Александр Костомаров
КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ЙОГА
Опыт философской прозы
Предупреждение
Совершенно напрасно искать в этом рассказе сведений о конкретных людях и реальных событиях в каком-то городе. Все совпадения случайны.
1.
Сентябрьская Москва мне нравилась. Правда, то, что сейчас радовало душу, имело какой-то неуловимый характер. Если его попытаться выразить, то возникнет сочетание глубины, влаги, сини неба и крика ворон. Чувство глубины имеет какой-то метафизический оттенок. Словно в Москве силовые линии, до этого тянувшиеся по равнине, провалились в некую воронку. Подобные картинки, изображающие искривление пространства, любят размещать на обложках книг по релятивистской астрономии. Влага была самая обычная. Видимо ночью накрапывал дождь, и асфальт еще хранил его следы. Но на небе уже не было облаков. Вороны же в Москве чувствовали себя вольготно еще со времен Ивана Калиты, а может быть и Юрия Долгорукого. И свою жизнеспособность демонстрировали гортанными криками.
Эта Москва, казалось, не имеет ничего общего, с Москвой, которую ежедневно все граждане СССР видят по телевизору. Жизнь телевизионной Москвы в основном протекала в Кремле. Почти год уже как умер Брежнев. Сейчас в кресле генсека Андропов. С его приходом на этот пост появилось ожидание изменений, предчувствие динамики что ли. Но сейчас, говорят, он очень болен. Однако, когда ты находишься в реальной Москве, то этот мир от тебя также далек, как и в Зимогорске. Все разворачивается где-то в политических верхах. Там не дует ветер и не идет дождь, там не кричат вороны.
Это все фоново присутствует в сознании. Сейчас я стою перед телефонной будкой, в которой мой друг Фидель пытается дозвониться до своего знакомого профессора, занимающегося философскими проблемами освоения космоса. У моего друга, несмотря на то, что он пока не поступил в аспирантуру, уже много знакомых в среде московских ученых. Я знаю лишь по работам тех, с кем Фидель успел познакомиться лично. Среди них выдающиеся ученые — Урсул, Школенко, Казютинский.
Были такие, чьи тексты печатались в не очень распространенных изданиях, но приоткрывали завесу в некие интеллектуальные области, далекие от исторического материализма. Русский космизм только выходил из подполья и попадал в некое подготовленное для него гетто. В этом гетто и вещали друг для друга знатоки или осведомленные в творчестве Николая Федорова, Константина Циолковского, Владимира Вернадского, Александра Чижевского. И это только самые известные имена.
Меня поражал этот космический порыв в русской культуре, обозначившийся с XVIII века. Поступив в философскую аспирантуру, я выбрал себе тему «Освоение космоса как фактор мировоззренческих изменений». Одним из аспектов моей темы стал русский космизм. В философию я пришел после исторического факультета педагогического института. Вначале честно увлекался историей и на первом курсе начал заниматься латынью, подумывая о древнегреческом. Но на втором курсе на одной из первых лекций по философии был поражен красотой новой интеллектуальной области. Это получилось так, как иногда мгновенно возникает страстная любовь. Лектор, а им был Юрий Павлович Лозовский, рассказывал о специфике философского знания и зачитал большой отрывок из платоновского «Пира». Речь шла о красоте как общем понятии. И эти слова Платона, переведенные на русский язык, упали в мою душу и начали жить самостоятельной жизнью.
Я нашел в библиотеке томик платоновских диалогов, не отрываясь прочел «Пир». И почувствовал духовное опьянение. Мне и раньше приходилось испытывать нечто подобное, когда удавалось решить какую-то сложную интеллектуальную задачу или, когда духовное созерцание делало какой-то аспект мира прозрачным. Такие ощущения мне в детстве дарила астрономия, а затем история, которую я, скорее, воспринимал как универсальную науку об обществе. Играть в солдатики фактов я никогда не любил. Но чувство, которое пробудил во мне Платон, было интенсивнее и глубже. И с этого момента в моей душе поселилась философия. Она росла и развивалась, она направляла мои познавательные усилия. Мне стало неприятно учить все подряд. Особенно неприятными стали предметы педагогического цикла. В принципе, я привык добросовестно выполнять все учебные требования. Исправно готовился к семинарским занятиям, но все эти методики преподавания опротивели мне. Когда же мне в руки попадала философская книга, то я чувствовал спокойствие, ясность ума и легкость обращения с теоретическими конструкциями. Поэтому уже на втором курсе я знал, что буду поступать в аспирантуру именно по философии.
При выборе темы главную роль сыграл мой научный руководитель — профессор Прошенин. Он был ректором, человеком занятым и многоопытным, но его самого начали волновать проблемы космонавтики. Несмотря на занятость, он смог написать даже небольшую брошюру «Космос: мир или война». Речь в ней шла об идеологическом противостоянии вокруг перспектив развития космонавтики. Но мне он посоветовал держаться подальше от этих проблем и заниматься академическими исследованиями. Так и вырисовались «мировоззренческие проблемы».
Когда я начал работать над темой, то о русском космизме не имел ни малейшего представления. Случайно на глаза попался какой-то текст. И эта скудная информация включила у меня процессы воображения. Я представлял огромную страну, лишенную электричества и железных дорог. В стране царила социальная несправедливость. Большая часть народа жила в невероятной бедности. Но когда над лесами и степями катилась огромная луна, отражаясь в водах великих рек, в некоторых помещичьих имениях и в городских домах, представители разрозненной горстки чудаков, над которыми насмехались даже родные и друзья, представляли себя ступающими на её поверхность. И их усилия оказываются не напрасными. Их труды складываются в мощную жизнеспособную традицию. Её увенчали теоретические труды Циолковского. В этой традиции мне виделся Кондратюк и Королев. А её практическим завершением стал выход человека в космос, начало освоения околоземного пространства.
Перед внутренним взором возникала стартующая ракета. Утро. Тишину нарушает вначале низкий гул, он нарастает. В облаках газов ракета отрывается от стартовой платформы, на секунды как бы зависает в вертикальном положении, а затем, все ускоряясь, устремляется ввысь, ослепительно сияя огнем двигателей. Наверное, в этом эстетическом созерцании скрывалось ядро групповой, этнической спеси. Мне было приятно, что МЫ были первыми. Мы рвались в космос, и наш порыв был успешным. Если бы спросили, кто это мы, то я бы ответил «советские люди». Но в глубине этих советских людей находились русские.
К тем, кто занимался русским космизмом, сознание непроизвольно добавляло философов, читавших сочинения Владимира Соловьева. Большие дореволюционные тома мне уже приходилось видеть, и я кое-что знал о всеединстве. Меня, правда, поражало, как отличается публичное и частное поведение некоторых представителей интеллигентской среды. На кухне они будут восхищаться Николаем Бердяевым, а в редакцию журнала принесут статью, где расскажут о его фашистских влечениях. Для этой части интеллектуального наследия гетто еще не придумали. Посвященные знали, что такое наследие есть, но в некое пространство вывести его не могли. Поэтому и выходили в родственные пространства.
Я ощутил, что образ искривленного пространства с Москвой – воронкой приобрел нужную многомерность. В эту воронку стекла не только огромная материальная мощь. Оно поглотило и невероятное культурное наследие. И сейчас плотность связей здесь была выше, чем где-либо еще в Советском Союзе. Вот и Фидель бросает двухкопеечные монеты в прорезь телефонного автомата, пытаясь подсоединиться к этим связям. Я видел его взволнованное лицо, уже покрывшееся крупинками пота. Фидель связывался с кем–то, говорил громко, жестикулируя свободной рукой. Из будки доносилось:
— Сегодня приехал! Будете в Калуге? Статью привез.
Мне вспомнился плацкартный вагон, в котором мы с Фиделем приехали из Зимогорска. Вопрос с командировкой на Чтения Циолковского решился в последний момент. Сам ректор института Прошенин Александр Дмитриевич вмешался. Проректор по научной работе все отказывал. Я пошел к ректору, который с этой осени стал моим научным руководителем. Попасть к нему было сложно. Приемная была постоянно забитой посетителями. Но все же Александр Дмитриевич заметил своего аспиранта и поддержал мое желание побывать на престижной конференции. Выразил свою поддержку несколько искусственно, как в книгах о мудрых партийных руководителях:
— Конечно, вы думаете, что уже что-то открыли, чего нам неведомо. Но, наверное, так и надо. Езжайте.
После этого проректор по научной работе, старый бюрократ и лис, улыбнулся и тоже подписал командировку.
Пришлось спешить с покупкой билетов. Достались боковые места. И мы с Фиделем в полумраке вагона сидели друг напротив друга и говорили. Говорили о космосе, о коммунизме, о социальной справедливости, немецкой классике и о женщинах. Разговоры были пьянящими. Хотелось и в науке сделать что-то великое, и социальную жизнь изменить.
С Фиделем Савицким я был знаком, в общем-то, недавно, но казалось, что мы знаем друг друга всю жизнь. Я уже три года работал на кафедре философии Зимогорского государственного педагогического института. Меня оставили на кафедре по окончанию учебы за успехи в научной деятельности.
Прошлой весной к нам на кафедру пришел высокий и широкий в кости парень. Волосы у него были темно-русыми и чуб немного курчавилися. Ярко серые глаза смотрели бесстрашно, но часто в них мелькала юмористическая искра. Когда волновался, то мясистое лицо и крупный нос покрывались бусинками пота. Пришел он к заведующему кафедрой Лозовскому Юрию Павловичу с рукописью. Она была аккуратно напечатана на машинке и сколота. Юрий Павлович покрутил носом. Читать рукопись ему не хотелось, и он сказал:
— А вот наш молодой преподаватель Вадим Васильевич Петров ее и отрецензирует. Вы не знакомы?
Фидель покачал головой.
— Так познакомьтесь! А вы Вадим Васильевич подготовьте заключение по работе Фиделя Евгеньевича!
Было видно, что заведующий кафедрой Фиделя знает. Я взял рукопись и запихнул в портфель. Мне тоже не очень хотелось читать чужую работу, особенно в преддверии кандидатского экзамена. Но спорить не приходилось.
Фидель догнал меня в коридоре:
— Вы без всякого снисхождения подойдите к работе. Мне ведь для себя хочется знать, где я прав, а где нет.
Голос у этого молодого мужчины был бархатистым, но, когда он волновался, в голосе начинали доминировать высокие ноты.
— Да я и так гарантирую объективность. Кстати, может сразу перейдем на ты? Кстати, у тебя среди предков были испанцы?
— Нет. Просто родители увлекались Латинской Америкой. Оттуда и мое имя. Наверное, штурм казарм Монкада произвел на родителей впечатление.
Уже позже мы начали встречаться с Фиделем почти каждый день. Я узнал, что у моего нового друга отец – профессор в политехническом, а мать возглавляет отдел в облстате. Но на Фиделе это никак не сказывался. Он оставался простым и непосредственным. Не хотел чего-то добиваться хитростью. Закончил политехнический, имел диплом инженера, но работал на станке с ЧПУ на заводе. Инженерную карьеру делать не собирался. Говорил, что где-то со второго курса по-настоящему занимался только философией. Конечно, стартовые условия у него были несколько лучше, чем у других молодых ученых. Он жил с женой и маленькой дочкой в собственной квартире, которую ему оставили родители.
У меня положение было несколько иным. Мы с женой и сыном жили в комнате студенческого общежития. Комната эта располагалась на 9 этаже, куда часто не доходила вода. Перспективы получения квартиры выглядели туманными. Моя мать работала на железной дороге в маленьком городке недалеко от Зимогорска. Отец умер, когда мне не исполнилось и десяти лет.
На работу Фиделя я написал позитивную рецензию. Работа была посвящена идее единства микро и макрокосма в истории философии. Некоторые выводы я подверг критике. Например, счел неправомерным утверждение, что идеи Эпикура в основных аспектах были прогрессом по сравнению с идеями Демокрита. Представления о мировых верхе и низе мне лично казались явным отступлением к архаике.
Фидель начал приходить в общежитие. Мы подолгу спорили. Вечерами выходили из комнаты, где Лена начинала готовить маленького Виталика ко сну, останавливались на лестничной площадке перед огромным окном и договаривали о начатом, но одна тема тащила за собой другую. Из окна были видны до горизонта огни большого города.
Фидель историю философии знал хуже меня. Путался с периодами, но уступать не хотел. Я тоже уступать ему не собирался, так как тексты читал не только по-русски, по-украински, но и по-немецки. Фидель рассчитывал на свой энтузиазм, я – на точные знания и логику. Но, несмотря на это, более практичным, даже пробивным был Фидель.
Вот и сейчас в Москве он налаживал контакты. Проговорил все монеты и вышел из телефонной будки:
— Все сегодня собираются в Калугу. В Москве нет смыла кого-то искать. Там всех и увидим.
Мы опустились в метро и уже через час сидели в электричке, идущей до Калуги.
2.
За окном вагона то светило осеннее солнце, то набегали тучи и шел кратковременный дождь. Пейзажи за Апрелевкой доставляли радость глазам. Зеленели поля, перелески были уже многоцветными. В вагоне постепенно становилось шумно и душно. У кого-то пел магнитофон. У кого-то плакал ребенок, и сквозь всхлипы пытался что-то вытребовать.
Калуга по сравнению с Москвой оказалась миниатюрной и провинциальной. Дома одно и двухэтажные, выстроенные в губернском русском стиле XIX века. Когда мы с Фиделем шли к остановке автобуса, к нам подошел пожилой среднего роста мужчина в светло-коричневом плаще. Чемоданчик в руке тоже выдавал приезжего.
— Вы тоже, ребята, на чтения?
Познакомились. Мужчина оказался инженером из Свердловска. С десяток лет тому назад увлекся дирижаблями. Считал, что за ними будущее. Поэтому и начал ездить на чтения Циолковского. Константин Эдуардович ведь тоже был энтузиастом дирежаблестроения. Разговор продолжался уже в автобусе. Пассажиры доброжелательно прислушивались и одна женщина, крепкая, кровь с молоком, решила вмешаться:
— Это вы к Циолковскому приехали? – сказала, будто он живой, и мы приехали к нему в гости. А затем добавила что-то, что заставило нас замолчать:
— А знаете, что он призывал людей насыщаться водородом? Чтобы человек был легче, воздушнее? Перекись водорода надо употреблять каплями. Тогда болеть не будете, и легкость появится. А вообще женщины легче мужчин, водородистее что ли. Поэтому они ближе к совершенству.
— А вы что пьете перекись водорода? – спросил Фидель, оторопев.
Я представил этот медикамент, которым обрабатывают раны. Представилось как он вскипает внутри и выжигает язвы.
— Да, есть опыт. Да только не в чистом виде, а несколько капель нужно растворять в воде. И по особой схеме. Это методика одного ученого. Вам с ней нужно познакомиться. Тогда и к космосу будете ближе.
Инженер пытался разговор перевести в шутку:
— Конечно, женщины – эфирные творения.
Но дама думала совсем о другом. Она явно сказанное воспринимала очень серьезно. И нам захотелось перевести разговор на что-то другое.
Поселились в гостинице. Бросили вещи в четырехместном номере с толстенными стенами. Я специально определил их толщину по оконному проему. Здание явно было построено еще до революции.
Пошли гулять по городу. На углах продавали огромные яблоки. Воздух был прохладным и чистым. Зашли в парк, постояли возле могилы Константина Эдуардовича. Фидель уже здесь бывал и выполнял для меня роль персонального гида.
— Циолковский плохо слышал. Но очень любил музыку. Даже сочинял мелодии. Писал, что музыка у него звучит в голове. В этом парке по праздникам играл духовой оркестр. Он сделал себе жестяную трубу, которую прикладывал к уху, чтобы лучше слышать. Подходил вплотную к эстраде и стоял, направив раструб своей жестяной воронки на музыкантов.
Теперь нас сопровождала тень чудаковатого ученого. Пошли в музей космонавтики. Ходили между спутниками и спускаемыми аппаратами. Музей давал возможность познакомиться последовательно со всеми поколениями космической техники. И тут я в разговорах Фиделя начал ловить какие-то проповеднические нотки:
— Это все — железо. Не в нем интерес. Подлинно интересным является духовное, человеческая душа, дух.
— Федя! — я так иногда начал называть Фиделя, на что он сначала кривился, но потом принял мое обращение. — Но ведь это железо и является продуктом человеческой мысли.
— Да, но отчужденным, огрублённым. Более того, в этой отчужденности оно уже противостоит человеческому духу, давит на него, делает его несвободным.
— А ты предлагаешь летать без ракет и космических кораблей?
— Со временем, возможно, и без них. Они нам и так не позволят далеко улететь.
— Я с тобой согласен. Но это результат общего уровня нашего развития. Даже теория относительности позволит нам в лучшем случае освоить только Солнечную систему. Дальше нужны сверхсветовые скорости. Но ведь и в этом случае нужны технические решения. Будем летать, условно говоря, не на цистерне с горючим, а на чем-то другом.
— А возможно, все еще сложнее. Может быть, сможем вообще иначе перемещаться, — ответил загадочно Фидель, придав своим словам некую весомость, говорящую об осведомленности в чем-то тайном.
— Да. Мне приходилось читать повесть Циолковского «На Луне». Там герой неведомым образом оказывается на поверхности спутника Земли. Наблюдает за тем, как гибнет в безвоздушном пространстве лошадь, тоже неизвестно как попавшая с ним туда же. В конце оказывается, что герою это все лишь приснилось. Циолковскому это было нужно, чтобы проиллюстрировать, как будут вести себя разные тела, оказавшись на поверхности космического тела, лишенного атмосферы. Ты тоже предлагаешь такой способ духовных путешествий?
— Ну, возможно астрал – это не такаю уж и фантастика, — ответил Фидель, сделав ударение на таинственном слове «астрал». Впрочем, желаемого эффекта не произвел. Я это слово знал. Читал какую-то разоблачительную брошюру на тему, почему сейчас на Западе возрождается мистика. Во всех аспектах не был осведомлен, но, как говориться, суть схватывал.
Я считал себя последовательным диалектическим материалистом. При этом подчеркивал, что для диалектического материалиста мир, конечно, – это не пустой ящик с кусками материи, которые движутся в соответствии с законами Ньютона. Материя бесконечно разнообразна и неисчерпаема. Она способна к формированию все новых и новых форм, а материальные системы, возникая в процессе самоорганизации, способны к дальнейшему саморазвитию.
Иногда я ловил себя на том, что мой диалектический материализм все больше отдаляется от того образа марксистской философии, который представлен в учебниках. Студенты в основном читали учебник под редакцией академика Константинова. Там все излагалось достаточно безапелляционно относительно материи. Моя же материя, способная к творению нового, приближалась к субстанции Спинозы, которую философ неслучайно называл Богом. Я вчитывался в «Этику», в сочинения Джордано Бруно и ловил себя на симпатиях к пантеизму. Но тут же начинал анализировать противоречия этой философской позиции. Для внешних контролеров у меня была железная отговорка. Я указывал место в книге В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», где классик прямо писал, что электрон также неисчерпаем, как и атом, а природа бесконечна.
То, что мне сейчас сказал Фидель, показалось слишком простым, даже наивным. Даже как-то неприятно царапнуло душу, внеся холодок в отношение к другу.
Вышли из музея. Фидель потянул меня на берег Оки. И чувство обозначившейся трещины прошло. Мы стояли под дюзами «Востока-1». Макет был точной копией корабля, на котором Юрий Гагарин вышел в космос. А на другом берегу реки виднелись неказистые деревянные домики, окрашенные зеленой краской, успевшей от времени во многих местах облупиться. Меня это созерцание просто пронзило. И Советский Союз, и все человечество так и устремилось в космос. Одной ногой оно еще в прошлом. Сколько в стране таких домишек с геранью на окнах и с тараканами во всех щелях? Так это в России? А если взять Африку? Поэтому простые люди и возмущаются, что правительство расходует огромные средства на космос. Но без этого не выжить человечеству. Так буквально я и рассуждал про себя.
Возвращались в гостиницу по осеннему парку. Еще раз постояли возле могилы Циолковского. Я почему-то все время представлял Константина Эдуардовича с железной трубой, которую он смастерил для того, чтобы лучше слышать собеседника. Будто шел он с ней в руку к эстраде, приставлял к правому уху и слушал оркестр. Его черная шляпа и длинное черное пальто мелькали между деревьями, и желтые листья разлетались от ботинок.
В гостиницу пришли, когда уже темнело. Комната была большая, на четыре постояльца. Обстановка спартанская. Четыре кровати, четыре тумбочки и шкаф для одежды. На одной из коек сидел мужчина татарской наружности и перебирал бумаги. Представился:
— Галимзан Равильевич!
Мы с Фиделем тоже назвали себя. Спросили, где в гостинице душ. Оказался в подвале, куда мы, взяв полотенца, и направились.
Толстенные стены, вытертые и выщербленные ступени лестницы. Полутемный длинный коридор нулевого этажа. Где-то в его конце и находился душ. Фидель хихикнул:
— Когда попадаю в такие помещения, мне вспоминается рассказ моей бабушки. И кажется, что встречу тут существо из ее рассказа. Ты, наверное, смеяться надо мной будешь.
— Да почему? Мне интересно.
— Это было летом сорок второго года в Донецке. Тогда Сталино. Бабушка еще была молодой. Вообще она была женщиной здоровой и сильной. К тому же отличалась трезвомыслием. Знаешь, в народе есть такие женщины? Их ничем мистическим не испугать. Они верят только в то, что видят и не домысливают ничего к этому.
— Конечно, знаю. У меня мать такая. Остается совершенно одна в доме ночью и спокойно спит. Её не пугает, что на чердаке загремело или, ночью начали скрипеть половицы. Мне, честно сказать, может это и стыдно, иногда самому становиться не по себе, когда ночую остаюсь один даже в городской квартире. А в деревенском доме тем более.
— Ну да. Это мы изнежились. А у моей бабушки в то время был молодой избыток сил и уверенность в себе. Она уже была замужем. Но дедушка ушел на фронт. И вот она осталась в Донецке сама. В маленьком собственном доме возле шахты.
— А в каком это районе города?
— А я знаю? Это же с ее слов все рассказываю. Сам я там не был. Наверное, какая-то халупа у них была. Но дело не в том. Когда наши уже оставили город, а немцы еще в него не вошли, был такой момент. Жители, кто остался, сидели дома, закрывшись на все запоры. И вот наступила ночь. Бабушка проверила двери и окна и легла спать. Среди ночи она проснулась от чувства, что кто-то на нее смотрит. Она открыла глаза. Наверное, светила луна и в комнате было достаточно хорошо видно. Возле ее кровати стоял… Ну, как это сказать? Или стояло мохнатое существо с рогами. Она четко это помнит. Все его тело было покрыто мехом, но был он похож на большого и сильного человека. Не козел, не медведь. И лицо имел. Но лицо какое-то черное.
Мы подошли к дверям душевой, возле которых на табурете сидела женщина, которой нужно было платить деньги за пользование душем. Она нам сказала, что все кабинки заняты, и мы отошли. Меня сильно заинтриговал рассказ Фиделя. Я хорошо представлял современный Донецк. И уже видел затаившийся ночной город перед оккупацией. В нем не горят электрические огни. Но над ним поднимается огромная полная луна, и ее свет падает на трубы металлургического завода, на терриконы, на неказистые выбеленные домики шахтеров и металлургов. И из какого-то шахтного ствола выбирается мохнатое здоровенное существо. Шахтерский черт Шубин. И идет к оставшимся в городе.
— Как же он попал в дом?
— Да в том – то и дело, что замки остались целыми. Это уже утром бабушка обнаружила. А когда проснулась, то вначале немного испугалась. Не могла даже пошевелиться. А этот мохнатый увидел, что она проснулась и начал ее рукой манить куда-то. Но бабушка взяла себя в руки и начала вспоминать, что в этих случаях нужно делать. А потом трижды его перекрестила. И он начал отходить от кровати и пропал. А бабушка, представляешь, что сделала? Она снова заснула и проснулась только утром.
— Да уж. Но может это ей приснилось?
— Я ее сам об этом спрашивал. Но она уверена, что это было на самом деле. Хотя иногда сон похож на явь, но мы-то различаем сами, когда спим, а когда бодрствуем. Вот и она уверена, что не спала.
Когда, уже после душа, шли по слабоосвещенному коридору, я в шутку начал пугать моего друга:
— Сейчас за углом нас встретит мохнатый с рогами.
Фидель изменился в лице:
— Не стоить так шутить, — сказал вроде не серьезно, но чувствовалось, что это не совсем шутка.
В комнате Галимзан Равильевич все еще сидел над бумагами. На тумбочке у него дымился чай. Он и нам предложил свой кипятильник. В те времена это не запрещалось. Мы вскипятили воду и сделали себе чай. Завязалась беседа. Галимзан Равильевич рассказывал об открытиях Павла Кондратьевича Ощепкова, с которым сейчас работал. Нам все это было в новинку, так как мы не слышали, что еще до войны в Советском Союзе пришли к идее радиолокации. Но Ощепков был посажен в тюрьму, как человек, чьи работы поддерживал Тухачевский, Радиолокация появилась в США и Англии. Сейчас Ощепкова интересовали проблемы интроспекции и энергоинверсии. Интроспекция оказалась способом видеть при помощи приборов внутреннюю структуру металлических деталей, иных изделий. Под понятием «энергетическая инверсия» скрывалась вообще грандиозная задача – организовать процесс конденсации рассеянной тепловой энергии и обращения ее в иные виды.
На этом погасили свет в комнате и уснули.
3.
Утром проснулись собранные, готовые действовать. Несколько озадачили столовые в Калуге. Они существовали, но есть там было нечего. В конце концов, нам удалось перекусить каким-то сомнительным молочным супом и выпить жидкого чаю. После родного города это было как-то диковато.
Правда, прямо на улице, как и вчера, ведрами продавали большие хрустящие яблоки. Когда подходили к Дому политпросвещения, а они по всему Советскому Союзу были похожими, заметили высокого седого старика, который шел с кожаной папкой под мышкой. В папке были зажаты три длиннющие стебли малины. Фидель толкнул меня в бок:
— Смотри как на Федорова похож. Наверное, тоже идет на чтения.
Это предположение оказалось правильным, и мы за стариком зашли в здание. На втором этаже в фойе толпились участники Чтений Циолковского. Шла регистрация.
Мы расписались в регистрационных формулярах, и Фидель потащил меня знакомиться. Возле одного из окон стояла особняком группа из трех мужчин и двух женщин. Все они были уже пожилыми, но отличались какой-то подтянутостью и благородным спокойствием. Фидель стал особо серьезным и подвел меня к ним. Когда подходили, я уловил обрывки фраз:
— Шапошникова только вернулась из Индии.
— Да, да. Удивительно интересные рукописи. И, знаете, иногда в монастырях их сотни лет никто не читал.
— Человек тоже может регенерировать утерянные конечности…
Фидель представил меня. Стало понятно, что лидером в группе собравшихся является мужчина несколько выше среднего роста в строгом сером костюме, с галстуком. На левой груди у него были орденские планки. У меня он поинтересовался, чем я занимаюсь и зачем приехал на чтения.
— Изучаю мировоззренческие аспекты освоения космоса. Интересуюсь русским космизмом.
— Но вы с Украины. Как там отнесутся к русскому космизму?
— Да русский космизм – это мировое явление. И украинцы к нему причастны. А почему вы так спросили?
— Да, нет, не волнуйтесь. Просто в каждой республике у нас свои царьки, которые поддерживают только местные традиции.
Участники чтений начали заходить в зал заседаний. Мы с Фиделем тоже заняли свои места.
Фидель горячо шептал мне в ухо, представляя участников конференции. Изящный брюнет в коричневой кожаной куртке, похожий на кинорежиссера, оказался Аркадием Урсулом. Человек делового вида несколько выше среднего роста с одутловатым усталым лицом оказался Вадимом Казютинским. В предшествующем нашему ряду расположился слепой уральский философ Игорь Вишев, страстный искатель личного бессмертия для людей. Ему о происходящем на ухо шептала рядом сидевшая женщина.
После обязательного приветствия строгой женщины, секретаря Калужского горкома, меня захватил водоворот информации. Выступления на пленарном заседании были разные и по уровню, и по содержанию. Но в целом это была восхитительная круговерть. Представители технических наук отчитывались, что в космос запущено 1659 аппаратов, а в мировом отряде космонавтов уже более 125 человек. Абсолютно обыденно анализировали условия на разных планетах с точки зрения возможности их освоения, строили прогнозы, что человеческая экспансия начнется с околоземного пространства, переместится на Луну, а затем и на другие планеты Солнечной системы. Очень озадачило выступление летчика-космонавта Александра Сереброва. Этот подтянутый, тренированный и как бы просветленный человек явно волновался, выйдя на трибуну. Извинился, что не имел времени серьезно подготовиться. Начал говорить о значении идей Циолковского об «эфирных поселениях». По его мнению, пока продуктивность наших эфирных поселений — космических станций очень низкая. Сейчас космонавты занимаются в основном самообслуживанием и ремонтом оборудования, а нужен производительный труд. Там, где человек не может им заниматься, более продуктивными будут беспилотные автоматы. Такое утверждение понравилось далеко не всем участникам конференции.
Я впервые был на таком большом научном собрании. До этого приходилось участвовать в молодежных философских конференциях. Все происходящее поэтому воспринимал серьезно. Фидель чувствовал себя значительно раскованнее. Он передавал членам редакционной коллегии трудов Чтений извлеченные из дипломата экземпляры своей статьи, которую подготовил для публикации. Во время заседания иногда юмористически комментировал выступления и хихикал. Один из выступающих, астрофизик, увлеченно рассказывал о возможном коллапсе Вселенной. Почти с горечью произнес:
— В этом случае исчезнут даже черные дыры!
Фидель почувствовал комизм ситуации и зашептал на ухо:
— Чувствуется увлеченный человек. Для него черные дыры так дороги, что он не можете смириться, что они могут исчезнуть.
В перерыве исчез сам Фидель. Я ходил вдоль лотков с книгами. Встретил Галимзана Равильевича. Он пригласил на конференцию по энергоинверсии и добавил, что это та идея, которой Циолковский занимался в последние годы жизни.
Фидель появился также внезапно, как и пропал. На его мясистом носу виднелись капли пота, глаза сияли улыбкой. Он оттащил меня в сторону и, понизив голос, сказал:
— Нас пригласили на ужин.
— Кто?
— Очень уважаемые люди. Но об этом не стоит никому говорить.
Меня это озадачило, но наступило время секционных заседаний. Философская секция было многолюдно. Я строчил в блокноте, стараясь зафиксировать главное. Половина написанного пришлась на доклад Давида Дубровского. Увидев его выступление в программе, я спроецировал на него негативные ожидания. Я уже читал книги этого автора и считал их вульгарно-материалистическими. Так я расценивал стремление свести сознание к информационным процессам в мозгу. Мне по душе была концепция Эвальда Ильенкова об общественной природе сознания и об идеальном как общественном процессе, предполагающем отношения репрезентации. В этих отношениях тот или иной материальный объект замещает некие общие свойства социальных отношений. Так денежные купюры замещают общественно необходимый труд, как основу стоимости товаров.
В то время вся философская общественность следила за полемикой этих авторов. При этом мы проецировали на эту полемику свои общественно-политические ожидания. Эвальд Ильенков нам представлялся левым интеллектуалом. С его идеями мы связывали возможный поиск программы изменений в СССР. Давид Дубровский, наоборот, казался нам консерватором, человеком системы. Самоубийство Ильенкова придала этой полемике черты особого трагизма. Мы с Фиделем неоднократно обсуждали его статью «Диалектика идеального» и находили в ней все новые и новые смыслы. У нас возникло некое просто религиозное отношение к этой полемике. Дубровский, одним словом, был и нашим противником.
Однако сегодня мои ожидания не оправдались. Грузный брюнет с курчавящимися волосами и выдающимся семитским носом говорил ярко и с первой минуты захватил аудиторию в плен. В своих речах он оказался смелее, чем в книгах. Во всяком случае, говорил, что логически возможно допустить наличие высшего разума, воздействующего на разум индивидуальный. Провал поиска внеземных цивилизаций связывал с тем, что решение этой проблем базируется на антропоморфных предпосылках. Для космической же философии, якобы, необходимы ценности сверхчеловеческие. Тут он в союзники взял Циолковского.
Оратор говорил и о том, что нельзя анализировать сознание лишь в состоянии бодрствования. Необходимо принять во внимание измененные состояния сознания: медитативные, гипнотические, психофармакологические (возникающие, скажем, под влияние ЛСД), сновидения. Дело в том, что ценностные структуры консервативны, а измененные состояния сознания нарушают консерватизм и открывают нам путь к творчеству.
Оратор сделал реверанс в сторону официальной идеологии, заявив, что материалисты должны изучать все эти явления, не отдавать их на откуп мистикам и идеалистам. А после этого сказал, что для нас сейчас очень интересна практика йоги и дзен-буддизма. Это может быть полезно и для освоения космоса, и для общего роста человечества. Йога очень показана для рационалистических культур, так как переориентирует на самопознание.
У меня что-то щелкнуло в сознании, и я зафиксировался на этих моментах. О йоге я сегодня слышал не впервые. И я снова столкнулся с ней через несколько часов.
4.
Когда стемнело и заседания закончились возбужденный Фидель потащил меня в гостиницу «Калуга». На втором этаже он постучал в дверь одного из номеров. Нам ответили, что открыто, и мы вошли. Нас встретил уже знакомый мужчина, по-прежнему одетый в строгий серый костюм с галстуком. Ему было около 60-ти. Лицо широкое, глаза стального цвета. Седеющие волосы коротко подстрижены. Держится уверенно. В подтянутой фигуре, в выражении лица чувствуется воля и мысль.
Фидель представил меня. Мужчина назвался Витольдом Петровичем Космачевым. Потом мне Фидель рассказал, что он был одним из конструкторов первого искусственного спутника Земли.
Посреди комнаты стоял стол, накрытый для группового ужина. Яства не были видны из-под салфеток. На кровати спал человек, повернувшись лицом к стене. Спал и похрапывал. Даже не шевелился, хотя комната была ярко освещена, и мы довольно громко разговаривали.
Я спросил:
— А мы не будем мешать вашему коллеге?
Витольд Петрович махнул рукой.
— Не обращайте внимания. Он будет спать, сколько нужно.
В комнате, кроме Космачева находилось еще три человека, пришедшие раньше нас. В одном я узнал уральского дирежаблестроителя. Второй мужчина лет тридцати оказался киевским инженером, также увлекающимся дирижаблями. Третий же — среднего роста, очень поджарый, со смуглым лицом. Он оказался заместителем редактора популярного журнала «Наука для молодежи».
Витольд Петрович предложил перед ужином сделать некоторые упражнения. Мы по его команде начали зачерпывать воздух над головой руками и затем выдыхать, опуская руки. Дальше упражнения усложнились. Нужно было делать наклоны, стоя на одной ноге. Упражнения со статической нагрузкой чередовались с дыхательными упражнениями. Как не странно, все мы, независимо от подготовки, легко справились с заданием. У меня в голове прояснилось. Возникло ощущение легкости, но и начал давать знать себя голод. Хозяин предложил садиться за стол. Мы расселись. Он снял салфетки. На столе были хорошо вымытые, но абсолютно сырые кабачки и яблоки!
Витольд Петрович сказал:
— Мы сейчас порежем кабачки. Надеюсь, вы почувствуете, какие они вкусные. Представляйте, как они росли. Как под ветром колыхались их листья, как сквозь них просвечивало солнце. Они выросли для нас. Они для нас накопили солнечную энергию. Животные же живут для себя. Растения накапливают энергию и для них. Не наша задача отнимать чьи-то жизни.
Все было сказано доброжелательно, но и веско.
Хозяин острым ножом начал резать кабачки тонкими аккуратными ломтиками и раскладывать нам на тарелки. Мы с Фиделем накололи по кружочку на вилки и начали жевать. Мой друг зашептал, что не ожидал, что это окажется так вкусно. Я жевал кабачок, но как-то разделить его восторг не мог, и постарался поскорее перейти к яблокам. Никто не возражал. Все восхищенно слушали хозяина.
Он объяснил, что пригласил нас, так как увидел, что все мы ищем путь для себя. Он тоже в поисках пути, а поэтому предлагает объединить усилия. В Москве есть клуб любителей бега, его филиалы есть во многих городах Советского Союза. Для начала можно присоединиться к этому движению. Но это лишь начальная ступень. Следующей должна стать йога, которая в идеале предполагает отказ от мяса.
— Циолковский говорил, что он никого не ест. Это должно стать и нашим девизом. Но, совершенствуя себя, а, по своему опыту скажу, на этом пути вы откроете в себе удивительные способности, не надо на этом останавливаться.
Я видел, что при этих словах Фидель подался вперед и весь засветился.
— Нужно думать о том, чтобы совершенствовать общество. В социализм нужно вносить все больше гуманности, все больше чистоты, все больше стремления к высшим ценностям.
Витольд Петрович обвел собравшихся взглядом:
— Не волнуйтесь я не диссидент. Я верю, что стремление к гуманности заложено в самой природе социализма. ТОЛЬКО ЭТИ ТЕНДЕНЦИИ САМИ ПО СЕБЕ НЕ ПРОБЬЮТ ДОРОГУ. Пока люди таковы, что для них ближе эгоистические интересы. Если такие люди занимают государственные посты, то приносят с собой на самый верх общества соответствующие устремления. Отсюда бюрократия, которая глушит ростки живого в нашей стране. Нужно менять человека. И каждый должен начать с себя.
После небольшой паузы продолжил:
— Я старый член партии. Верю в идею коммунизма. Но вижу, что мы вступаем в какое-то время нового выбора. Старые дороги всегда когда-то заканчиваются. Правда, некоторые стремятся стать на когда-то оставленную дорогу вновь. В Москве опять набирает силу спор славянофилов и западников. Возможно, вы видели на чтениях бородатых ребят в рубахах с длинными рукавами. Они в них стараются ходить зимой и летом. Вот они начитались Аксакова, Хомякова, Данилевского и Леонтьева. Полагают, что Россию с подлинного пути сбил Петр I. А сколько западников среди партийных чиновников и государственных деятелей, среди ученых! Они давно разочаровались в социализме, считают его неэффективным и с завистью смотрят на Америку. По ее образцам они бы и Россию хотели выправить. Но публично эти люди продолжают ритуально поклоняться социалистической идее. Мы, люди, ориентирующиеся на древнее знание, предлагаем программу спасения социализма через преобразование человека. Я работаю в закрытом КБ или, как говорят, «в ящике». По роду своей работы мне приходилось общаться и с членами ЦК, и с членами Политбюро. Пользуясь связями, я недавно передал наши предложения в ЦК. Я сейчас и вам их раздам. Почитайте, а затем продолжим. Честно выскажитесь о документе.
Каждый из нас получил по два сколотых листика машинописи. Текст был озаглавлен «Коммунистическое самопрограммирование». Мы растащили стулья по углам и начали читать. Краем глаза я видел радость Фиделя. Он после прочтения каждой фразы подпрыгивал от удовольствия. Киевский инженер, видимо, был парнем практической сметки, и чувствовалось, что он не принимает прочитанное. Оно его не затрагивает. Дирижаблестроитель с Урала читая, улыбался, а смуглое лицо журналиста, которого, оказалось, зовут Бирючиновым Борисом Васильевичем, было непроницаемым. Текст был простым, содержал очень краткое изложение философских идей санкхьи и йоги. Говорилось, что в технологических обществах эти идеи могут быть весьма полезными. Мы подошли к такому рубежу, когда человеку уже нельзя развиваться стихийно. Над человеком необходимо работать. От этого зависят и возможности дальнейшего технического развития. Уже сейчас операторы сложных систем не в силах следить за всеми их параметрами. Если дело пойдет так и дальше, то природа современного человека станет тормозом развития общества. Это касается и общественных отношений. Препятствием для их совершенствования является эгоизм, потакание псевдопотребностям, потребительство. Это несовместимо с коммунистическим идеалом.
Далее в документе речь шла о том, что коммунизм не совместим с жестким административным контролем за гражданами. Он должен быть сознательным делом самих этих граждан, а для этого они должны его принять как свое личное дело. Йога может стать в этом деле надежным помощником, средством коммунистического самопрограммирования. Для начала нужно ввести преподавание йоги в школах и других учебных заведениях.
Когда стало ясно, что все прочли документ, Витольд Петрович пригласил высказаться. Самым горячим его сторонником оказался Фидель.
— Думаю, что это соответствует и идеям Циолковского. Есть данные, что в последние годы жизни он интересовался древнеиндийской философией и даже читал тексты на санскрите.
— Документально это не подтверждено, — парировал Витольд Петрович.
— Но есть воспоминания современников. Во всяком случае, Циолковский стремился к совершенствованию человека, к созданию универсального космического существа. Конечно, неизвестно, насколько эта идея гуманна.
Я не был знатоком текстов основоположника теоретической космонавтики, но с этой его идеей был знаком. Меня она поражала своей экзистенциальной абсурдностью. Константин Эдуардович сконструировал некое существо, покрытое стеклянной оболочкой, и способное к фотосинтезу. Не нуждаясь ни в ком другом, оно вечно дрейфует в открытом космосе. Меня всегда пронимал холод, когда я представлял такую вечную жизнь, которая уходит на то, чтобы ловить лучи светил и производит органические вещества для поддержания своего существования. Я воспринимал такую фантазию как программу превращения социального существа в космическую медузу, которой будут неведомы любовь и страсть познания. Не удержался и выкрикнул:
— Да это просто антигуманная идея!
Витольд Петрович пристально взглянул на меня:
— А вы сходите в библиотеку дома политпросвещения в Калуге. Там есть некоторые брошюры, изданные на деньги самого Циолковского. Думаю, там вам со многим захочется поспорить.
Поскольку я уже заговорил, то счел возможным продолжить:
— Документ в целом мне понравился. Я согласен, что во многом прогресс нужно направить на самого человека. Пока мы совершенствовали лишь внешний материальный мир. Согласен, что это сформировало острое противоречие между овнешненными сущностными силами человека и культурной освоенностью нашей собственной биологии. Но я не знаю, насколько нам в этом могут помочь санкхья и йога. Я тут просто не компетентен. Возможно, мы не исчерпали потенциал самой марксистской философии. Поймите, я не против древнего знания, но я не уверен, что оно ответит на современные вопросы. К тому же, слово самопрограммирование несколько меня смущает. Человек не механическая система. Не будет ли это стеснением свободы самовыбора?
Витольд Петрович смотрел на меня задумчиво:
— Да… Вы уже кандидат наук?
— Пока аспирант.
Другие высказались коротко. Дирижаблестроитель поинтересовался реакцией ЦК. Узнав, что ее еще не было, осведомился нельзя ли повлиять, чтобы эта реакция была положительной. Киевлянин сказал, что он ничего не может сказать, так как к этому не готов. Его интересуют технические науки, а здесь все кажется красивым, но разобраться, насколько это правильно, он не может. Между Бирючиновым и Космачевым завязался разговор двух посвященных москвичей. Бирючинов интересовался, не может ли Космачев сделать статью, желательно проходную, для их журнала. Они сразу начали говорить о деталях и о возможностях опубликования соответствующего текста.
К концу встречи я с удивлением обнаружил в своей душе какой-то участок тревоги. Это не был страх перед КГБ, это вообще не было связано со страхом каких-либо разоблачений и наказаний. Тревога эта была связана с опасением перед неправильным шагом. С одной стороны, я с большинством положений Витольда Петровича был согласен. Но восточные практики и самопрограммирование меня настораживали. Хотелось со всем этим разобраться.
Перед расставанием все под руководством Витольда Петровича сделали по несколько упражнений. Успокоили разум и расслабили тело. Условились поддерживать контакты и разошлись.
5.
На следующее утро я направился в библиотеку Калужского дома политпросвещения. Попросил «Монизм Вселенной» Циолковского. Книжечка была издана в Калуге на средства автора в 1931 году.
Открываю выцветшую обложку, которая когда-то, наверное, была светло-синей. Не отрываясь, прочитываю текст. И во мне вновь просыпается какое-то ощущение неудовлетворенности, смешанной с тревогой. С одной стороны, в брошюре нашел выражение познавательный оптимизм. Автор писал: «Я хочу привести вас в восторг от созерцания вселенной, от ожидающей всех судьбы, от чудесной истории прошедшего и будущего каждого атома. Это увеличит ваше здоровье, удлинит жизнь и даст силу терпеть превратности судьбы. Вы будете умирать с радостью в убеждении, что вас ожидает счастье, совершенство, беспредельность и субъективная непрерывность богатой органической жизни». Но за этой радостью для меня скрывается угроза десоциализации. Человек сводится к миру атомов или, пусть даже и органических, молекул. Нот ведь атомы и молекулы не сохранят моей личности и личности других моих современников. Откуда же у Константина Эдуардовича такой пророческий тон? А он периодически начинает говорить голосом пророка: «В мои годы умирают, и я боюсь, что вы уйдете из этой жизни с горестью в сердце, не узнав от меня (из чистого источника знания), что вас ожидает непрерывная радость».
Я сижу возле окна, в которое заглядывает желтеющая рябина с уже красными гроздями ягод. Сквозь листья светит яркое солнце. Его свет падает на пожелтелые листы брошюры. С этих листов передо мной встает какой-то старый образ мышления, отвергнутый, забытый, завораживающий и угрожающий. Это строй мышления 20-х годов. В определенных отношениях жесткий и циничный, в определенных отношениях — пафосный. Циолковский формулирует кредо материализма: «Без материи не существует ни время, ни пространство, ни сила». Но с другой стороны, пишет: «Я не только материалист, но и панпсихист, признающий чувствительность всей вселенной. Это свойство я считаю неотделимым от материи. Все живо, но условно мы считаем живым только то, что достаточно сильно чувствует. Так как всякая материя всегда, при благоприятных условиях, может перейти в органическое состояние, то мы можем условно сказать, что неорганическая материя в зачатке (потенциально) жива». Я размышляю над этим утверждением. Мне кажется, что это уход от вопроса о происхождении сознания. Чтобы не объяснять появление качественных изменений постулируется существование неких свойств в зачаточном состоянии. Проблема качественных изменений переводится в проблему количественных сдвигов.
Но дальше следовали идеи, которые я не мог принять вообще. Циолковский предполагал, что со временем более совершенная жизнь должна уничтожить жизнь менее совершенную. Это касалось и Земли, и иных планет. Относительно нашей планеты он полагал, что «сначала исчезнут вредные животные и растения, потом избавятся и от домашних животных. В конце концов, кроме низших существ, растений и человека ничего на Земле не останется». Это вызывает во мне резкий протест. Я понимаю, что это выражение ранне-индустриальных тенденций «покорения природы». Но уж очень одностороннее и какое-то предельно безжалостное. «Никакого понимания биосферы, как системного единства всего живого», — говорю я себе. И мне кажется, что я подсмотрел что-то постыдное у дорогого мне человека.
Однако далее текст содержал еще более жуткие положения. Циолковский утверждал, что право иметь детей получат только лучшие представители землян. При этом «даже исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением. Женщины будут родить, но без страданий, как родят низшие животные». В тенденции же зародыши нужно научиться выращивать вне чрева и стремиться к созданию специализированных существ.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Представил космическую бездну, в которой движутся группы универсальных космонавтов. Они не нуждаются в космических кораблях, скафандрах, даже пище. Их тело покрыто стекловидной оболочкой, они способны к фотосинтезу. Выращенные в пробирке и не знавшие материнского тепла, они абсолютно безжалостны и рациональны. Вот они обнаруживают планету, на которой только зарождается примитивное общество. По их критериям, аборигены явно относятся к низшим существам, ибо соединяют в своем поведении рациональное и иррациональное. И вот эти космические совершенства обрушиваются как кара небесная на несчастных обитателей несчастной планеты, выжигая все следы жизни на ее поверхности. В моем мозгу мелькнуло определение: «Космический фашизм!».
Не могу сказать, что я стал резко негативно относится к Циолковскому. Он был создателем теоретической космонавтики, великим тружеником, написавшим в провинциальной глуши «Освоение мировых пространств реактивными приборами». Эту заслугу не может ничто перечеркнуть. Но эта его самодельная философия… Хорошо, что его мечта об универсальном космонавте неосуществима. Движение в этом направлении привело бы людей к десоциализации. Такое существо, будь оно создано, утратит всякий интерес к другим людям. Они ему будут просто не нужны. Оно превратиться в природное явление, утратив все социальные характеристики.
Следующий вопрос, который я себе задал, касался того, почему Циолковского идеализируют, почему не рассматривают его мировоззрение, его труды системно. Вот и вчера я выслушал несколько докладов о философских взглядах ученого. В одном из них говорилось, что некоторые его научные идеи устарели из-за ньютонианства. Но далее утверждалось, что Константин Эдуардович гениально рассматривал Вселенную как объект практической деятельности человека. С этим я был согласен. Но зачем из противоречивого мыслителя делать икону? Наверное, это и ему бы не понравилось?! Он, наверное, был яростным в поисках истины, не останавливался даже перед крайними выводами.
— Эх, — решил я. — Видимо, все дело в идеологической борьбе и в желании отстоять наш приоритет в космической области. Но неужели буржуи ничего не знают об этих его произведениях? Сомнительно.
В смятении чувств я покинул библиотеку. Не смог сразу пойти на заседание секций. Решил немного побродить по городу. Шел по улицам. Мое внимание привлекал то особнячок с колоннами, выкрашенный в светло-желтый цвет, то кирпичные здания, где белый кирпич перемежался с отделкой окон и крыльца красным кирпичом. Почему-то подумалось, что такое здание будет хорошо смотреться во время ноябрьских туманов. Немного успокоился и повернул к зданию дома политпросвещения.
Оказалось, что Витольд Петрович Космачев уже уехал и собирается уезжать Борис Васильевич Бирючинов. Мы с Фиделем пошли его провожать. Ярко светило солнце. Бирючинов пригласил нас посидеть в привокзальном сквере. Фидель спросил его, знает ли он расписание на Москву. Борис Васильевич молча вытащил из портфеля листок бумаги, ручку и принялся писать. Исписав листик, он отдал его Фиделю. Я увидел, что мой друг как-то изменился в лице, пряча листик в карман. Все это произошло при обоюдном молчании. Бирючинов завел разговор о другом:
— Ребята, если у вас будет возможность, то приезжайте ко мне в Москву. Здесь сутолока, а нам бы с вами обстоятельно переговорить. Я вас могу познакомить с людьми, которые уже несколько десятилетий критикуют систему. Один из моих друзей в начале шестидесятых годов начал писать листовки, обращенные к рабочим. В них он излагал ленинские принципы, принципы Парижской коммуны. Вы знаете: зарплата чиновников не должна быть выше средней зарплаты рабочих. Ну и еще идеи рабочего самоуправления на предприятиях. Естественно, его быстро вычислило КГБ. Друга моего не посадили, но взяли с него подписку, что все написанное он будет сдавать в организацию. Так он и делает до сих пор. И он не один.
Такой поворот темы для нас был совершенно неожиданным. Он понял это и сказал:
— Йоги — только одно из направлений, ищущих выход. Вам нужно осмотреться.
Мы сказали, что созвонимся. Бирючинов наконец уехал. Фидель вытащил исписанную им бумажку. На ней был большой ряд цифр, написанных через запятую. Что-то вроде: 6.09; 7,52; 8,12.
— Что это? — спросил Фидель. — Шифр? Но где к нему ключ? Зачем он это написал?
— Не знаю. Возможно, это просто время отправления электрички.
Фидель хлопает себя по лбу.
— Совсем заигрался в конспирацию!
Мы идем в здание вокзала и по расписанию сверяем цифры. Память у Бирючинова оказалась великолепной.
6.
Я вернулся домой сам. Фидель как-то таинственно остался в Москве. Сказал, что остановится у друзей и поработает в библиотеку. Я его ни о чем не спрашивал. Да и просто хотелось домой.
И вот я дома. Обнимаю Лену, чувствую ее крепкое молодое тело под халатиком, вижу ясные, веселые серые глаза, и у меня перехватывает дыхание. Подхватываю на руки Виталика. Оказывается, он без меня переболел. Потом они гуляли во дворе общежития, и его облаяла какая-то собачонка. Но он не испугался, а сказал ей: «Собачка, давай дружить!» В садике он нарисовал картину и говорит, что это ветер. Я смотрю на листик бумаги, где поставлены карандашами точки и проведены какие-то волнистые линии. Чувствую, что я дома. Пусть этот дом всего лишь комната общежития.
Позже рассказал Лене, с кем мы с Фиделем познакомились. Говорю, что не буду есть мяса, но не буду исключать из своего рациона рыбу и яйца. Жена удивляется, но не возражает, хотя говорит, что в таком режиме ей трудно будет готовить.
В последующие дни я написал заметку о Чтениях в областную газету. Но у меня осталась внутренняя потребность проанализировать события последних дней. Где-то на четвертый день после приезда я сидел в большом зале областной научной библиотеки. Открыл книгу Кузнецова об Эйнштейне, но почувствовал, что должен описать хотя бы событийную сторону последних дней. У меня тяга к сочинительству была с детства. С пятого класса писал фантастические романы. Конечно, это были детские упражнения, навеянные Беляевым, Лемом и Ефремовым.
Я взял чистый лист бумаги и написал заглавие «Йогин из Светлограда». Светлоградом я решил назвать наш Зимогорск. И дальше уже писать без остановки, иногда возвращаясь к написанному, зачеркивая непонравившуюся фразу и переписывая ее: «Наконец Иван остался в купе один. Его попутчики вышли. Приглашали и его в вагон-ресторан, но он отказался. Сказал, что у него есть, чем позавтракать. Теперь он свободно вытащил свой чемодан, вынул из него полиэтиленовый мешочек, расстелил на столике газету и принялся вынимать из мешочка содержимое.
Помидоры, которые он вчера перед отъездом купил в Москве, немного помялись, но еще были съедобными. Обнаружил, что не взял соли. От этого почувствовал себя почему-то неудобно и разозлился на себя. Съел три помидора с хлебом и сыром, запил практически уже холодным чаем. Свернул газету и пошел ее выбросить в мусорный ящик в конце вагона.
Тем временем поезд подходил к какой-то станции. На перроне стояли группки людей, чуть поодаль в ряд сидели старухи — торговали сливами, яблоками, вареной картошкой и солеными огурцами.
Когда поезд тронулся вернулись и попутчики Ивана: здоровенный мужчина лет 30-и с красным мясистым лицом и буйной курчавой шевелюрой темно-русого цвета, его жена и их, как они выражались, кума. «Вчера, — вспомнил Иван, — мужчина назвался Колей, его жена Ниной, а кума Клавой. Коля сказал, что работает мастером дорожно-строительного управления. Чувствуется и по цвету лица и по громкому уверенному разговору. В отпуске. В Москву ездили за покупками. Черт возьми! За тысячу километров! Но тащат назад много».
Накануне вечером попутчик долго расспрашивал, где работает и сколько зарабатывает Иван. Узнав, что он учится и получает 120 рублей, презрительно тюкнул. Спросил, нельзя ли что-то получать на лапу и снова разочаровался ответом.
Сейчас женщины говорили о сливах, которые они только что купили. Целое ведро. Пошли намыли большой пакет. Стали угощать и Ивана. Он взял три штуки. Сливы были вкусными.
В купе сразу стало шумно и как-то заполнено.
— Коля, а ты помнишь, как в открытом бассейне купался? А помнишь в очереди стояли, и не досталось? А в зоопарке были…
Хотя попутчики ездили в Москву за благами цивилизации, но постоянно подсмеивались над москвичами.
— А ты уже и сама начала акать. Д-а-што – вы – гаварите…
— О, уже Украина. Пошли белые хатки, заборчики, палисаднички. Не то, что у кацапов. Трава возле домов и сами дома темные.
Это, в общем-то, произносилось без злобы. Просто проводилась граница между «мы» и «они». Иван вспомнил, как в московских кафе сразу определяли, что он из Украины. По фрикативной «г».
Попутчики вспоминали, смеялись. Иван из вежливости улыбался и смотрел в окно.
— Уже наша область, — сказал Коля.- Значит, через два часа будем в Светлограде. Надо будет сразу к такси бежать.
В окно была видна лесополоса, которую ранняя осень успела раскрасить в гамму от ярко зеленого до ярко желтого и багрового. Между насыпью железной дороги и лесополосой ярко зеленела трава. Даже удивительно, что она такая зеленая. Ведь сентябрь.
За лесополосой чернота вспаханных полей, белые домики деревень. Колхозные машины пылят по проселочным дорогам. Изредка встречаются небольшие речушки и озерца с берегами, заросшими камышом. А над всем этим голубое — голубое небо ранней осени.
Скоро Коля вышел покурить. В купе даже пусто стало. Иван вынул из чемодана книзу А. З. Манфреда «Три портрета времен Великой французской революции». Пытался читать, но что-то не до Мирабо было. Все вспоминались последние дни.
Его послали на Всесоюзное совещание музейных работников в Москву. В столице для участников были забронированы номера в гостинице «Украина». Многолюдный вестибюль, где рядом негры, украинцы, немцы, русские. Скоростной лифт. Номер на 15 этаже. Номер на двоих. Пора разбирать вещи. Появился и еще один жилец. Он приехал из Чернигова. Познакомились. Ему оказалось 27, значит, на 2 года старше Ивана. Представился Вадимом. Черная бородка, черные волосы, но при этом голубые глаза. Одет в джинсовый костюм. Держит себя уверенно, но приветливо.
Рассовав свои вещи в шкафу, Иван сказал, что уходит до вечера. Решил один побродить по Москве.
В каждый приезд она ему казалась другой. Перешел через мост, посмотрел на здание СЭВ. Зашел в большой книжный магазин. Хорошей художественной литературы не было, а ту, что лежала на прилавках, уже захватали сотни рук. Купил несколько работ по истории и философии. У них в Светлограде эти работы давно исчезли с прилавков, а здесь, пожалуйста.
Зашел в какой-то сквер. Сел на скамейку. Перелистал книги. Что-то было неспокойно на душе. С этим чувством и выехал из дому. Жена переживала, тоже почувствовав это его настроение. Что же ему неспокойно? Вроде бы все нормально. Личная жизнь сложилась. У них с женой маленький сын — «наша радость». Работа тоже нравиться. Думает заняться кандидатской диссертацией. Правда, пока нет квартиры, живем в общежитии, но ведь в конце концов получим же мы квартиру. Зарплата маленькая. Но об этом он думает только вскользь.
В чем же дело? На душе лежал какой-то груз. Как будто бы перестал во что-то верить, разочаровался в чем-то».
Я поставил точку, как натолкнулся на нее. Этому рассказу затем пришлось долго ждать своей очереди.
Перечитал написанное. «Да, этнографические записки»,- буркнул про себя. Все так и было, только в разное время. Попытка писать о себе в третьем лице, лепить образы, соединяя опыт разных лет, не позволяет быть искренним перед собой. Действительно, была такая поездка в Москву, но, естественно, не на совещание музейных работников, а на съезд Философского общества. Действительно, ехал в купе с описанными простыми людьми. Они все время говорили о зарплате, покупках. Самое неприятное, что все время подчеркивали свое умение жить. Рядом с ними чувствовал какое-то отупение. Но ведь это и есть простой народ, о котором ты вроде бы печешься. А нужны твои идеи этому народу? Идеи коммунизма для этих людей также далеки, как и вера в Бога… Они эту идею и доконают.
В те времена еще не была написана и спета Шевчуком песня «Осень», и я еще не мог сформулировать вопрос его словами «Что же будет с Родиной и с нами?». Но думал я именно об этом.
А этот огромный мировой город? Что происходит в Москве? Какие там идут процессы? Идея развитого социализма, похоже, ушла в небытие. Андропов написал, что мы только в начале этого периода и рано судить о том, каким он будет. Но чувство такое, что страна катится к какому-то поворотному пункту. Что будет на этом перекрестке? Фактически руководство КПСС — это правые. Левые идеи социальной справедливости забыты. Они стали только прикрытием реально углубляющегося неравенства. Что же делать?
7.
Жизнь добросовестного аспиранта не отличается разнообразием. В основном она протекает или дома за столом перед пишущей машинкой или в библиотеке. Тоже за столом с кучей книг по теме.
Мой сын в детском саду, на вопрос, где работает папа, отвечал: «В биндатеке». Он слышал, как я говорил жене: «Пойду, поработаю в библиотеке». Часто я там просиживал от открытия до закрытия. Это не было только вынужденное сидение. Меня увлекала работа, и я не мог от нее оторваться.
Занимаясь космонавтикой, я пришел к выводу, что она является уникальной человеческой деятельностью, которая в своей непосредственности является глобальной. В то время, когда перед человечеством грозно встали как последствия его совокупной деятельности, глобальные проблемы, космонавтика виделась мне незаменимым средством их разрешения. На тот момент, во всяком случае, она давала возможность глобального наблюдения за планетой.
Занимаясь современными проблемами космонавтики, я все время возвращался мысленно к ее истокам. Во многих книгах порыв в космос изображался вечной мечтой людей. Я вчитывался в тексты античных авторов. Фрагменты досократиков, сохранившиеся отрывки из сочинений Демокрита в переводах А. О. Маковельского и С. Я. Лурье, труды Платона и Аристотеля. Неоднократно перечитывал «Икароменипп или заоблачный полет» Лукиана из Самосаты. Я видел, что представления древних греков в корне отличались от наших. В своих мечтах они носились только по воздушному океану, который, по их мнению, омывал и Луну. Но даже те авторы, которые подобно Анаксагору и Демокриту, признавали множественность обитаемых миров, не представляли себе, что можно выйти за пределы своего космоса. Я закрывал глаза и представлял демокритов мир. Беспредельная черная мировая пустота и в ней как яркие мыльные пузыри плывут космосы, освещенные изнутри своими солнцами, которые вращаются вокруг центральных земель. Если посмотреть извне в эти космосы, то, как в аквариуме, на их землях можно разглядеть людей, которые пашут землю, собирают виноград, давят виноградный сок, пьют вино, лепят и обжигают горшки, отправляются в путешествия на кораблях по бурным морям. А еще непрерывно воюют. Если пробить оболочку, отделяющую этот прекрасный и хрупкий мир от черной пустоты, то воздух выйдет наружу, а космос погибнет со всеми обитателями.
Средневековые сочинения тоже рисовали картину мира, не похожую на нашу. Лишь мировоззренческая катастрофа Нового времени создала настоящие предпосылки для возникновения идеи освоения космоса. Мировоззренческой катастрофой я называл разрушение антропоцентрических представлений эпохи Возрождения. Мир Галилея и Ньютона бросал человека в бесконечное пространство, подавляющее его своим величием. Земля в этой картине мира оказывалась мельчайшей песчинкой. Все наши страсти, страдания и радости, войны и революции выглядели с этой точки зрения лишенными вселенского смысла.
Но человек с этим примириться не мог. Не мог потому, что этот мыслящий тростник, согласно Паскалю, охватывал своим разумом всю бесконечную Вселенную и этим превосходил громады звезд и бесконечный холод пространств. Это превосходство должно было стать практическим. Человек должен был научиться преодолевать космические расстояния. Первоначально как ответ на мировоззренческий шок воскресили античные мечты о полетах на крыльях орла. В 17 веке Сирано де Бержерак придумал полет на Луну при помощи баночек с росой, прикрепленных веревочками к одежде. Я с восхищением читал его «Государства и империи Луны», а ночью заворожено смотрел на полную луну, плывшую над Зимогорском.
Моя мысль постоянно возвращалась к русскому космизму. С одной стороны, объяснения требовал контраст между техническими и философскими идеями Циолковского. Шок, испытанный мной в Калуге при чтении его «Монизма вселенной», превратился в стимул к поиску понимания. С другой стороны, я постоянно задавался вопросом «Почему именно в России появилось это явление?». Ведь были более развитые в научном и техническом отношении страны. Но в культуре этих стран возможность космических путешествий преломлялась порой фантасмагорически и весьма брутально. Тут для меня прецедентным текстом представлялся рассказ Эдгара По «Необыкновенные приключения некоего Ганса Пфааля». В космос переносилась вся грязь и мерзость земного мира. Стимулом полета на Луну для главного героя стали банальные денежные долги.
Я чувствовал, что русский космизм – это не исторический эпизод, а устойчивое интеллектуальное движение, продолжающееся и в наше время. Более того, в наше время оно набирает новую силу. Были периоды, когда это движение, казалось бы, прерывалось, но на самом деле, оно, как некоторые реки, лишь уходило под почву, чтобы в ином месте выйти еще более полноводным. Его основную линию сохранили Владимир Вернадский и Николай Холодный. Последний начал употреблять понятие антропокосмизм.
Я вспоминал Евгения Тихоновича Фаддеева. Фидель с ним знаком, а я только тексты читал. Запомнилось две брошюрки издательства «Знание». Так в двух частях вышла его работа «Космонавтика и общество». Автор нарисовал величественную картину, в которой человек призван преодолеть кризис в развитии материи. Если честно, то я в подобный кризис не верил. И сам ход мысли при всей его красоте считал ложным, но красота все же завораживала. Это было сродни идеям Джованни Пико дела Мирандолы, итальянского юноши 15 века, обосновывавшего центральное положение человека в мире.
В последнее время особенно сильно меня волновал вопрос об антропоцентризме и антропокосмизме. О необходимости преодолеть антропоцентрическую точку зрения писали многие, но меня особенно впечатляли работы Генриха Батищева. Фидель, вдохновенно сверкая глазами, утверждал, что Генрих Степанович стал йогином и успешно соединяет древнее учение с диалектическим материализмом. Как раз в 1983 году вышли две книги, где были новые тексты Батищева. Одну я нашел в нашей областной библиотеке, а другую, изданную в Алма-Ате, пришлось доставать через киевских друзей. Первую работу я воспринял без сопротивления. В ней речь шла о процессе, который автор называл непривычным словом «овещнение». По первому впечатлению автор продолжал идеи Маркса об отчуждении. Даже название статьи подчеркивало это «Проблема овещнения и ее гносеологическое значение (в свете Марксовой концепции овещнения)». Батищев писал: «Овещненная форма не обнаруживает своего происхождения из человеческой деятельности. Она как бы замкнута в себе, самодовлеюща в её внеположенности человеку, в ее бессубъектности».
Мы совместно создаем вещи, общественные отношения, а затем только обслуживает свои создания, которые господствуют над нами и используют нас сугубо функционально. Застывший мир прошлого пьет кровь из живых людей. Но это не просто внешний по отношению к нам социальный Франкенштейн. Мы сами становимся его элементами. У Батищева не было относительно этого никаких сомнений: «Человек выступает тогда уже не как субъект своих производительных сил, а – вопреки всей парадоксальности этого – как элемент этих же производительных сил, как их составная часть: рабочая сила».
Я понимал, что весь этот процесс общественной дегуманизации нельзя рассматривать бессубъектно. У овещнения должны быть агенты. И перед моим внутренним взором появлялось чванливое лицо партийного бюрократа.
Что же делать? На этот извечный вопрос Генрих Батищев отвечал слишком общо: человек должен удерживать (момент моральной ответственности он подчеркивал особо!) исполнение социальной роли под своим личностно-ценностным контролем. Необходимо быть готовым и способным к вне-ролевому (это автор тоже особо выделял) поступку и к изменению ролевого алгоритма. С одной стороны, слишком абстрактно. Нет анализа путей общественных изменений. Но, с другой стороны, это – не что иное, как обоснование революционного выхода за пределы существующего. Роль укоренена в системе. Разрушение системы возможно через разрушение ролевых алгоритмов. И к этому нужно быть готовым. Я начинал чувствовать сильное волнение. Несправедливость существующего положения вещей не вызывала сомнений, но как его изменить? В каком направлении? Мы с Фиделем перечитывали Ленина. Нам казалось, что бюрократии нужно противопоставить принципы Парижской коммуны. У чиновников зарплата не должна превышать среднюю зарплату рабочего. К этому постоянно возвращались.
Но когда я оставался один и начинал размышлять, уверенность в этом у меня пропадала. Будут ли стимулы у чиновников честно исполнять свои обязанности? Возможно выход в другом? Еще в студенческие годы я пришел к выводу, что справедливым может быть только такой общественный строй, где в управлении будут принимать участие все граждане. Но как этого добиться? Живые, реальные люди этого не хотят сами. Зачем моим спутникам по московскому поезду участвовать в управлении государством? Им и так хорошо. Я на эту тему разговаривал с родственниками. Мой брат работал в шахте забойщиком. Когда приезжал к матери, встречался иногда и с ним. Он хмыкал на мои слова и говорил:
— Правительство и так все время колотится. И за мир борется и про нас думает. Как я могу управлять?
Я переводил его позицию в научный термин, говоря про себя: «Патернализм!». Но при этом видел, что он, отработав шесть часов под землей, вряд ли физически способен принимать участие в заседаниях каких-то органов власти. На нем еще и домашнее хозяйство: огород, кролики, ремонты и т.д.
Те же рабочие, которых избирали какими-либо депутатами, постепенно превращались в обычных чиновников. Я утешал себя мыслью Антонио Грамши, который написал в «Тюремных тетрадях», которые уже невозможно было найти в библиотеках, что революционные армии формируются обстоятельствами, а вот офицерский корпус должен воспитываться задолго до этих обстоятельств.
Я понимал, что Батищев, Космачев. Фидель ищут иного выхода, не того, какой предлагали Маркс, Ленин, Грамши. И в этих поисках действенной силой оставался русский космизм. Генрих Батищев в алма-атинской книге призывал отказаться от разделения всей действительности на ценностно-осмысленную человеческую часть и бессмысленную природную составляющую. По его мнению, такой подход, идущий еще от Декарта, освящал потребительское, хищническое отношение к природе, следствием чего и стали глобальные экологические проблемы. Необходимо использовать потенциал социализма, который «…исторически призван утвердить принципиально иную позицию по отношению к природе – позицию разумно-осмотрительного и нравственно-ответственного сотрудничества и содружества с природой». Я пытался представить себе такое состояние. Как сотрудничать с землетрясениями и ураганами? По своим телесным характеристикам все мы – только солнечные блики на планете. Но Солнце безразлично к своим детям. Оно расточительно и немилосердно. Если взорвется как сверхновая, то сожжет всех своих детей.
Генрих Батищев вел свою линию. Он считал, что коперниковская революция должно продолжаться и, так сказать, иметь фундаментальные социальные последствия. Коперник освободил человечество от геоцентризма. «Но только теперь оно начинает избавляться, причем с гораздо большими трудностями и задержками, от геоцентризма в других измерениях действительности – от антропоцентризма в целях и ценностях. Человечество все еще пребывает в состоянии нелепой слепой гордыни, почитая себя центром вселенной, — вершиной мироздания, пределом совершенства, венцом Универсума. И взирает в космос сверху вниз – с ленивой высоты своего величия».
Со многим я был согласен. В космосе нам придется встретиться с таким, что под земные мерки не подходит. Необходимо быть готовым к неизвестному. Поэтому в гносеологии полезно становиться на некую неантропоцентрическую точку зрения. Хотя, не занимая определенную позицию, мы ничего не можем наблюдать и изучать. Все наблюдения возможны только в горизонте наблюдателя. На Земле, естественно, нельзя убивать биосферу, частью которой мы являемся. Но как освободиться от антропоцентризма человеческой деятельности и зачем? Если это сделать, то это будет означать десоциализацию человека. Эта угроза как проклятие возникала на моем пути.
Я говорил об этом Фиделю. Он доказывал, что я просто еще не понял этих идей. Но во мне зрело убеждение, что это – ложная альтернатива.
8.
Уже месяц я не ел мяса. Преимущественно питался растительной пищей. Иногда ел яйца и пил молоко. Лена посмеивалась и говорила, что меня стало трудно прокормить. Она за нами не последовала. Прямо жена меня не осуждала, даже высказывала понимание. Но я чувствовал, что внутренне она меня не одобряет.
Фидель неистовствовал. Он, приходя к нам в гости, доказывал моей жене важность отказа от мяса. Взахлеб рассказывал об индийской философии. Ему удалось достать два тома «Индийской философии» Сарвепалли Радхакришнана. Он приносил фотокопии дореволюционных изданий Вивекананды.
Мы с ним сговаривались ехать в Москву к Бирючинову. Решили съездить после ноябрьских праздников.
В начале ноября я неожиданно получил два письма от друга студенческих лет Армена Мирзояна. После окончания института он учительствовал в каком-то селе на севере Донецкой области. Я даже один раз ездил к нему на своем старом мотоцикле, который теперь, в пору моего аспиранства, пылился в сарае у матери.
Письма мне принесли в комнату дежурные студенты, хотя обычно почта раскладывалась по ячейкам на полке, что специально была предусмотрена в холле общежития. Были эти письма измяты, но я не придал этому значения. Армен был человеком чудаковатым и мог их долго таскать в кармане, прежде чем бросить в почтовый ящик.
Разорвав конверты. я погрузился в чтение. Друг мой был поэтом в науке. О себе он сообщал весьма скудные сведения, хотя я живо представил его уютную двухкомнатную квартиру в доме на две семьи. Так на селе заботились о молодых специалистах. Полки с книгами. Стол у окна. Тумбочка с проигрывателем. Вспомнил, как выпив купленную у соседей бутылку самогона, мы поставили пластинку с эфиопскими народными песнями. Потом даже начали подпевать. Правда, скоро в стенку начали требовательно стучать соседи – медики.
В остальном письма были поэтически-философскими трактатами о месте молодого интеллектуала в несправедливом мире. Армен обильно цитировал Роже Гароди и Герберта Маркузе. Книгу первого по гносеологии и мне доводилось пролистать. Он когда-то был правоверным марксистом и издавался в СССР. Где мой друг обогатился цитатами Маркузе, я не представлял. Этот автор у нас проходил только в критических анализах современной буржуазной философии, хотя буржуазным, видимо, его можно было назвать лишь по незнанию. Еще более загадочными были цитаты из высказываний нынешнего папы римского Иоанна Павла II. 264-го папу римского, конечно, показывали по телевизору, но текстов его посланий не печатали. Мне даже завидно стало, какую Армен в селе приобрел эрудицию.
7 ноября наши институтские колонны в числе других прошли перед трибуной на центральной площади Зимогорска. Собрались рано утром. Заботами парткома нам вручили транспаранты, и мы заняли позицию на одной из улиц недалеко от главного корпуса. Ждать пришлось часа три. Уже холод начал пробирать людей, и они группами бегали греться в общежитие, но там долго задерживаться не разрешали. Кое-кто умудрялся производить внутренний согрев, отлучившись во двор соседнего дома. Когда прошли колонны крупнейших заводов нашего района, дали отмашку и на наше движение. Часть дороги пришлось пробежать, чтобы вовремя влиться в непрерывный поток трудящихся. Потом уже размеренно двигались по улице Советской. Из динамиков гремели призывы. «Слава советскому народу – строителю коммунизма!». «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!». Колыхание красных знамен, шеренги по 8 человек, звуки шагов тысяч ног. На трибуне мелькнуло красное лицо первого секретаря обкома. Его рука, видимо, уже устала приветствовать проходящих, но он механически продолжал взмахивать ею. На трибуне еще десятка два людей, которых я не успеваю даже рассмотреть.
Доходим до перекрестка Советской и Ленина, и колонна рассеивается. Люди расходятся в разные стороны. Мы с группой аспирантов и преподавателей кафедры философии пробираемся дворами к общежитию. Неожиданно в воздухе закружились снежинки. На душе становиться веселее, но тело замерзло и как-то одеревенело.
Вечером встречаемся с Фиделем. Сидим в нашей комнате за столом, я, Лена и Фидель, запиваем торт чаем. Виталик возится с машинкой на кровати. В углу работает телевизор. Показывают парад на Красной площади в Москве. В окно видно, что город уже побелел от снега.
Лена прочла повесть Василя Быкова «Мертвым не больно» и теперь зачитывает некоторые отрывки нам.
Решаем, что поедем в Москву вечером следующей пятницы. Начальство о своей поездке в известность ставить не будем. До среды у Фиделя выходные, а мне как аспиранту ходить на работу пока и вовсе не нужно. Заседаний же кафедры на понедельник – вторник не предвидится.
Перед поездкой позвонили Бирючинову. Для этого ходили в центральный переговорный пункт города. Поэтому ограничились только информацией о своем намерении приехать. Он ответил «Приезжайте».
Поезд из Зимогорска в Москву прибыл по расписанию за полчаса до полудня. Мы с Фиделем, оказавшись на перроне Павелецкого вокзала, сразу почувствовали контраст между пусть и застойным, но теплом, вагона и резким холодом на улице. Мы ехали налегке. Мыльницы и зубные щетки положили в «дипломаты». Больше ничего в дорогу не брали. Поэтому чуть ли не бегом помчались к метро.
Бирючинов жил далековато. Сначала нужно было доехать до станции метро «Профсоюзная», а там еще автобусом пять остановок. С непривычки это у нас заняло около двух часов. Наконец звоним в дверь, обитую коричневым дерматином. Нас впускают в теплую, светлую, чистую квартиру. Блестит ярко натертый светлый паркет. Быстро разуваемся. Как-то неловко чувствуем себя в ботинках на этом идеально чистом полу. Борис Васильевич в свитере крупной вязки и потертых джинсах. Смуглое лицо спокойное, даже бесстрастное. Помогает нам повесить куртки и приглашает в комнату.
В комнате уже накрыт стол. Заходит изящная брюнетка средних лет и спрашивает, не откажемся ли мы от яичницы. Мы не отказываемся. Она уходит. Бирючинов задает нам этикетные вопросы: как доехали? Как Зимогорск? Мы так же отвечаем. Наконец его жена приносит тарелки с яичницей, ставит на стол хлеб, кладет вилки с ножами. Хозяева садятся с нами. Слышно, как по паркету стучат собачьи когти. Из соседней комнаты появляется немецкая овчарка, смотрит на нас прозрачными желтыми глазами. К столу не подходит. Посмотрев, располагается в углу, положив голову на лапы. Очень воспитанная собака.
Когда выпили чаю и со стола было убрано, сели в кресла под книжными полками, которые занимали две стены комнаты. Бирючинов без обиняков сказал:
— Надеюсь, что я понимаю, зачем вы приехали. Вы хотите познакомиться с диссидентами? Я Вам в этом помогу. Сам в свое время проделал этот путь. Но мои знакомые диссиденты – левые. С теми, кто ориентирован на Запад, у меня отношений нет. Я не знаком с Сахаровым и Солженицыным.
Начало было предельно откровенным. Но Фидель спросил о йогах:
— Но вы же в системе?
— Вы имеете в виду систему йоги? Я бы не сказал. Это одна из альтернатив, одна из возможностей, которая меня занимает. Но я не в движении.
— А движение развивается? – поинтересовался Фидель.
— Насколько я могу судить, да. Об этом можно судить по клубу любителей бега. На последний забег клуб «Космос» вывел больше тысячи человек. Это даже испугало власть.
— Но они же хотят совершенствовать социализм, — сказал я.
— Да это для власти не важно. Для нее угроза в том, что собирается неподконтрольная масса людей. Неизвестно, куда они могут повернуть. Поэтому, скорее всего, клубы любителей бега разгонят.
— А ваши знакомые диссиденты, они кто? – спросил я.
— Они сами себя называют левыми коммунистами. Я знаю всего лишь несколько человек. Они начали свою деятельность во времена Хрущева. Один из них писал письма с призывами создавать на предприятиях рабочее самоуправление. Рассылал по трудовым коллективам. Пытался сам проникать в эти коллективы и агитировать там. Даже рабочим устраивался на разные заводы. Эти люди призывали рабочих отстаивать свои права перед государством вплоть до забастовок.
— Это не во время новочеркасских событий? — поинтересовался я.
— Это была принципиальная линия. Но Новочеркасск сильно повлиял на этих людей. Но вы не сильно обнадеживайтесь. Это на всю Москву буквально единицы. И сейчас они сильно сдали. Просто трудно много лет находиться в оппозиции.
— А какие у них отношения с диссидентами, которых защищает Запад? С правыми? — спросил Фидель.
— Плохие. Они их считают идейными противниками, врагами социализма. Вообще у моих знакомых сложное положение. Они поддерживают коммунистическую идею, но считают, что у нас подлинного продвижения к коммунизму нет. Его заблокировала бюрократия, которую можно рассматривать уже как господствующий класс.
— Но это сложный вопрос, — парировал Фидель.
— Конечно, — согласился Бирючинов. – Нет всех классообразующих признаков, выделенных Лениным. Мы уже все это с друзьями много раз проговаривали. Но не все понятия классиков сохранили свое значение для нашей действительности. Есть понятие правящего класса. Бюрократия не состоит из собственников, но она фактически является коллективным собственником в нашем обществе.
— А какой же вы видите выход? — это опять Фидель.
— Честно, сейчас никакого. Выход в том, чтобы ждать. У страны очень плохая экономическая динамика.
Мы смотрим на Бирючинова вопросительно.
— Ребята, я понимаю, что официальная статистика иная, но от пятилетки к пятилетке темпы роста экономики замедляются. Я же журналист и постоянно имею дело с информацией.
— Так что, ждать пока страна рухнет? – возмущается Фидель и на носу у него выступают микроскопические капли пота. Волнуется.
Бирючинов же говорит устало и даже отстраненно. Иногда только его карие глаза оживятся и снова приобретают сосредоточенно-грустное выражение.
— Вот того, что страна рухнет, ждут западники. Понятно, что мы бы этого не хотели. Но мы под двойным ударом. Для нас нет земли на Западе, но и дома мы не чувствуем себя свободными. Те, с кем вы встретитесь, все, что пишут, отдают в КГБ. Я уже говорил вам об этом в Калуге.
У нас с Фиделем вытянулись лица.
— А вы что забыли о конторе глубокого бурения? Вы, кстати, не опасаетесь, что по возвращению домой вами могут тоже поинтересоваться?
— Если ваши друзья сообщат о встрече с нами, — буркнул я.
— Да нет. Этого можете не боятся. Они в КГБ отдают написанные тексты, но не информируют о людях. Они же не сексоты. На воле остались те, кто согласился на такой вот модус вивенди. Кстати, еще есть время, и вы можете отказаться от встречи.
Мы ответили, что отказываться не будем.
За окном уже сгущались сумерки. Бирючинов поинтересовался, есть ли нам где остановиться в Москве. Мы честно ответили, что нет. Он пошел в соседнюю комнату, переговорил с женой и вернулся:
— Поедете к нам на дачу? Это час на электричке. Конечно, уже холодно, но там найдете дровишки.
Мы согласились. Бирючинов сказал, что проводит нас до Ярославского вокзала. На улице и в метро говорили о космонавтике. Наш знакомый оказался очень осведомленным человеком. До журналистики работал инженером в КБ Королева, которого и сейчас называл Сергеем Павловичем. Рассказал о нелепой смерти генерального конструктора, которая, по его мнению, затормозила развитие всей советской космонавтики.
— Никто не смог его заменить. Отсюда провал лунной программы, другие неудачи. Совсем недавно вышла книга с работами Сергея Павловича. Я вам покажу.
Фидель опять попытался перевести разговор на йогу и её возможности. Бирючинов отвечал продуманно:
— Скажу так, я пытаюсь пробовать. Прекратил есть мясо. Возможно, йога позволит что-то открыть в самой психике человека. Возможно. Но возможно, это один из способов ухода от действительности, возможно – путь к какой-то новой религии. Можно ли так решить те проблемы, о которых мы говорили? Не знаю. Не уверен. Хотя хотелось бы. От отсутствия других альтернатив начинаешь присматриваться и к этой.
9.
Когда подходили к платформе мне запомнилась надпись на табло «Москва -Ярославская – Загорск. 19.48». Прощаемся. Ладонь у Бирючинова узкая, сухая и крепкая. Думаю: «Контраст с голосом».
Вагон полупустой. Прохладно. Пахнет пылью, несвежей одеждой, иногда водкой. Это от некоторых входящих и выходящих. Фидель пытается что-то мне втолковывать, но я прошу его дождаться, пока приедем.
Сходим по инструкции Бирючинова на платформе, к которой едем даже больше часа. Дальше по тропинке идем через ельник. Уже темно. Но, как не странно, достаточно быстро находим нужную нам дачу. Все строения деревянные. Домик в две комнаты. Жуткая холодина. Таскаем дрова из сарайчика, разводим камин. Греемся. На электропечке кипятим чайник. Как и говорил наш хозяин, в шкафу находим сахар, чай и засохшее печенье.
Говорить не хочется, нужно как-то упорядочить все услышанное. Оно не укладывается в наш повседневный опыт. Но чай возвращает силы.
Фидель в соседней комнате на двери обнаруживает нарисованную углем чертову рожу с рогами. Его это взволновало.
— Не нравится мне это. Не могут люди, ставшие на путь, с этим баловаться.
— Да не думаю, что это Борис Васильевич рисовал. Мы же не знаем всех его родственников.
— Конечно, но все равно. Не должно этого быть.
— А как тебе это разделение в диссидентском движении.
— Не знаю пока, что сказать. А ты вообще, как к диссидентам относишься? – отсылает мне назад вопрос Фидель.
— Я об этом думал. Но только о тех, кого Бирючинов назвал западниками. Я не могу сказать, что они мне нравятся.
— А почему?
— Ну, знаешь, обращаться к Западу, чтобы они воздействовали на твою страну… Что-то мне это противно. И я этого принять не могу.
— Но западные голоса постоянно кричат о Сахарове и Солженицыне. Ты сейчас Сахарова имел в виду?
— Ну да. Он ведь призывал Запад к силовому воздействию на Советский Союз. – Я говорю это достаточно уверенно, не задумываясь, что источником моих сведений являются наши же газеты. Но Фидель оказался способным на более широкий взгляд:
— А если бы вопрос стал так: или мы отказываемся от социализма, или человечество обречено на гибель. Ты бы что выбрал?
— Я думаю, что без социализма человечество точно погибнет. Поэтому для меня это не предмет выбора.
— Но ведь ты же сюда приехал с текстом, где доказываешь, что нынешнее положение в нашей стране несправедливо, что трудящиеся отстранены от власти, что у нас засилье бюрократии. Сахаров, возможно, именно это и имеет в виду. Давай предположим так.
— Честно, я Сахарова не знаю. Я сказал, что мне не нравится, когда выход ищут в обращении к врагам нашей страны. Хочется изменить положение своими силами.
— Но ты же видел, что те, кто так думают, не видят выхода. Нет социальных субъектов, способных стать движущими силами. Так классики писали?
— Да, так. Но сопротивляется мое сознание такому. Я читал Солженицына. «Один день Ивана Денисовича».
Вспоминаю, как с Леной, несколько лет назад, еще до рождения Виталика, были в гостях у Армена Мирзояна. Сам Армен называл себя сыном средней буржуазии. Реально же его отец был чиновником средней руки. Семья Мирзоянов жила в экспериментальном доме в пригородной зоне. Квартира улучшенной планировки. Особенно поражала библиотека. И размером, и наполнением. Там впервые я увидел «Мастера и Маргариту» Булгакова. Роман был отпечатан на машинке и роскошно переплетен. Отец Армена, Левон Аршакович, согласился дать его нам почитать.
Потом было застолье. Армен оживился. Его миндалевидные карие глаза сверкали, мохнатая шевелюра топорщилась. И когда мы уже сидели захмелевшие на диване, он сказал:
— Да Булгаков — это что? Давай я тебе Солженицына дам. Только на одну ночь. – И откуда-то из отцовой заначки вытащил старую сиреневого цвета «Роман-газету» с портретом автора. Мы завернули ее в газету «Правда».
В общежитии я отдал Солженицына Лене, чтобы она первой прочла. Я же оказался в обществе Иисуса и Понтия Пилата. Затем настал мой черед, и я читал почти до утра. Дикая реальность предстала перед моим внутренним взором. Лагерь в тайге. Зеки. Холод. Непосильная работа, а, главное, несвобода, несправедливость. Причем несвобода и несправедливость в основе устройства нашего государства.
Мне мешал язык автора. Про себя отметил, что в нем ловлю какие-то отзвуки языка Достоевского. Но все равно, язык какой-то, жалующийся, что ли. И эта тональность отвращала от автора, хотя сама картина действительности вызывала доверие. Так было!
И из глубин сознания поднимались истории, слышанные в детстве. Про голод тридцать третьего года. Про то, что «за Донцом», как у нас говорили, люди ели людей. Про замученного НКВД брата отца, которого обвинили в троцкизме. Про другого брата отца. С этим вообще приключилась фантастическая история. Он во время войны попал в морские десантники. Их плановая выживаемость не больше часа. И вот после того, как он на пьяную голову сказал, что будь он на месте Сталина, то женился не один бы раз, его на другой день забрали с передовой, судили и на десять лет отправили на Колыму. Он вернулся. Когда напивался, то кричал какие-то страшные вещи. Мол, когда они на фронте кровь ведрами лили, то разные падлы в тылу прятались, а теперь именно они герои. Только отец, сам прошедший войну, мог его успокоить.
Все это промелькнуло в сознании мгновенно. Фиделю же я сказал:
— Солженицын, наверное, пишет правду. Но эстетически он мне неприятен.
— Да уж. Если бы нас сейчас кагебешники подслушали, то, пожалуй, бы орден дали.
— Вот вернемся, тогда и посмотрим, что нам дадут.
В тумбочке нашли белье, постелились на диванах. Фидель заснул быстро, а я еще долго лежал и смотрел в темноту. Мне не нравилось то, что я говорил Фиделю. Но я говорил, что думал. Но вот правильно ли я думал? Мне вспомнился анекдот, который я впервые услышал, еще будучи студентом-первокурсником: «Кто такой Брежнев? Мелкий политический интриган эпохи Сахарова – Солженицына». И вообще, куда все катится? Казалось, что нас засасывает в какой-то грандиозный водоворот. С этим чувством и заснул.
10.
Проснулись мы от холода. Домик за ночь остыл, так что долго лежать в постелях не пришлось. Попили чаю, закрыли дом и отправились на электричку. Но нам еще возвращаться сюда на ночлег.
Встреча нам назначена на два часа по полудню в ЦПКО имени Горького. Но мы вернулись в Москву, когда только пробило девять утра. Чай и сухое печенье наш голод утолили ненадолго, и мы решили поесть. Однако вегетарианцам это оказалось не так просто. Уже в центре города нашли кафе в полуподвальном помещении, но каком. Казалось, что оно построено не позже 17 века. Стрельчатые перекрытия потолков, стрельчатые же окна и двери между тремя залами заведения. Там удалось купить по порции гречневой каши с маслом и по стакану горячего молока. При этом другие посетители косились на нас как-то странно.
После завтрака решили разойтись в разные стороны. У Фиделя были дела в Институте философии. Он подавал тезисы на конференцию молодых философов и хотел узнать об их судьбе. Я же решил наведаться в Библиотеку имени Ленина. Для этого заранее в институте взял письмо с просьбой допустить меня к работе в музее редкой книги.
Так сказать, с послевкусием въедливого запаха метро, выныриваю возле библиотеки. Формальности не заняли много времени. Мне дали разовый билет, и я поднялся в музей редкой книги. Перед дверью взгляд остановился на стенде с экзотическими экспонатами. Свитки и связки бамбуковых дощечек.
Зал в музее оказался небольшим, может быть, человек на двадцать. Я выписал из каталога книги только 18 века, которые относились к русскому космизму. Список я составил заранее по цитатам в работах, которые читал в Зимогорске. Но нашел и неизвестного для себя автора – Василия Лёвшина. Заказ мой библиотекарь буквально за несколько минут привезла прямо к столику на маленькой двухэтажной тележке.
Восторг, который я испытал, мне трудно передать. Наконец-то я держу в руках знаменитый перевод книги Христиана Гюйгенса «Кніга мірозрѣнія или мнѣнія о небесноземныхъ глобусахъ и их украшенияхъ». На титульной странице указано, что напечатана в Москве в 1724 году и воспроизводит санкт-петербургское издание 1717 года. Книга небольшая, в несколько покореженном коричневом кожаном переплете, но в целом хорошо сохранившаяся. Свидетелем каких событий она была! И смерть Петра I, и московская чума, и пожар после сдачи города Наполеону, и Октябрьская революция, и Отечественная войну. И кто переводчик Гюйгенса? По моим сведениям, знаменитый сподвижник Петра, руководивший российской артиллерией, а, по представлениям многих, маг и чернокнижник, — Яков Брюс. Ему, видимо, принадлежит и предисловие, в котором, как одна из наиболее интересных в книге, подчеркивается идея множественности обитаемых миров. Автор пишет «…что на оныхъ планетахъ или ходящіхъ звѣздахъ [еже по відомому, не иныя корпусы, что сеи нашъ земной глобусъ суть] и такожъ тѣмже подобным ращенія. И звѣри умныя и безумныя изобретаютца, еже аще и не всѣ, обаче же большую часть съ нашім общественно имѣютъ».
Язык дикий. Грамматика странная. Содержание порой просматриваешь, как бы заглядывая за частокол отмерших словесных форм. Но, видимо, именно с этого перевода книги голландского физика и начинается интересующие меня движение. На это указывает и предисловие Якова Брюса. Возможно, его и следует считать родоначальником русского космизма?
Яков Брюс достаточно интересно решил, как свести воедино научную и теологическую точки зрения. Он говорил о том, что Солнце по размеру значительно превосходит Землю, и отсюда заключал, что именно это является доказательством божественного величия.
Конечно, Брюс следовал Гюйгенсу, который использовал доказательство «от случая Америки». По его мнению, Бог там мог все сотворить иным, но не сделал этого.
Меня веселят слова о зверях умных и безумных. Я их потом часто буду вспоминать по разным поводам.
Листаю переводы западных авторов на русский язык, изданные в XVIII веке. Некоторые я читал в современных переводах, но как приятно полистать книгу Бернара ле Бовье Фонтенеля «Разговоры о множестве миров г. Фонтенелла, Парижской академии наук секретаря. С французского перевел и потребными примечаниями изъяснил князь Антиох Кантимир в Москве 1730 году». Первое издание вышло в Санкт-Петербурге при Императорской Академии наук в 1740.
У меня на столе лежат «Разсужденіе о строеніи мира» немца Франца Эпинуса, члена российской Академии наук, вышедшие в 1770 году, «Система міра славного Ламберта», изданная в 1797 году.
Поражает уверенность этих ученых не просто в наличии разумной жизни вне Земли. Они воспринимали космос просто как перенаселенный. Эпинус пишет, что каждая неподвижная звезда – это аналог нашего Солнца и вокруг этих солнц вращается бесчисленное число обитаемых планет. Иоганн Ламберт был даже уверен, что «кометы суть обитаемы, так, как и планеты, и так же, как и оне, обращаются вокруг Солнца».
Все это было замечательно. Но эти идеи мне были известны. Я еще в школе читал «Философические повести» Вольтера. Поэтому с особым интересом открываю журнал «Собѣседник любителей россійского слова, содержащій разнія сочиненія въ стихахъ и в прозѣ нѣкоторіхъ россійскихъ писателей». Мне принесли три выпуска. Отпечатаны на какой-то пористой бумаге. От времени высохли и стали почти невесомыми. Открываю часть 13, вышедшую в 1784 году. Именно здесь начинается произведение Василия Лёвшина «Новѣйшее путешествіе. Сочинено въ городѣ Бѣлевѣ».
Тут я вспоминаю о времени и выхожу из удивительного состояния. Я сидел за столом, но я был в ином мире. Я видел Брюса в напудренном парике, видел, как он склоняется над бумагами при свете свечи. И тут же возникает усатое, лоснящееся от пота лицо князя – кесаря Федора Ромодановского. Он пьяно улыбается и говорит Петру: «Что тебе, государь, Брюс! Мы каждодневно кровью омываемся». Не только сам омывается, но и Россию омывает. Странное время. Я далек от его идеализации, как и от идеализации Петра. Когда-то в школьные годы отдал этому дань, читая роман Алексея Толстого. Однако сейчас мне ближе оценки Петра I Львом Толстым. Консервативная революция сверху – это вовсе не жизнетворная революция снизу. Так я формулирую свое отношение.
Эпинуса и Ламберта представить вовсе не могу. Лёвшин же видится мне статным кавалеристом. Но о нем я пока не знаю ничего. И сегодня уже не узнаю. Оставляю книги на завтра и бегу к метро.
11.
Договаривались мы с Фиделем встретиться возле творения архитектора Владимира Щуко – ворот центрального входа. Успел я минута в минуту. Фидель уже нервно прохаживался перед колоннами.
Вскоре мы увидели явно направлявшегося к нам невысокого человека, которому было лет за пятьдесят. Шел он быстро, но как-то развинченно. Одет легко для этого времени года: болоньевая куртка и кепка. Мы с Фиделем оделись значительно теплее: Фидель в длинном демисезонном пальто и кепке с наушниками, я в кожаной утепленной куртке и в спортивной шапочке. В руках у мужчины была потертая кожаная папка на замке молнии. Он уверенно шел к нам, так как ему, видимо, нас описал Бирючинов.
— Вы Вадим Петров и Фидель Савицкий? — без приветствия спросил мужчина.
Мы подтвердили. Он подал руку и представился:
— Кириченко Виктор Петрович.
Движения у него порывистые, суставы как шарниры. Говорит скороговоркой, как-то булькающее. Лицо производит впечатление неприлично голого. Карие глаза смотрят пристально.
Мы идем вглубь парка. Под ногами шуршит листва, лежащая на мерзлых дорожках. Вот уже рядом никого из посторонних нет, и Кириченко начинает разговор первым.
— Мне Борис рассказал о вас. Он сказал, что вы приехали со своим документом. Я для вас тоже взял наши бумаги. Давайте обменяемся?
— Давайте, вначале почитаем документы друг друга, — предлагаю я. Со вчерашнего дня все время помню, что эти люди свои сочинения отдают на рецензию в КГБ.
— Хорошо, — булькает собеседник.
Ищем, где бы остановиться. Время для встречи в парке явно неподходящее. Чебуречные и кафе закрыты. Наконец-то находим павильон, где можно спрятаться от ветра. Появляется какой-то опустившийся алкоголик. Просит на выпивку. Чтобы избавиться от него даем мелочь. Кириченко расстегивает папку, а я раскрываю «дипломат». Обмениваемся бумагами. Стоим и читаем. Листы бумаги с машинописью все время заворачивает ветер.
Предложения левых московских диссидентов нам понятны. Они сводятся к рабочему контролю над предприятиями, выборности директоров, к политическому представительству трудовых коллективов в местных советах и советах более высокого уровня. Они хотят настоящей реализации лозунга «Вся власть советам!».
Многопартийность в этой программе не предусмотрена. Они, впрочем, как и мы, убеждены, что марксизм – это единственно верное учение. Но они хотят внутрипартийной демократии, возможности внутрипартийных дискуссий. Это превратит марксизм из светской религии бюрократов в подлинно живое развивающееся учение.
Все это очень созвучно тому, что мы с Фиделем надумали в Зимогорске. Я, правда, составляя наш текст, больше упор делал на исторический путь СССР к бюрократизации. Речь шла о том, что в среде большевиков изначально сталкивалось несколько проектов. Даже в произведениях Ленина, по меньшей мере, их два: государство-коммуна и социалистическое государство, предполагающее бюрократический аппарат. Я писал, что Октябрьскую революцию можно уподобить взрыву сверхновой звезды. Была выброшена колоссальная энергия, но на стадии остывания сформировалось твердое ядро и отлетевшая от него периферийная масса. Вместо диктатуры пролетариата в стране этим бюрократическим ядром была установлена диктатура над пролетариатом. Но господство бюрократов обеспечивается тем, что они эксплуатируют веру народа в то, что партийно-государственный аппарат представляет его интересы. Хитрость политического устройства нашей страны такова, что ответственность возлагается на государственные органы, а центром принятия решений является партия. Весь этот анализ также заканчивался идеей власти советов. В сущности, так мы понимали демократию.
Разногласия у нас возникают, когда начинаем обсуждать путь и методы изменения нынешнего положения. Кириченко выступает за внешнее давление на партию и государство со стороны рабочих организаций. Мы с Фиделем обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что такой вариант развития событий маловероятен. Идея выхода родилась у меня. Причем родилась неожиданно. Помню, мы с Леной поехали к ее родителям. Они жили в крупном промышленном городе в нашей области. В центре всегда было трудно дышать из-за дыма металлургического завода. Вечером мы с тестем, бывшим военным, сидели на кухне. Пили чай. Он меня расспрашивал о перспективах защиты, о возможности получения квартиры. Никакой теории. Обычные житейские разговоры. Но фоново во мне шел поиск выхода из ситуации для страны.
Утром я проснулся с готовым ответом. Лена еще спала, когда я начал делать утренние растяжки. Когда она открыла глаза, я выпалил:
— А знаешь, я понят как произойдут изменения в нашей стране.
— Ну, ты сумасшедший! И как?
— Через внутрипартийную борьбу. Без этого ничего не будет. Только внутрипартийная борьба откроет путь к дальнейшим преобразованиям.
— Да это кажется само собой понятным.
— Но никто так не думает.
И сейчас я начал доказывать Кириченко, что пока внутрипартийная борьба не откроет шлюзы для рабочей инициатива, сама она не пробудится. Ему это не нравилось. Он пытался говорить с нами как более опытный товарищ, но понимал, что наша позиция достаточно продуманная. Мы ведь тоже не были против инициативы снизу, но вели речь о самом начальном этапе преобразований.
Дискуссия как-то выдохлась. Я осторожно вынул из рук собеседника наш текст и также осторожно положил его в дипломат. После этого вернул ему его текст. Нам он был не нужен. Идеи и так были понятны.
Фидель спросил:
— А это правда, что вы все свои сочинения отдаете на рецензирование в КГБ.
— Вы же знаете, что правда. Такая возникла договоренность. Иначе мы бы вообще ничего не могли сделать.
— А вы что-то сейчас реально можете сделать? – обострил вопрос Фидель.
— В настоящий момент в практической плоскости нет. Но мы можем развивать теорию, а это может оказаться очень важным, когда придет время определять путь развития страны.
Мы с этим согласились, но сказали, что свои тексты в КГБ носить не хотим. На этом распрощались с Виктором Петровичем Кириченко. До перестройки нам больше встретиться не довелось.
12.
Вечер мы провели на даче. Накололи дров и для себя, и для восполнения убытка хозяевам. Пили чай. Обсуждали увиденное и услышанное. Продолжать встречи с друзьями Бирючинова, решили, нет смысла. Фидель шутил:
— Приедем, а нас на перроне кагебисты с цветами и оркестром встречают.
На другой день решили поработать в библиотеке. Я направился в музей редкой книги, а мой друг – читать диссертации.
Перед тем, как взяться за номера «Собеседника российского слова» я выяснил по карте, где находится город Белев. Оказалось, что на левом берегу Оки примерно на равном расстоянии между Калугой и Тулой. У Брокгауза и Эфрона осведомился о личности Василия Алексеевича Лёвшина. В 17 томе Энциклопедического словаря довольно скупо сообщалось, что родился он в 1746 году, а умер – в 1826, тульский помещик, секретарь Вольного экономического общества. В зрелые годы был в Белёве судьей. О космизме – ни слова.
После установления этих скудных сведений открываю Часть 13-ю журнала, издававшегося иждивением Императорской академии наук, где содержалось начало «Новейшего путешествия». Стены зала растворяются. Я слышу только запах старой пористой грубой бумаги и вижу какое-то нездешнее пространство. Оказываюсь в сообществе главного героя Лёвшина, нареченного им Нарсимом. Это имя мне что-то смутно напоминает. Наконец из памяти всплывает трагедия Михаила Васильевича Ломоносова «Тамира и Селим», в которой одним из действующих лиц был «царевич крымский» Нарсим. Возможно, отсюда Лёвшин это имя и заимствовал.
Вначале главный герой размышляет о свойствах воздуха, называя его «жидким веществом». Сравнивает движение щепки на поверхности воды и парение пера в воздухе. Через 200 лет доноситься до меня голос 38-летнего автора: «Отъ счепки произошли военные корабли: а перо доставит намъ способъ сдѣлать орудіе, удобное взносить насъ выше нашей атмосферы». Его толкает в заатмосферные дали убежденность в наличии в космосе множества миров. Решение ему приходит во сне, и весь дальнейший текст есть не что иное, как описание сновидения. Технически Нарсим не ушел дальше лукианова Мениппа. Он сооружает ящик «из легчайших буковых дощечек» и прикрепляет к нему четыре орлиных крыла. Два крыла опустил горизонтально, а двумя при помощи особого механизма начал махать. Машина вместе с героем начала подниматься над землей.
Я еще раз вернулся к размышлениям Василия Лёвшина, вложенные им в уста своего героя. Мне стало ясно, что русский космизм был, кроме всего прочего, ответом на практику колониализма. Опыт истребления индейцев и опыт ограбления европейцами Индии вызвал в среде немногочисленных русских интеллектуалов моральный протест. Космическая точка зрения многие земные страсти позволяла увидеть во всей их никчемности. То, что с земной точки зрения выглядело как геройство, с космической точки зрения не могло восприниматься иначе как злодейство. Поручик кирасирского полка, участвовавший в русско–турецкой войне с 1768 по 1772 год, видевший, что могут люди делать друг с другом, боялся, что всю эту мерзость они могут потащить за собой и в космические дали. И он формулирует альтернативу: «Съ какимъ бы вожделѣніемъ увидѣли мы отходящій отъ насъ воздушный флотъ! Сей флотъ не былъ бы водимый златолюбіемъ: только отличные умы возлешѣлибъ на немъ для просвѣщенія. Брега новыя сея Индіи не обагрились бы кровію отъ исходящихъ на оныя громоносныхъ фурій: се было бы воинство, вооруженное едиными оптическими орудиями, перьями и бумагою».
Представляю, как широколицый, еще молодой мужчина в домашнем халате, сидя в кресле за столом с витыми ножками, макает в чернильницу гусиное перо, и продолжает вдохновенно писать. Его волнует, что атмосфера простирается не очень далеко от Земли, а «…после чего слѣдует одинъ тончайшій Еѳиръ, неспособный къ житію въ немъ тварей». Но на практике, якобы, оказывается, что воздух простирается и в межпланетном пространстве, что, по мысли автора, является причиной того, что все тела под действием силы тяжести не слипаются вместе. От такого неожиданного предположения начинаю улыбаться. Но одновременно с этим у меня возникает мысль. Я уже говорил, что в 1835 году Эдгар По написал рассказ о полете на Луну «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля». Я постоянно возвращаюсь мыслью к нему. Герой его летит на воздушном шаре, но размышления его о воздухе потрясающе напоминают рассуждения Лёвшина. Конечно, без упоминания русского предшественника.
Нарсим приближается к Луне: «Сей малый свѣтленькій кружечекъ учинился преогромнейшимъ шаромъ, и Нарсимъ не примѣчал, чтобъ оный испускалъ отъ себя свѣтъ. Сей шаръ былъ точная наша земля, или темная глыба, наполненная горами, водами и равнинами». Довольно быстро он замечает леса и кровли зданий. Нарсим восклицает: «Луна населенна! …вот города…деревни!…Ахъ! я вижу и самихъ тварей…Боже мой! Здесь такіе же человѣки! … Они имѣют свои нужды: вотъ пахарь чредящій свою землю… Се пастухи съ стадами!».
На Луне Нарсим находит богатое и разумно устроенное общество, управляемое отцами семейств. Такая консервативная утопия мне уже знакома. Я читал «Путешествие в землю Офирскую» Михаила Михайловича Щербатова. Правда, князь Щербатов размещает свое идеальное общество на нашей планете, в том месте, где оказалась покрытая толстым льдом Антарктида. Его произведение написано, как раз в 1784 году и при жизни не публиковалось. Возможно, лёвшинская публикация была для него толчком?
Но консервативная утопия сильно меня не занимает. Она не относится к сердцевине того явления, которое мы называем русским космизмом. Тут главное – космическая точка зрения при поиске дальнейших путей развития человечества. Лёвшин космическим видением обладал. Он писал, что Земля с Луны «…представляла видъ великолѣпной и огромной луны».
Видя богатство лунных городов, где здания из чистого золота и алмазов, лёвшинский Нарсим думает: «Если бы сіи драгоцѣнности, сіи алмазы и золото, не столь трудною раздѣлены были отъ нас дорогою: тысячи Колумбовъ, со всѣхъ четырехъ нашихъ частей, пришли бы отвѣдать мечей своихъ, над шеями Лунатистовъ. И сей прекрасный шаръ, въ одно лѣто учинился бы пустою степью; а побѣдители, не раздѣлили бы своей добычи, и при самомъ своемъ набогащеніи, истребилибъ себя взаимно. Земля и Луна заблистали бы отъ кучъ злата; но сіи груды служилибъ уже ночлегомъ совамъ, и скоты попрали бы ногами предмѣты суетности человѣков».
Какое-то время я выписываю наиболее яркие высказывания автора в блокнот. Потом сижу и смотрю в окно, но за ним вижу не центр Москвы, а огромную страну, над еловыми лесами, степями и великими реками которой катит огромная полная луна. В тысячах городов и деревень колокольни под ее светом серебрятся как ракеты на старте. Только никто с ракетами их не сравнивает. Ракеты как транспортное средство еще предстоит открыть.
Перевожу взгляд и встречаюсь со взглядом библиотекарши, женщины средних лет в сером облегающем свитере и брюках. Она подходит ко мне и говорит:
— Возможно, вас заинтересую вот эти книги.
Одна кладет мне на стол «Любовь Псиши и Купидона, сочиненная Г. де ла Фентеномъ». Переплетена в свиную кожу и находиться в чудесном состоянии. Я понимаю, что это «Любовь Психеи и Купидона» Жана Лафонтена. Беру ее и на титульной странице вижу 1769 год и указание, что напечатана книга «при Императорском Московском университетѣ». Библиотекарша говорит:
— Вы взгляните на произведение, переплетенное с текстом Лафонтена.
Я открываю и нахожу «Дворянинъ-философъ. Аллегорія».
— Вот более позднее издание этого же произведения. Издано в Смоленске в 1796 году. Возможно, это поможет вам в работе над темой. Да и жаль, что произведение забытое. Автор растратил на свои увлечения почти все состояние. Жена, чтобы спасти хоть что-то для себя и детей, просила у Екатерины II объявить мужа сумасшедшим.
— И что?
— Да была установлена опека над его имениями. Но есть сведения, что дело не только в жалобах жены, но и в том, что этот вольтерьянец одновременно был одним из наиболее жестоких мучителей своих крепостных. Они разбегались из его имений. К тому же страдал манией величия. Все это и заставляла подозревать, что этот человек не в своем уме.
— Спасибо! Очень интересно. Я почитаю, если можно, эти книги. А вы историк?
— Нет, я филолог. Изучаю древнюю русскую литературу, — сказала библиотекарь, отходя от меня. Говорили мы в полный голос, так как в зале я остался единственным читателем.
Все это меня крайне заинтриговало. Правда, я себе уже составил некий возвышенный образ русского космизма. Василий Лёвшин меня покорил своей антиимпериалистической риторикой. В начале 1980-х годов гонка вооружений грозила переброситься в космос и его высказывания выглядели чрезвычайно современными. Но тут сочетание вольтерьянства с самодурством и бесчеловечностью. Какой-то очень уж крутой замес!
Открываю невзрачную книгу с пожелтевшими страницами. На титуле указано «Смоленскъ: Типографія Приказа общественнаго призрѣния, 1796». Начинаю читать и ощущаю, что – это достойное завершение сегодняшнего дня. Речь идет о дворянине – философе, который будучи поклонником Коперника, решает и свое имение устроить по образцу Солнечной системы. Свой дом сделал Солнцем, на определенном расстоянии от него прорыл каналы, опоясывающие дом как орбиты планет. Воды каналов омывали острова, символизирующие разные планеты. На каждой из них он поселил каких-то существ: на Земле – муравьев, на Юпитере – журавлей, на Сатурне – лебедей.
После устройства имения его хозяин собрал гостей. Дом блистал огнями. Гости шутили, что было бы здорово научиться понимать речь «народов», населяющих «планеты».
Тут началась мистика. Мне это место показалось лишенным художественного вкуса. Среди грома и молний является некий могучий муж. «…Мужъ въ важномъ видѣ, облеченъ въ черную одежду; препоясанъ широким златымъ поясомъ, покрытъ длинною черною епанчею, но на главѣ имѣлъ онъ шляпу изъ бархата, чермленнаго огненнаго цвѣта». Этот таинственный гость и предлагает собравшимся перстень, дающий возможность понимать речь обитателей «планет». Мужчины отказываются принять такой подарок, но его охотно принимают женщины. После этого вся компания отправляется в сад.
Муравьиное общество оказывается аналогичным человеческому. Здесь все муравьи, кроме избранной дюжины, имели «цвѣт дикой». Избранные же были «черны как уголь». Все муравьи «дикаго цвѣта» трудились и думали только о работе. Иногда они дрались между собой за клочок земли, и дрались насмерть.
Двенадцать черных муравьев важностью вида казались людям, наблюдавшим за этим сообществом, либо судьями, либо учителями. Вот один из них взобрался на самый верх какой-то хворостины и начал вещать о том, что, дескать, он говорил «с самим тем, кто о нас печется». Якобы Он и сказал, что только дюжина черных муравьем разумна, а все остальные – неразумные твари, которые без присмотра черных пастырей погибнут.
Из этой проповеди стало понятно, что «Сам он» — тоже муравей. Именно Он – создатель огня, который все освещает «…крепко мнѣ наказалъ, чтобы вы отъ своего стяжанія приносили каждой годъ ко мнѣ десятую часть, которую я немедленно ему вручить долженъ, ему безъ того никакъ не есть возможно обойтися. Сверхъ того подтвердилъ онъ мнѣ, скажи ты всѣм муравьям скотам, что все ихъ щастіе состоит въ томъ, чтобъ они цѣловали твою и твоихъ товарищевъ задницу».
Гости дворянина-философа закричали: «Мошенник!». И я был готов воскликнуть вместе с ними. Дочитав до этого места, я уже чувствовал полное доверие к автору. Он был на стороне социальной справедливости. Как же он мог гнобить своих крепостных?
В повести находится муравей «дикаго цвѣта» — еретик. Он взбирается на сучек и оттуда дает эксплуататору и мракобесу отповедь: «…Все, что черный муравей вамъ ни говорилъ, онъ васъ обманывалъ. Землю нашу сдѣлалъ не муравей, ея никто не дѣлалъ, она сдѣлалась сама собой, и весь сей свѣт великой также сдѣлался самъ собой». Из подобных «онтологических» предпосылок еретик делал социологические выводы, касающиеся того, что не нужно черным отдавать десятину.
Но призыв к борьбе не вдохновил собратьев. Более того, они крайне негативно восприняли проповедь еретика. «Имъ нравилось то, что черные муравьи сказывали, что они всегда говорили съ тѣмъ муравьем, который сдѣлал большое сіяніе и всѣ зеркала, и чрезъ нихъ они думали найти у него милость». По приказу черных муравьев они поймали вольнодумца и стащили дров для костра. В последнюю минуту один из людей снял его с огня. Муравьи это событие восприняли как чудо.
В повести муравей-еретик от потрясений умер и был похоронен в саду в капельке смолы. Но у меня из глубины памяти всплыли стихи Андрея Вознесенского:
Поделитесь с Вашими друзьями:
|
