. Психотерапия, имевшая своей целью уменьшение зависимости, предотвращение ухода от социальной деятельности, изоляции и отчуждения пациентов, проводилась 1 раз в неделю по 1,5 часа. После 9месячных занятий отмечено терапевтически благоприятное изменение установок и функционирования членов группы (Бэйракал Bayrakal S., 1975).

Нужно подчеркнуть роль психотерапии в системе восстановительного лечения больных эпилепсией, учитывая большое медикосоциальное значение этого заболевания. Психотерапия при эпилепсии (Громов С. А., 1987) направлена на решение ряда задач, возникающих при лечении и других органических заболеваний, — закрепление и потенцирование эффекта биологической терапии, укрепление веры больного в успех лечения (в чем особенно нуждаются страдающие этим заболеванием), коррекция отношений больных и перспектив их будущей жизни в условиях болезни, усвоение более адекватных, адаптивных форм поведения. Хотя нет убедительных данных о возможности с помощью психотерапии воздействовать на судорожные припадки, однако смягчение аффективной напряженности, общий седативный эффект психотерапии повышают порог судорожной возбудимости, в ряде случаев уменьшая частоту припадков. Подчеркивается неимперативный, в большей мере разъяснительный характер суггестивных воздействий. Применяются также методы групповой психотерапии.

Для проведения поддерживающей психотерапии у больных с органическими заболеваниями нервной системы могут использоваться клубные формы работы. В клубах бывших пациентов проводятся лечебные реадаптационные мероприятия не только с больными, но и с их близкими, в частности с семьей.

В связи с включением в штаты восстановительных неврологических отделений психологов возрастает их роль в проведении психотерапии. Психотерапевтическое значение имеет уже сама демонстрация больному в процессе психологического исследования сохранности у него психических функций, наличия резервов для противодействия болезни. С психотерапевтической же целью может использоваться ознакомление больных с позитивной динамикой под влиянием лечения изучавшихся психологических показателей.

д.э.н., профессор Казанского (Приволжского) федерального университета

m155308@yandex.ru

О НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМАХ ОЦЕНКИ УРОВНЯ УСТОЙЧИВОГО РАЗВИТИЯ МУНИЦИПАЛЬНЫХ ОБРАЗОВАНИЙ

Ключевые слова: устойчивое развитие эколого-экономической системы, модель устойчивого развития, проблемы и противоречия.

Keywords: sustainable development of ecological-economic systems, model of sustainable development, issues and contradictions.

Для условий России устойчивое развитие предполагает прежде всего поступательное движение страны по стратегической траектории, обеспечивающей достижение объективно прогрессивной системы общественных целей, для чего особенно важным является смена приоритетов общественного развития в направлении обеспечения эффективного развития и сохранения природного и трудового потенциала, развития человека как активного участника эволюции как экономической, так и экологической систем, нацеленного в первую очередь на сохранение и совершенствование человека, качественных параметров его жизнедеятельности, на создание необходимых условий для более полной реализации его творческих и духовных начал.

Так, в Декларации Конференции ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро устойчивое развитие определяется как ряд целевых направлений, включающих в себя права человека на здоровую жизнь, охрану окружающей среды в качестве важнейшего элемента в рамках процесса общественного развития, уменьшение разрыва между уровнем жизни народов мира и другие. В этих документах устойчивое развитие рассматривается в антропогенном ракурсе, то есть основным принципом является выживание и возможность неопределенно долгого развития цивилизации.

Следует, на наш взгляд, согласиться с мнением авторов, утверждающих, что решающим фактором в развитии человечества в современную эпоху являются предельные возможности биосферы, а устойчивое развитие человечества, мировой системы и стран мира — это такое развитие, которое протекает в условиях устойчивой биосферы, т.е. такое экономическое, прежде всего, развитие, которое полностью соответствует возможностям биоты сохранять окружающую среду благоприятной для существования человечества. Или, другими словами, под устойчивым развитием¹ следует подразумевать целенаправленное антропогенное изменение природной среды и социального положения, которое должно помочь обществу преодолеть ограниченность биосферных условий его существования.

В приведенных определениях, по-нашему мнению, сформулирован принцип, который должен быть положен в основу понимания устойчивого развития — биосфероцентрический, то есть сохранение окружающей природной среды, устойчивости и возможности естественной эволюции биосферы.

Основой концепции перехода на модель устойчивого развития является ее ноосферная направленность, что означает развитие общества, и прежде всего экономических отношений в нем, приемлемое для сохранения экологической ниши человека, а значит, и условий для развития цивилизации. Особый интерес представляют конкретные направления практической реализации концепции устойчивого развития.

В основе территориального (регионального) подхода к исследованию проблем устойчивого развития лежит тезис о единстве эколого-экономического пространства и противоречивости эколого-экономических интересов субъектов, хозяйствующих на этом пространстве. Устойчивое развитие может характеризоваться при этом на различных уровнях: глобальном, национальном, местном. Особый интерес, на наш взгляд, представляет изучение методологических проблем устойчивого развития отдельного предприятия как основного товаропроизводителя, функционирующего в условиях экономического и экологического кризиса. Данный аспект является объектом научных изысканий в основном специалистов в области экономической географии, хотя в последние годы появляются публикации экономистов теоретического направления², позволяющие на практике реализовывать методологические подходы исследования региональных моделей устойчивого развития.

Необходимо при этом отметить, что среди отечественных ученых термин “устойчивое развитие региона” иногда толкуется без учета влияния на экономику региона экологического фактора¹. Устойчивость при этом определяется как стабильность, как устойчивое функционирование региона при изменении условий. Кроме того, устойчивость региона трактуется как сопротивляемость к управляющим воздействиям, как понятие, схожее с инерционностью и подвижностью региона.

На наш взгляд, для подобной характеристики развития экономической системы региона более точным понятием является ее “стабильность”, отражающая прежде всего финансово-экономические отношения в экономической системе, а категория устойчивости все же должна применяться с позиции научного анализа проблем эколого-экономического взаимодействия, в аспекте исследования критериев экологического типа развития экономики региона. Такой подход широко используется как на глобальном, так и на национальном уровне теоретических и практических разработок.

Согласно докладу «Будущее, которого мы хотим», принятому по итогам конференции ООН по устойчивому развитию «Рио+20», концепция устойчивого развития предполагает сохранение для будущих поколений всего, что необходимо для удовлетворения жизненных потребностей: водных, минеральных, здоровой окружающей среды; энергетических и других природных ресурсов; устойчивой биосферы².

Одним из наиболее значимых результатов конференции «Рио + 20», является акцент на учёте природного капитала. Таким образом может быть создан столь необходимый эталон сравнения для стран и компаний, который побудил бы их к действиям, направленным на пополнение баланса планеты, а не на полное истощение её запасов³.

Достижение глобальных целей устойчивого развития возможно через достижения на местном уровне⁴.

Муниципальные образования обладают серьезным потенциалом и способны внести ощутимый вклад в решение социально-экономических задач развития страны. Для этого необходимо определить приоритеты в развитии территорий на основе применения систематизированного подхода к развитию муниципальных образований¹.

В исследовании тенденций устойчивого развития муниципальных образований, проводимых PricewaterhouseCoopers International Limited (PwC), названы «Города возможностей». Проведенный нами анализ результатов данного проекта, который осуществляется с 2007 г., позволяет сформулировать ряд выводов, определить место российской столицы с помощью системы индикаторов устойчивого развития и разработать рекомендации по включению в аналогичные исследования других крупных российских городов, характеризующихся высокими темпами урбанизации. Это позволит более обоснованно формировать стратегические направления их устойчивого развития с целью сохранения ресурсной базы для будущих поколений.

Прежде всего, следует отметить, что в исследование включены крупнейшие города мира: в 2011 г. – 26, в 2012 г. – 27, в 2014 г. – 30, в 2016 г. – 30 городов. Кроме того специальные исследования проводятся по отдельным группам городов. В частности, в 2014 г. был опубликован рейтинг городов семи ведущих стран с развивающейся экономикой «От Москвы до Сан-Паулу», в 2016 г. – рейтинг 10 городов-лидеров, предоставляющих наибольшее число возможностей.

В основу исследования PwC положена система показателей, сгруппированных по направлениям: интеллектуальный капитал и инновации, технологическая готовность, транспорт и инфраструктура, здравоохранение, безопасность и правопорядок: устойчивое развитие и окружающая среда, экономическое влияние, благоприятные условия для ведения бизнеса, затраты, демография и жилищные условия, и другие. Исходная информация содержится в таких источниках, как многосторонние международные организации, такие как Всемирный банк и Международный валютный фонд, национальные статистические организации, такие как Управление национальной статистики Великобритании и Бюро переписи населения США, и коммерческие провайдеры данных.

Методические особенности данных расчетов состоят в том, что рейтинги городов по конкретному параметру представляются по убыванию – от большего (лучшего) показателя к меньшему (худшему). Далее городам присваивается балл от самого высокого до 1 (самый низкий показатель). После того как все параметры соответствующим образом ранжированы и оценены по балльной системе, их распределяют по категориям. В каждой категории баллы за тот или иной параметр суммируются для получения общего показателя. В результате составляются таблицы рейтингов, отражающие сравнительные показатели всех городов, участвующих в исследовании.

По каждой группе выявляются города-лидеры. Так, в 2016 г. в число таких городов вошли Лондон (лидер по группам «Интеллектуальный капитал и инновации» и «Вход в город», аналитики отмечают некоторые изменения, связанные с тем, что в этом году в Великобритании прошел референдум о выходе из ЕС), Сингапур (лидер по группам «Технологическая готовность» и «Транспорт и инфраструктура»), Торонто (лидер по группам «Демография и уровень жизни»), Париж (вошел в топ-10 по многим показателям), Амстердам (вошел в топ-10 по семи из десяти параметров, по которым оценивались города), Нью-Йорк (высокий рейтинг по группе «Демография и уровень жизни»), Стокгольм (лидер по группе «Устойчивое развитие и окружающая среда»), Сан-Франциско (второе место в рейтинге «Интеллектуальный капитал и инновации»), Гонконг (лидирует по самым разным параметрам), Сидней (высокие баллы по группе «Устойчивое развитие и окружающая среда»)¹.

Первоначально методика исследования была изложена в работе «Города возможностей – 2011». Аналитики PwC рассматривают пути развития 26 городов, которые являются финансовыми, культурными центрами.

Анализируя показатели этих городов, международные эксперты постарались понять, что помогло городам занять лидирующие позиции, что является движущим фактором развития городов, а также передать полученные знания государственным служащим, лицам, определяющим политические курсы, бизнесменам, специалистам и гражданам, вносящим свой вклад в развитие своего города.

Исследование «Города возможностей – 2011» — это четвертое издание, в котором обращается пристальное внимание на некоторые из наиболее актуальных в настоящее время проблем – региональное управление, образование, устойчивое развитие, плотность населения, транспорт и охрану природы².

Результаты корреляционного анализа указывают на то, что исследователи движутся в правильном направлении. Существует соответствие между благоприятными экономическими и социальными показателями. Из 10 индикаторов пять находятся в тесной положительной взаимосвязи – интеллектуальный капитал и инновации; здравоохранение, безопасность и защищенность; простота ведения бизнеса; технологическая подготовленность, а также демография и приспособленность для жизни. Другими словами, если один из них растет, другие, как правило, подтягиваются вслед за ним. Например, показатели, отражающие здравоохранение и интеллектуальный капитал следуют друг за другом с поразительной точностью: +87%.

Следует вывод о том, что наиболее конкурентоспособные города – это почти всегда те, в которых мужчинам и женщинам, создающим интеллектуальные ресурсы, предлагаются профессиональные и персональные условия, которые дают возможность обеспечить их здоровье и безопасность.

Как отмечают аналитики PwC, корреляционный анализ вносит интереснейший аспект в исследование, в котором данные создают свои собственные схемы, причем такого рода, в которых случайный маршрут приводит к новым, зачастую неожиданным и парадоксальным выводам, ставящим под сомнение одни теории и подтверждающим другие.

В дополнение к показателям, обсуждавшимся выше, к ним также относятся простота ведения бизнеса, технологическая подготовленность, а также демография и приспособленность для жизни. В этом блоке достойно упоминания то, что только простота ведения бизнеса является “жестким” экономическим или финансовым показателем. Остальные четыре – это социальные, образовательные или технологические показатели.

Что интересно, затраты — наиболее “жесткий” и прямолинейный экономический показатель из всех демонстрирует отрицательные соотношения с экономическим влиянием, а также с транспортом и инфраструктурой.

Это замечательная иллюстрация трансформации современных столичных экономик, которые сегодня зависят от образования, науки и техники, а не от традиционной промышленности. Более того, для того, чтобы закрепить свой успех, современные города обязаны непрерывно привлекать и сохранять высокообразованных, технически грамотных и умеющих использовать цифровые технологии работников умственного труда, которые во все большей степени составляют сущность их человеческого капитала и которые требовательны и бескомпромиссны по отношению к стандартам качества жизни.

Индикатор интеллектуального капитала и инноваций имеет наибольшую корреляцию с каждым другим показателем. Индикатор здравоохранения, безопасности и защищенности — на втором месте. При этом эти два показателя больше соотносятся друг с другом, чем любые другие показатели.

Таким образом, в соответствии с этими данными, успешная современная городская экономика находится в зависимости (и почти исключительно является продуктом) интеллекта и социального благополучия — методическое заключение, которое, как представляется, не столько оспаривает какую-то теорию, сколько подтверждает здравый смысл.

Существует также точка зрения, что преодолеть кризис невозможно только с помощью использования чисто технических средств, необходима перестройка сознания людей. Эту точку зрения развивал Н.Моисеев: «Техническое развитие абсолютно необходимо, но его недостаточно: иной должна стать цивилизация, иным — духовный мир человека, его потребности, его ментальность»¹.

Развитие городов со временем изменяется. Как материальные, так и нематериальные составляющие – физический и интеллектуальный капитал – в современных городах должны быть сбалансированы и нацелены на интенсивное развитие. Интеллект является фундаментом для возникновения новых идей, служит стимулом при создании инноваций. В идеальном мире это приводит к процветанию.

От авторов

XVI-XVII века — важная веха в истории России, веха, насыщенная значительными событиями с далеко идущими последствиями и деятельностью лиц крупного государственного масштаба.

Прежде всего история этих двух столетий убедительно показала, что в самодержавной стране состояние государственных дел, общественной жизни и даже безопасность ее граждан во многом зависят от одного человека — монарха, его интеллекта, духовных интересов, способности к преобразованиям, морально-нравственных устоев. Высшая власть в XVI веке в лице царя Ивана IV Грозного дала поразительный образчик невиданного ранее коварства, изощренной жестокости и массовых бессудных репрессий. XVII век, напротив, дал стране первых царей (Михаила Федоровича и Алексея Михайловича) из дома Романовых, которому суждено было править Россией 300 лет и в целом стать надежным гарантом политической и социальной стабильности в государстве.

Далее, именно в эту эпоху начался процесс трансформации моноэтнического Русского государства в многонациональное государство Российское. Происходило это путем постепенного подключения к русскому народу ряда других народов, проживающих на вновь присоединенных к России территориях. При этом апробировались основные пути этого подключения. Здесь были и жесткое, в духе феодального времени, присоединение грубой военной силой (казанские и сибирские татары), и сравнительно мирное вхождение (чуваши, марийцы, мордва, башкиры, удмурты и др.) и добровольное воссоединение Украины с Россией. Так или иначе, но отныне национальный вопрос становится одной из кардинальных проблем внутренней политики руководства страны.

Именно в эту эпоху произошло событие, резко изменившее положение крестьянства, составлявшего абсолютное большинство населения страны. Мы имеем в виду юридическое окончательное оформление крепостного права в 1649 г., то есть в год, когда в далекой и туманной Англии случилась великая буржуазная революция. Отныне борьба за отмену крепостничества станет одной из центральных задач передового русского общественного движения. Правда произойдет это событие довольно нескоро, более чем через 200 лет, в 1861 г.

Именно в эти два столетия в стране произошли невиданные ранее по масштабности, накалу страстей и упорству народные социальные взрывы. Среди них мощное Московское восстание 1547 г., продолжительное Соловецкое восстание 1668-1676 гг., бесшабашный и разгульный бунт Степана Разина. И наконец, страна в полной мере испытала горечь Смутного времени (конец XVI — начало XVII вв.), вызванного глубочайшим кризисом власти и поставившего Россию на грань общенациональной катастрофы.

Именно в эту эпоху совершился мощный и бесповоротный церковный раскол, приведший к оформлению старообрядчества, как самостоятельного течения в русской православной религиозной жизни. Старообрядчество, которое живо и поныне, оказало поистине огромное, неизгладимое воздействие на русскую общественную мысль, культуру и нравственную атмосферу всех последующих веков. Кроме того, оно дало стране выдающихся предпринимателей, меценатов, благотворителей.

И наконец, в середине 60-х годов XVI в. началось книгопечатание, что в дальнейшем совершило подлинную революцию в сфере образования и просвещения народа. В последующие века, в XVIII и особенно в XIX веке, книжное и издательское дело в нашей стране сумело сделать огромные успехи, став неотъемлемой частью европейской цивилизации.

Над книгой работали:

Глава I — доц. Р.Г.Кашафутдинов, проф. Ю.И.Смыков (при написании 1-2 частично использованы материалы с.н.с. Е.В.Липакова); Главы II-III — проф. И.П.Ермолаев. Карты подготовлены доц. Ю.Н.Ивановым, список источников и литературы — доц. А.И.Мухамадеевым, асс. А.В.Скоробогатовым. Компьютерный набор и верстка — И.Т.Щербакова.

О социально-культурных масштабах личности Сталина

Знание-сила. N3-4, 1989.

Тогда было много интеллектуальных сенсаций (новых концептов и пр.). Но много ли было интуиций?

Когда Сталин позвонил Пастернаку, тот вдруг сказал, что надо бы встретиться и поговорить «о жизни и смерти». Сталин в ответ немного помолчал… и повесил трубку.

У кого достанет сил охватить это воображением? Вот дребезжит обычный звонок. Аппарат висит на стене, в передней. Или стоит на столике. Вы подходите, подносите к уху мембрану. Все происходит просто в квартире. Допустим, после ужина… И с вами говорит Сталин.

Земное течение человеческой жизни приостанавливается, слегка раздвигается вселенская завеса, в этот мир нежданно вступает потусторонняя сила, божественная либо сатанинская. Затем, само собой, возобновляется реальность низшего порядка, однако существуют очевидцы сверхъестественного вмешательства. Так возникает новелла о чуде — вроде тех, что вошли в «Римские деяния» (латинский сборник XIII века).

Сталин любил, словно бы в этаком средневековом вкусе, изредка ошарашивать добрых людей звонками с того света. Из слухов и свидетельств о них можно бы составить назидательную книжицу. Между прочим, не случайно В. Гроссман в «Жизни и судьбе» сочинил для любимого персонажа подобный же телефонный искус.

Что до упомянутого очень краткого и, как полагается по условиям жанра, случившегося единожды разговора, то лишь один человек — Борис Леонидович Пастернак — способен был вымолвить в нем такое. Он и тут оставался совершенно собой, то есть по обыкновению путал домашность и метафизическую напряженность, реального собеседника и собеседника внутреннего.

Но желание, высказанное им Сталину, отмечено неслыханно наивной дерзостью и экстравагантностью только с внешней стороны. Не так уж трудно ощутить в столь индивидуальной и импульсивной выходке нечто социальное и общезначимое.

Поэт подумал вслух за великое множество других людей, которые повели бы себя иначе, а все-таки каждый из них на свой лад тоже был заворожен безмерностью фигуры Сталина, отождествляемой (чаще бессознательно?) уже не просто с абсолютной деспотической властью, но и — в такой немыслимо огромной стране, после такой огромной революции! — словно бы с самой субстанцией истории.

Иначе говоря, с чем-то несравненно большим, чем какая бы то ни было власть и сила, а именно с их первоисточником. И следовательно — с великой тайной.Нельзя было, в сущности, естественней и разумней распорядиться возможностью прямого контакта с таинственной надмирной инстанцией, чем это захотелось Пастернаку. К кому же еще обращаться с тем, что М. Бахтин назвал «последними вопросами»?

С этой точки зрения в высшей степени убедительно то, что Сталин не ответил. Небеса ли, бездна ли, вершащие историю, и должны молчать, когда к ним взывает, вопрошает о смысле человек. Молчание подтверждает, что мы обратились именно туда, куда и следует обращаться.

Понятно, что я веду речь не о Б. Л. Пастернаке как таковом и не пытаюсь истолковать его личное поведение в биографической и психологической достоверности. Меня во всем этом занимает лишь предельное, странно возвышенное выражение распространенной формулы тогдашнего и отчасти даже нынешнего отношения к Сталину (вовсе не существенно апологетического или пропитанного ненавистью) как к великой тайне тяжкого мельничного хода мировых жерновов1).

Ритуальное обожествление Сталина нельзя понять попросту через российскую традицию, вне исторических новых обстоятельств и условий.

Машина тоталитарной пропагандистской обработки, монопольный контроль над средствами информации, небывалая социальная система и ее идеологические стереотипы, инстинкт самосохранения, оболванивание одних и путаный отказ других от мышления (и от себя) так же мало походят на клише вырожденного мифологического или религиозного сознания, как автомобиль — на карету.

Однако здесь не место, и я не стану рассуждать об объективных предпосылках «культа» Вождя и Отца, — политико-психологическом механизме этих поразительных явлений XX века, прокатившихся от Германии до Дальнего Востока.

Из всех черт отечественной разновидности тоталитарных культов, оказавшейся едва ли не самой живучей, въедливой, с наибольшим периодом полураспада, я хотел бы выделить только одну черту: представление о Сталине как о человеке, во всяком случае, необычном, ярком, исполненном значительности и зловещего величия.

Нельзя ли выяснить, чего действительно стоил Сталин в отношении личной оригинальности и ума?

Недавно опубликованные воспоминания Симонова — первоклассный исторический источник при решении этой задачи. Ответ,- может быть, достаточно парадоксальный — позволит глубже проникнуть и в существо сталинского режима.

Конечно, есть более привычный и законный путь: идти к оценке личности Сталина через анализ способов и результатов его деятельности (как политика, дипломата, военачальника и т. д.).

Но мы наметим путь дополнительный и противоположный: каков был, так сказать, общий культурный и интеллектуальный горизонт человека, которого история отобрала, вознесла, сочла подходящим материалом для осуществления своих целей.

«История», то есть в данном случае и ближайшим образом внутренняя логика формирования того господствующего аппаратного слоя, вместе с которым вызрел Сталин, венчая его собой, и который Сталина пережил.

Речь пойдет не о размерах сыгранной Сталиным исторической роли. Кто же сомневается в грандиозности этой роли и в том, что личные особенности сталинского склада ума, характера и т. п. были очень важны, в конце концов слились с системой и придали ей, так сказать, стилистическую конкретность?

Не будем, впрочем, забывать, что жесткая иерархия власти неизбежно делает непомерно значимой фигуру всякого, чья персона совпадает с вершиной пирамиды. Даже мелкие подробности (болезни, привычки и прочее) попадают в ранг исторически весомых. Так было в «екатерининскую» или «павловскую эпоху», так было и в «хрущевскую» или «брежневскую эпоху».

Артур Шопенгауэр вводит понятие Мировой Воли. Она представляет собой могучий творческий принцип, порождающий все вещи и процессы. Мировая Воля представляет собой «вещь в себе». Она — единственная, хотя в мире своих явлений (представлений) она выступает в виде беспредельного многообразия. В мире нет ничего, кроме проявлений Мировой Воли.

Шопенгауэр антропоморфизирует теорию бытия, космос проявляет себя как макроантропос. Воля наделяется чисто человеческими качествами: она вечно голодна и насытиться не может, так как в мире нет ничего, кроме нее самой. Изначально в ней заключено нечто негативное и ущербное, ей присуща нелепость, она лишена какого-либо смысла, и ведет себя абсурдно. В окружающем мире происходят вечные повторения трагических состояний, так как явления Мировой Воли отравляют друг другу существование. Через их посредство воля находится в вечной борьбе сама с собой. В этом изначальном внутреннем конфликте воли коренится мировое зло – всюду в природе мы видим спор, борьбу, попеременную победу и отсутствие гармонии. Очевидно, помимо буддизма, на Шопенгауэра повлияло мировоззрение гностиков, которые считали изначальное зло неотъемлемым свойством демиурга — творческой материи, являющейся первопричиной мира.

В своей объективации Мировая Воля проходит ряд ступеней, каждая из которых оспаривает у другой материю, пространство, время. На самой ранней ступени – в неорганической природе – воля представляет собой слепое влечение, темный глухой порыв, вне всякой непосредственной познаваемости. Восходя на следующие ступени (царство растений, царство животных), воля становится более совершенной и сознательной, но вместе с тем она принимает все более жестокий и мучительный для самой себя и притом морально отрицательный характер. Ощущая себя все более несчастной, воля старается облегчить свои страдания, поэтому каждое проявление воли стремится причинить мучения другим проявлениям.

В органическом мире Мировая Воля выступает как воля к жизни. Хотение жить присутствует в каждом отдельном существе целостно и нераздельно, и притом в такой же полноте, как и во всех существах — бывших, существующих и будущих. Эта воля к жизни является сокровеннейшей сущностью человека. Человек наделен сознанием, которое представляет собой жизнь субъекта познания, то есть человеческого мозга. Сознание ограничено смертью мозга, поэтому оно всегда ново и каждый раз начинается сначала.

Органическое тело является промежуточным звеном между волей и интеллектом, хотя на самом деле организм — не более чем воля, принявшая в воззрении интеллекта пространственный образ. Смерть и рождение организма — постоянное обновление сознания воли, которая сама по себе не имеет ни начала, ни конца.

Шопенгауэр постоянно подчеркивает постулат о строгом различении воли от познания с утверждением примата воли. Познание изначально чуждо воле, и воля враждует с ним. Являясь вещью в себе, воля не подчинена закону основания (подчинены этому закону лишь различные формы ее проявлений, доступные познанию). В познании, да и вообще в любом виде своей деятельности, человек постоянно испытывает трудности, потому что все окружающее имеет свою собственную волю, которую человеку приходится подавлять. Вся сознательная и бессознательная деятельность человека сводится к волевому фактору, так же как и все его мысли, эмоции, чувства. Попытаться проникнуть в мир «вещей в себе», что и составляет, по Шопенгауэру, задачу философии, человек способен лишь с помощью интуиции.

Бытие человека в мире безотрадно трагично. Единственный выход для него — постараться подавить в себе волю к жизни, или хотя бы ослабить ее. Сделать это можно через покорное принятие жизненных невзгод, отрешенность, аскетизм и сострадание.

Можно смело утверждать, что Фридрих Ницше как философ начался с момента прочтения им книги Шопенгауэра «Мир как воля и представление». В первые годы он просто восторгался Шопенгауэром, но впоследствии его отношение к этому автору существенно изменилось. Для начала кратко рассмотрим вопрос о воле по Ф. Ницше.

Во-первых, для Ницше нет вечно продолжающихся субстанций. Общий характер мира — это вечный хаос, но хаос не в смысле отсутствия необходимости, а в смысле отсутствия порядка, какой-либо структуры, формы, мудрости, красоты и всего, что отражается эстетическими представлениями человека. Главным импульсом жизни (надо отметить, что Ницше часто синонимизирует термины «жизнь», «бытие», «мир») является стремление расширить свою власть. В природе царит не нужда, а излишество, расточительность, доведенная до абсурда. Борьба за существование — не более чем исключение, временное стеснение воли к жизни. Великая и малая борьба повсюду происходит из-за превосходства, роста, расширения, сообразно с желанием властвовать, в котором только и проявляется жажда жизни.

Бытие является вечно становящимся, изменяющимся, пребывает в непрерывном движении. Движение это состоит в постоянном стремлении всего сущего расширить свое жизненное пространство. Однако сделать это можно только через завоевание пространства бытия другого. Но осознанной эта воля к экспансии становится только на уровне человека, то есть существа, обладающего интеллектом. Здесь Ницше вступает в полемику с Шопенгауэром, антропоморфизирующим мировую волю. По его мнению, Шопенгауэр просто верил в простоту и непосредственность воли, не пытаясь ее анализировать. Шопенгауэровскому тезису о том, что существующее есть субъект, обладающий волей, Ницше противопоставил свою мысль о том, что для наличия воли у субъекта последний должен иметь представление о страдании и удовольствии, что невозможно без работы интеллекта. Человеческий интеллект совершает свою работу по большей части бессознательно

— одно и то же побуждение может быть истолковано человеком и как удовольствие, и как страдание. Но огромное большинство субъектов не имеют интеллекта, и, следовательно, для них не существуют ни удовольствие, ни страдание, ни воля.

Если, по Шопенгауэру, жизнь — это чистая воля жить и все сущее стремится к утверждению себя в жизни, то для Ницше «этим сказано слишком мало». Ницше идет намного дальше: жизнь непрестанно должна расширяться и увеличиваться. Само ее существо проникнуто стремлением к завоеваниям. По этой причине Ницше не согласен с Шопенгауэром, отрицавшим развитие. «Не все в мире только слепая механика, бессмысленное и бесцельное столкновение сил». Более того, обожествление становления, по мнению Ницше, — единственная перспектива метафизики.

Шопенгауэровское учение о мировой воле Ницше называет бездоказательным и обвиняет Шопенгауэра в суетном стремлении разгадать мир. Жизнеутверждающая доктрина Ницше никак не могла примириться с «романтическим» пессимизмом Шопенгауэра. По мнению Ницше в основании этого пессимизма лежит оскудение жизни Шопенгауэра, который в познании искал покой и оглушение чувств. Обладающий титанической волей борющегося и страдающего человека, Шопенгауэр принимал за обязательный закон то, что представляло собой идиосинкразию его личных страданий. Шопенгауэр мстил всему миру тем, что выжигал на всякой вещи свой отпечаток, изображение своего личного страдания.

Наиболее резко очерчено отношение зрелого Ницше к своему учителю в книге «Сумерки кумиров»: Шопенгауэр предпринял «злобно-гениальную попытку вывести в бой в пользу общего нигилистического обеднения жизни как раз противоположные инстанции, великие самоутверждения воли к жизни, формы избытка жизни. Он истолковал <…> искусство, героизм, познание, волю к истине, трагедию, как следствие отрицания воли или потребности воли в отрицании — величайшая психологическая фабрикация фальшивых монет в истории (за исключением христианства)» [1].

В качестве заключения хотелось бы привести две цитаты великих мыслителей к вопросу об одном из важнейших свойств мировой воли. Артур Шопенгауэр: «В мире вечно происходят повторения трагических состояний, и в этих повторениях виновата именно воля». В своей знаменитой идее вечного возврата, одном из краеугольных камней всего ницшеанства, Ницше говорит о позитивности этого процесса:

«Пусть все беспрестанно возвращается; это есть высшая точка сближения между существующим и будущим миром; в этом вечном возвращении заключается высшая точка мышления. Так мимолетные мгновения наделяются вечностью» [2].

Наверное, здесь достаточно ярко проявляется важнейшее отличие ницшеанства от учения Шопенгауэра: жизнерадостность учения Фридриха Ницше, причем жизнерадостность, увиденная именно там, где Шопенгауэр видел лишь трагизм и безысходность.

Библиографический список

1. 
   Ницше Ф. Сочинения. Т.2. СПб.: ООО Изд-во Кристалл, 1998. С. 609.
   

2. 
   Там же. С. 984.
   

На правах рукописи

ЗИМИНА Екатерина Викторовна

ТРУДОВАЯ МОТИВАЦИЯ КАК УСЛОВИЕ

ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ САМОРЕАЛИЗАЦИИ

СПЕЦИАЛИСТОВ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ

22.00.04 – социальная структура, социальные институты и процессы

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата социологических наук

Иркутск 2009

Работа выполнена на кафедре социологии и социальной работы Байкальского государственного университета экономики и права

Защита состоится «24» марта 2009 г. в 15.00 часов на заседании Диссертационного совета Д 212.074.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора наук в Иркутском государственном университете по адресу: 664003, г. Иркутск, ул. Карла Маркса, д. 1, ауд. 410.

С диссертацией можно ознакомиться в Региональной научной библиотеке Иркутского государственного университета по адресу: 664003, г. Иркутск, бульвар Гагарина, 24.

Автореферат разослан « 24 » февраля 2009 г.

Ученый секретарь

Диссертационного совета,

кандидат философских наук, доцент И.А. Журавлева