Месяц: Июнь 2019

Замятин е. и. — Будущее человечества

    Кто они? Половина, которую мы потеряли…

    Е. Замятин

    Человеку всегда было свойственно стремиться к познанию будущего. Какое оно? Какими жертвами будет обретено, если надеяться не на что? Но именно из безысходности рождаются удивительные мечты.

    В этом году произошла моя встреча с талантливым русским писателем Евгением Замятиным, имя которого лишь недавно вернулось в нашу литературу. Автор по-своему видел проблему будущего человечества. Дитя “страшных лет России”, он критически относился ко всему, что происходило вокруг. Еще в 1918 году писатель говорил о том, что “партия организованной ненависти” и “организованного разрушения” не способна созидать.

    У тех, кто фанатично верит в такую партию, нет будущего.

    “Мы” — роман о далеком будущем, будущем через тысячу лет. Человек еще полностью не восторжествовал над природой, но уже отгородился от нее стеной цивилизации. Эта книга воспринималась многими как политический памфлет на социалистическое общество. Однако сам автор утверждал, что “этот роман — сигнал об опасности, угрожающей человеку и человечеству от власти машин и государства”. Появление тоталитарных режимов вызвало у него серьезные сомнения в возможности существования, пусть в отдаленном будущем, идеального общества, подорвало веру в разумные начала человеческой природы. Одаренный уникальной способностью предвидения, Е. Замятин понял, какую опасность таит нивелирование личности, излишняя жестокость, разрушение классической культуры и других тысячелетних традиций.

    Так родился роман-антиутопия, прогноз на будущее, если настоящее захочет им стать.

    Действие в романе перенесено в далекое будущее. После окончания Великой Двухсотлетней Войны между городом и деревней люди стали гражданами Единого Государства. Новый порядок, начавшийся с войны со своим народом, был нацелен на уничтожение. Правда, выжила малая часть населения, но это были лучшие, сильнейшие.

    Личности в романе нет. Люди потеряли свое имя, свое “я”, и произошло страшное — они стали… “нумерами”. Есть О-90, Д-503 и другие. Нет людей. И в этом символ обезличенности, полного уничтожения индивидуальности. Жизнь в таком государстве подчинена Часовой Скрижали, предписывающей, когда всем одновременно спать, когда работать или заниматься любовью. Был даже провозглашен исторический “Ьех зехиаИз” (сексуальный закон): “Всякий из нумеров имеет право, как на сексуальный продукт, на любой нумер…” Но когда любовь превращается в “счастье” по разовым талонам, она умирает, а без любви гибнет и мир.

    Таковы условия бытия в Едином Государстве, о которых рассказывает в своем дневнике для потомков талантливый инженер Д-503.

    Герой очень доволен жизнью. Его не смущает, что город-государство, в котором он живет, окружен стеклянной стеной. В этом городе нет живой природы: не поют птицы, не играют солнечные блики в лужицах на асфальте. “Квадратная гармония” улиц и площадей, ужасающая одинаковость жизни “нумеров” , доведенное до абсурда равенство людей восхищают рассказчика. Все “нумера” одинаково одеты, живут в одинаковых комнатах огромных многоэтажных домов. Эти комнаты в домах с прозрачными стенами напоминают клетки-камеры, за обитателями которых ведется неусыпное наблюдение.

    Оснований для зависти друг к другу у них нет. Значит, все счастливы?

    По-моему, позиция автора резко отличается от точки зрения Д-503, и чем больше тот восхищается образом жизни “нумеров”, тем страшнее выходят нарисованные им картины.

    Меня потрясла история Великой Операции. Это высшая степень насилия над человеком, к которой прибегало Единое Государство, чтобы извлечь часть мозга, где зарождалась фантазия.

    Но страшнее уничтожения человеческой плоти — уничтожение человеческого духа, умерщвление души. Этой операции были подвергнуты насильственно все “нумера” после того, как было разгромлено восстание членов “Мефи”, выступивших против тоталитарного режима. Таким образом, Единое Государство надежно застраховало себя от повторения революций и прочих опасных проявлений свободной воли граждан.

    В этом же дневнике Д-503 рассказывает и о своей любви к революционерке 1-330 и приключившейся с ним внезапной болезни — возникновении у него души. Под влиянием 1-330 многое в его мировоззрении меняется. В нем начинается процесс пробуждения души. Это был для него единственный шанс стать человеком, то есть испытать все муки и радости человеческого бытия.

    Но после операции Д-503 утрачивает свои благородные свойства и личные привязанности. Он превращается из человека мыслящего в человека управляемого, “достойного” гражданина Единого Государства.

    Мир, в котором живут подобные люди, считает Замятин, — кошмар, ад!

    Ему противостоит в романе мир за Стеной. Там живут потомки тех немногих, кто ушел после Великой Двухсотлетней Войны в леса, но их общество находится на примитивной стадии развития.

    Замятин считал, что только на первобытно-общинной стадии, когда государственной власти еще не было, можно было найти общество, члены которого пользовались почти абсолютной свободой. Он обратился к “давно прошедшей” исторической эпохе, а не фантазировал о том, каким оно будет в далеком будущем.

    В романе Замятин также показал, что не может быть счастливым общество, не учитывающее запросы и наклонности своих граждан. Я думаю, автор хотел рассказать нам не об ошибочных политических теориях, а о том чудовищном, во что может вылиться хорошее политическое движение, если оно извращается.

    Я считаю, что нельзя истребить человеческое в человеке. Человечество должно быть свободным, а будущее станет таким, каким мы его готовим.

Кто они? Половина, которую мы потеряли…

Е. Замятин

Человеку всегда было свойственно стремиться к познанию будущего. Какое оно? Какими жертвами будет обретено, если надеяться не на что? Но именно из безысходности рождаются удивительные мечты.

В этом году произошла моя встреча с талантливым русским писателем Евгением Замятиным, имя которого лишь недавно вернулось в нашу литературу. Автор по-своему видел проблему будущего человечества. Дитя “страшных лет России”, он критически относился ко всему, что происходило вокруг. Еще в 1918 году писатель говорил о том, что “партия организованной ненависти” и “организованного разрушения” не способна созидать.

У тех, кто фанатично верит в такую партию, нет будущего.

“Мы” — роман о далеком будущем, будущем через тысячу лет. Человек еще полностью не восторжествовал над природой, но уже отгородился от нее стеной цивилизации. Эта книга воспринималась многими как политический памфлет на социалистическое общество. Однако сам автор утверждал, что “этот роман — сигнал об опасности, угрожающей человеку и человечеству от власти машин и государства”. Появление тоталитарных режимов вызвало у него серьезные сомнения в возможности существования, пусть в отдаленном будущем, идеального общества, подорвало веру в разумные начала человеческой природы. Одаренный уникальной способностью предвидения, Е. Замятин понял, какую опасность таит нивелирование личности, излишняя жестокость, разрушение классической культуры и других тысячелетних традиций.

Так родился роман-антиутопия, прогноз на будущее, если настоящее захочет им стать.

Действие в романе перенесено в далекое будущее. После окончания Великой Двухсотлетней Войны между городом и деревней люди стали гражданами Единого Государства. Новый порядок, начавшийся с войны со своим народом, был нацелен на уничтожение. Правда, выжила малая часть населения, но это были лучшие, сильнейшие.

Личности в романе нет. Люди потеряли свое имя, свое “я”, и произошло страшное — они стали… “нумерами”. Есть О-90, Д-503 и другие. Нет людей. И в этом символ обезличенности, полного уничтожения индивидуальности. Жизнь в таком государстве подчинена Часовой Скрижали, предписывающей, когда всем одновременно спать, когда работать или заниматься любовью. Был даже провозглашен исторический “Ьех зехиаИз” (сексуальный закон): “Всякий из нумеров имеет право, как на сексуальный продукт, на любой нумер…” Но когда любовь превращается в “счастье” по разовым талонам, она умирает, а без любви гибнет и мир.

Таковы условия бытия в Едином Государстве, о которых рассказывает в своем дневнике для потомков талантливый инженер Д-503.

Герой очень доволен жизнью. Его не смущает, что город-государство, в котором он живет, окружен стеклянной стеной. В этом городе нет живой природы: не поют птицы, не играют солнечные блики в лужицах на асфальте. “Квадратная гармония” улиц и площадей, ужасающая одинаковость жизни “нумеров” , доведенное до абсурда равенство людей восхищают рассказчика. Все “нумера” одинаково одеты, живут в одинаковых комнатах огромных многоэтажных домов. Эти комнаты в домах с прозрачными стенами напоминают клетки-камеры, за обитателями которых ведется неусыпное наблюдение.

Оснований для зависти друг к другу у них нет. Значит, все счастливы?

По-моему, позиция автора резко отличается от точки зрения Д-503, и чем больше тот восхищается образом жизни “нумеров”, тем страшнее выходят нарисованные им картины.

Меня потрясла история Великой Операции. Это высшая степень насилия над человеком, к которой прибегало Единое Государство, чтобы извлечь часть мозга, где зарождалась фантазия.

Но страшнее уничтожения человеческой плоти — уничтожение человеческого духа, умерщвление души. Этой операции были подвергнуты насильственно все “нумера” после того, как было разгромлено восстание членов “Мефи”, выступивших против тоталитарного режима. Таким образом, Единое Государство надежно застраховало себя от повторения революций и прочих опасных проявлений свободной воли граждан.

В этом же дневнике Д-503 рассказывает и о своей любви к революционерке 1-330 и приключившейся с ним внезапной болезни — возникновении у него души. Под влиянием 1-330 многое в его мировоззрении меняется. В нем начинается процесс пробуждения души. Это был для него единственный шанс стать человеком, то есть испытать все муки и радости человеческого бытия.

Но после операции Д-503 утрачивает свои благородные свойства и личные привязанности. Он превращается из человека мыслящего в человека управляемого, “достойного” гражданина Единого Государства.

Мир, в котором живут подобные люди, считает Замятин, — кошмар, ад!

Ему противостоит в романе мир за Стеной. Там живут потомки тех немногих, кто ушел после Великой Двухсотлетней Войны в леса, но их общество находится на примитивной стадии развития.

Замятин считал, что только на первобытно-общинной стадии, когда государственной власти еще не было, можно было найти общество, члены которого пользовались почти абсолютной свободой. Он обратился к “давно прошедшей” исторической эпохе, а не фантазировал о том, каким оно будет в далеком будущем.

В романе Замятин также показал, что не может быть счастливым общество, не учитывающее запросы и наклонности своих граждан. Я думаю, автор хотел рассказать нам не об ошибочных политических теориях, а о том чудовищном, во что может вылиться хорошее политическое движение, если оно извращается.

Я считаю, что нельзя истребить человеческое в человеке. Человечество должно быть свободным, а будущее станет таким, каким мы его готовим.

Источник: http://slovo.ws/

На правах рукописи

Орлов Михаил Олегович

Социальная динамика:

философско-методологические основания дискурсивного управления в условиях глобализации

Специальность 09.00.11 —

социальная философия по философским наукам

Автореферат диссертации на соискание ученой степени

доктора философских наук

Саратов — 2009

Работа выполнена в Саратовском государственном университете имени Н.Г. Чернышевского

Научный консультант доктор философских наук, профессор Рожков Владимир Петрович

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, профессор Гирусов Эдуард Владимирович, Московская государственная академия делового администрирования

доктор философских наук, профессор Демидов Александр Иванович, Саратовская государственная академия права

доктор философских наук, профессор Хохрина Елена Николаевна, Поволжская государственная социально-гуманитарная академия

Ведущая организация Санкт-Петербургский государственный университет

Защита состоится «2» октября 2009 года в 14 часов на заседании диссертационного совета Д 212.243.09 по присуждению ученой степени доктора философских наук при Саратовском государственном университете имени Н.Г. Чернышевского по адресу: 410012, г. Саратов, ул. Астраханская, 83, корп. XII, ауд. №203.

С диссертацией можно ознакомиться в Зональной научной библиотеке Саратовского государственного университета имени Н.Г. Чернышевского

Автореферат разослан «___» ________ 2009 года

Ученый секретарь

диссертационного совета Листвина Е.В.

Государственный Университет Гуманитарных Наук

Институт Культурологии

Культурологическая концепция ар брют

Выполнил

Брисов Юрий Владимирович

Москва 2008 г.

Введение

С начала XX века, когда впервые начали обращать внимание на искусство аутсайдеров, интерес к этому виду творчества постоянно возрастал. И теперь в XXI веке, веке перенасыщения информацией, «аутсайдер арт» стало вызывать все больший интерес и приобретать научное осмысление. Маргинальная культура, искусство аутсайдеров, ар брют, на протяжении долгого времени не были теоретически отделены от контркультуры, постмодернистских и поставангардных направлений культуры.

Задачей данной работы является внести некоторую терминологическую ясность и выделить ар брют (сырое искусство) из калейдоскопа маргинального контекста.

«Аутсайдер» – кто-либо, не входящий или не допущенный в определенную общность, уклад или группу…

После знакомства с историей открытия Искусства аутсайдеров невольно возникает искушение отождествления этой формы художественной экспрессии с творчеством людей, находящихся в аномальных психофизических состояниях – аутсайдеров нашего общества. Между тем, далеко не каждое произведение, созданное рукой душевнобольного, может быть причислено к аутсайдер арт, и далеко не каждый художник-аутсайдер обращает на себя внимание психиатров. Именно поэтому необходимо выявление основных признаков, позволяющих нам с большей или меньшей точностью относить те или иные произведения к Искусству аутсайдеров. Для внесения окончательной ясности в этот вопрос предоставим возможность прямого сравнения двух основных понятий, встречающихся при знакомстве с интересующей нас областью.

Арт Брют (Art Brut) – термин, введенный Ж. Дюбуффе в 1945 г. для определения работ, которые он коллекционировал, и позднее примененный для обозначения Коллекции Арт Брют в Лозанне. Арт Брют рассматривается как изобразительное творчество в наиболее чистом своем проявлении – спонтанный психический выплеск из глубин разума и сознания, запечатленный на бумаге или воплощенный в материале.

Написание термина, введенного Ж. Дюбюффе, в отечественной литературе еще не устоялось. В книге Мишеля Тевоза, переведенной более двадцати лет назад на русский язык, это искусство обозначается как «ар брют». В то же время во французских и английских современных исследованиях это – «Art Brut». Мнения отечественных искусствоведов в данном случае разделились.

В категорию «Арт Брют» включаются работы, безусловно, оригинальные и уникальные по своему содержанию и изобразительной форме; их создатели не должны рассматривать себя в качестве художников и даже сознавать, что они «производят искусство». Три «изо» (изобретательность и изолированность изображающего) рождают на свет творения, почерпнутые «исключительно из внутренних резервов, а не из штампов классического или модного искусства».

Термин «аутсайдер арт», первоначально призванный служить английским эквивалентом Арт Брют, впоследствии применялся и к более широкому спектру работ.

В данной работе термин «аутсайдер арт» будет употребляться в своем первоначальном смысле, не как искусство «посторонних», а как английский термин, аналогичный понятию ар брют.

Тем более не следует путать ар брют с понятием маргинальная эстетика. Маргинальным считается искусство душевнобольных, заключенных, необученных детей, обратившихся к искусству в преклонном возрасте стариков, отшельников, беспризорников и даже животных, так же сюда можно отнести художников – примитивистов и наивных художников.

Примерно такое же определение М. Тевоз, автор книги «Ар-брют», дает и самому понятию ар брют, однако в данной работе делается попытка максимально сузить понятия ар брют, исходя только из самого этого понятия, сырое искусство. Здесь и далее ар брют будет обозначать искусство, не идентифицирующее себя как искусство, не имеющее автора, школу, не находящееся в рамках никакой культуры, не принадлежащее ни к одному направлению, и по этим самым критериям условно объединенное с названием «ар брют». Можно подумать, что отсутствие каких бы то ни было критериев вовсе не сужает область понятия, как было заявлено ранее, наоборот, размывает их максимально широко.

Однако в основе отказа от идентификации лежит не просто набор не имеющих смысла понятий, а представлены философская концепция Жана Деррида, метод деконструкции Ролана Барта с его осмыслением «смерти автора» и «кухней смысла», а также работы Г. Принцхорна, Международного общества психопатологической экспрессии и арт-терапии (СИПЭ/SIPE), Ж. Дюбюффе, М. Тевоза и материалы кафедры Эстетики Философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, практически являющейся одним из ведущих центров, занимающихся всесторонней разработкой проблемы маргинальной эстетики.

I

Сегодня определение аутсайдер арт достаточно вольно трактуется: с одной стороны, в России оно простодушно приклеивается к любому творчеству душевнобольных, а в Америке – к этническому творчеству художников-дилетантов. С другой стороны, оно становится «элитным»: кто-то предлагает, что лишь в музейном формате можно рассчитывать на его полное осознание или, по мнению некоторых зарубежных экспертов, уверяется, что в России некому оценить данное художественное явление. Наверняка имеются и другие взгляды, один из которых представлен в этой работе.

Проявления безумия производили сильное впечатление на воображение древних предков. Как и другие необъяснимые явления природы, они не только вызывали страх и тревогу, но и порождали фантазии, в которых обожествлялось неизвестное, представлявшееся таинственно сверхъестественным. Безумие становится непременным атрибутом истории культуры.

Доисторический период порождал плоды пракультуры. Первобытный рисовальщик, с магическим мышлением, изображал животных (нередко поверженных), реализовывая разнообразные духовные потребности: эмоционально-экспрессивные, познавательные, эстетические… испытывал удовольствие творца и иллюзию всемогущества. Наскальное – дикое, по сути, брутальное творчество интуитивно создает и прообраз художественной и целительной практики. Магические и религиозные ритуалы, совершаемые под влиянием мескалина, позволяющие медитировать с богами, обогащают изображение и служат посылом к развитию психофармакотерапии и проблемам наркологии.

Античность рождает миф о близости творчества и безумия, аргументируемый диалогами Платона («Федр», IV в. до н.э.), где «неистовство», «бред» предстают не столь «болезнью, а величайшим благом». Подобному представлению способствовало неоднозначное толкование древнегреческих слов «mania» и «patos». Они могли представляться как – мания/пафос, страсть, восторженность (т.е. вдохновение муз), но и как – мания/патос, бред, страдание (т.е. прелести бесов). Постепенно формируются противоборствующие духовные тенденции: аполлоническая и дионисийская. Последняя – воплощение интуитивного, спонтанного, бессознательного, необузданного, ненормативного… является прототипом брутального в искусстве. Божественному вмешательству начинают приписывать происхождение безумия, кстати, как и проявление таланта.

В средневековье «безумие» вызывало интерес имущественно у духовенства и простых людей. Исступление воспринималось уже не стль как знак милости божьей, а, скорее, как кара, наказание. Своеобразная «безумная мудрость» (В. Нискер, 2000) заявляла о себе образами архетипических персонажей (клоун, шут, ловкач и плут – «валяющие дурака»), проявляющихся в различных историко-культурных эпохах. Русский фольклор породил широко известный христианско-языческий образ Иванушки-дурачка, который достигает успехов именно благодаря своей глупости. Славянская культура преподнесла примеры относительно мягкого отношения к странным и «богом наказанным». Нередко они обогащали и религиозную культуру, выражая смысл жизни с помощью новых символов и образов. На Земле Русской уже с IX — XIII вв. лишенных разума нарекали блаженными (старославянское название святого) или юродивыми (по аналогии с «уродом» – ущербным, больным), их «похабные» слова уважительно приравнивались к «гласу святых». «Дурачок» – адекватная роль юродивого, в отличие от бранного слова «дурачина». Особой известностью пользовался Василий Блаженный (1469—1550). Царь Иван Грозный, чья политика и подвергалась критике юродивого, участвовал в его торжественном погребении возле московского храма Покрова, который с тех пор стал более известен, как храм Василия Блаженного.

Рождаются легенды, зафиксировавшие факты, своего рода, спонтанной арт-терапии: написание иконы «Образ пречистые Богородицы Прибавление Ума» – возвращает рассудок душевно заболевшему благочестивому иконописцу, помолившемуся и запечатлевшему видение Богоматери (XVII век). Икону, нередко называемую «Подательницей ума» можно увидеть во многих храмах и, в том числе, в храмах Ярославской земли.

С XVIII века вновь оживает миф о «сумасбродности гения», утверждая, что истинно художественная натура (творческое воображение) ближе к сумасшествию, чем к норме (А. Шопенгауэр). Однако романтическое либо ироническое отношения сменяются утверждениями, претендующими на статус диагноза. По наблюдениям психиатра Ч. Ломброзо, гениальность предстает вариантом патологии: «дегенеративного помешательства», «морального безумия». Талантливый художник был вынужден разделить немилость сумасшедшего, как когда-то психически больной разделял благосклонность гения. Однако творчество не всегда рассматривается как спутник или продукт патологии, оно выступает и в роли ее альтернативы. Др. П. Малиновский, кроме «гигиенической» и «аптекарской» помощи рекомендует терапию «посредством впечатлений». Считается, что «основой психического лечения» является «отвлечение» и увлеченность занятием творчеством («чем бы дитя не тешилось…») воспринимается не «забавой», а актуальным целительным предписанием.

Эстетика творчества душевнобольных заинтересовывает французских врачей в психодиагностических (скорее судебно-психиатрических) целях (А. Тардье; М. Симон). Отечественным психиатром Виктором Кандинским (кузеном великого художника), на основе переосмысления собственных обманов восприятия, в 1880—1885 гг. описывается «синдром психического автоматизма» – внешнего воздействия, наблюдения. Наблюдение и сегодня дает некую разгадку в понимании таинственных процессов творчества спиритов, медиумов, «контактёров».

XX век продемонстрировал не только расцвет авангарда, но и интерес к маргинальным явлениям. «Болезненность» искусства или воплощение в нем страдания становятся предметом научного интереса, а изживание последнего посредством творчества – эмпирическими практиками. В 1907 году французский др. М. Режа выпускает труд «Искусство душевнобольных», где, практически впервые, столь высоко определяется и обосновывается статус изучаемого. В клиниках формируются первые коллекции; в 1909 году в Лондоне и в 1914 году в Москве (в рамках Международного медицинского конгресса) происходят выставки больных.

Во второй половине XIX века психические заболевания начинают подвергаться попыткам классификации: в 1911 году доктор Е. Блейлер предложил новое более «оптимистическое» определение так называемому «раннему слабоумию» – шизофрения.

Шизофрению часто называют «королевской болезнью», «болезнью королей и поэтов» не только из-за того, что она поражает умы выдающиеся и тонкие, а из-за её невероятного богатства симптомов. Термины «безумие», «помешательство», «сумасшествие» постепенно размываются из формирующегося психиатрического лексикона, оставляя за собой лишь некие обобщающие определения психопатологии.

В 20-х годах психиатрами издаются классические монографии: «Душевнобольной как художник» В. Моргентхаллера, «Художество психически больных» Г. Принцхорна и «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники» П. Карпова. Врачи высказывают схожее: болезни могут «вскрывать родники творческого процесса», «оплодотворят» художника «новыми ценностями» и корректно проводят аналогии с новаторством современных художников. Ранее, П. Вавулин предупреждает об опасности повальной патологизации истории и культуры. В 1925—1930 гг. в Свердловске доктор Г. Сегалин выпускает 5 томов единственного в мире журнала патографии – «Клинический архив гениальности и одаренности» и предполагает создать основы науки, по данной проблематике – «эвропатологии/ингениалогии».

З.Фрейд, занимающийся невротическими расстройствами, игнорирует эстетику и арт-практику пациентов. В истоках вдохновения божественное вмешательство заменяется инстинктивным. Творчество отграничивается как от грубой патологии (от безумия), так и от психического здоровья. Оно -–вариант невроза адаптации, механизм сублимации, компенсирующий фрустрированные потребности. Искусство гениев – Леонардо Да Винчи (З. Фрейд, 1991) и Микеланджело, рассматривается как итог конфликта бессознательного художников с требованиями общества.

К. Юнг и его пациенты занимаются рисованием. Изобразительное творчество – внутренняя потребность, сродни инстинкту самовыражения, отражающая опыт архетипического. В целом, психоанализ сумел нивелировать противопоставления: психиатрического – социального, интегрировался в философию и культурологию. Творческий акт для экзистенциалистов недоступен терминологии психиатрии: это диалог с миром, потребность самоогрганизации, поиск нового уникального опыта. Искусство диалогично, даже в ситуации болезни, аутизма — когда «тихо сам с собой …» и внутренние коммуникации, скрытые от посторонних, лишь подвластны анализу, дешифровке клинистов. Именно диалоговость искусства позволяет развивать терапевтические практики. Идеализируемые возможности спонтанного творчества, как бессознательного самолечения, подтолкнули к организации специализированных занятий арт-терапией в Англии (А. Хилл).

Одним из первых заинтересовался творчеством душевнобольных немецкий психиатр и искусствовед Ганс Принцхорн. В 1922 г. он опубликовал свою книгу «Искусство душевнобольных». В работах психиатрических пациентов Г. Принцхорн пытался найти образцы «чистого искусства», свободных от каких-либо влияний со стороны культурной среды и отражающих врожденную потребность человека в творчестве. Философское обоснование эта идея находит в рамках романтической традиции. Она вдохновила, в частности, представителей сложившегося на рубеже веков экспрессионизма, а в дальнейшем – сюрреалистов и дала толчок появлению такого движения как ар брют. Даже Навратил придерживается сходных гуманистических, креативистических взглядов на природу творчества. Благодаря этим идеям была открыта совершенно новая область искусства, привлекшая к себе большое внимание. В то же время, данные идеи были неверно восприняты нацистами, которые использовали их для того, чтобы обвинить современное искусство в его “болезненности” и обосновать уничтожение тысяч его представителей – как душевнобольных людей, так и профессиональных художников. В результате этой исторической катастрофы те вопросы, которые были сформулированы Г. Принцхорном, некоторое время не получали дальнейшего развития, несмотря на активно протекавшие исследования в области психиатрии, нейробиологии и философии. На протяжении нескольких десятилетий историками искусства использовались зауженные определения художественной практики, исключавшие психиатрические и психодинамические теории из анализа изобразительного искусства из-за опасений, что это негативно скажется на современном искусстве. Лишь в последнее время начала использоваться более широкая парадигма истории искусства (erweitern Kunstgeschite). Определение того, что такое искусство, на протяжении XX века претерпело значительные изменения (происходившие параллельно с изменениями в социальном климате). Так, до начала связанных с итальянским Возрождением революционных изменений в искусстве, в Европе оно было тесно связано с религией. В XX веке определение искусства было расширено, что дало Джозефу Бейесу заявить, что “каждый человек – художник”. Подобное освобождение искусства от каких-либо жестких рамок позволило также рассматривать художественные работы душевнобольных как произведения искусства, хотя даже Г. Принцхорну было трудно это признать открыто, в связи с чем, применительно к художественным работам психически больных можно говорить о Bildnerei (создании рисунков) вместо Kunst (искусство). Благодаря расширенному толкованию понятия искусства в настоящее время становится возможным использование новых методов анализа.

Художественная продукция психиатрических пациентов и профессиональных художников может стать предметом исследования для психиатров, психологов и психоаналитиков. Переживание тревоги выступает в качестве стержневого симптома при многих психических заболеваниях. С учетом этого, можно предположить, что переживание людьми XX века сильного чувства тревоги позволило им лучше понять и принять психиатрическое искусство. Возникает вопрос, может ли игнорирование или избежание этого искусства большинством граждан (крайним выражением чего является уничтожение душевнобольных художников и запрет новых направлений в искусстве на основании их сходства с работами душевнобольных) рассматриваться как защитная реакция, позволяющая дистанцироваться от негативных переживаний, включая чувство тревоги? Может ли вообще искусство быть «патологическим»? Как писал Г. Принцхорн: «Делать вывод о том, что художник психически болен на основании того, что стиль его работ напоминает стиль психически больных, ничуть не более логично, чем заключать, Печштейн и Гекель, чьи работы напоминают творения негров из Камеруна, являются неграми из Камеруна. Необходимо обратить внимание еще на один аспект данного вопроса и задать вопрос: какие последствия для психически больного человека может иметь восприятие его работ обществом? Что происходит с его самосознанием, когда он узнает, что его работы получают в обществе высокую оценку? Помогает ли это ему адаптироваться в обществе, либо, напротив, не приводит ли идеализация его работ окружающими к тому, что он начинает воспринимать свое состояние как желательное и способствующее творчеству? Здесь было бы уместно вспомнить о художнике А. Райнере, высказывавшем свое несогласие с довольно распространенным мнением, что фармакотерапия блокирует процесс психотического творчества. Гуггинг является одним из тех городов, где художественная продукция душевнобольных стала рассматриваться как подлинное искусство. Роль аффективных процессов в создании и восприятии произведений искусства рассматривается, в основном, на основе психоаналитических представлений. Результатом данного теоретического анализа будет разделение эстетических (культурно и социально обусловленных) и проективных (эмпатических) аспектов восприятия. Некоторые работы психиатрических пациентов могут служить весьма удобным предлогом для обсуждения этих вопросов. Данное обсуждение также может быть тесно связано с дискуссией о том, что в работах психиатрических пациентов представляется особенно интересным.

Представляет ли искусство психиатрических пациентов образец такого творчества, которое свободно от внешних влияний? Г. Принцхорн считал, что это именно так, не пытаясь даже обосновать данное утверждение. Аналогичным образом думали и многие художники романтической ориентации, пытавшиеся найти образцы «чистого искусства», отражающего фундаментальные законы человеческой психики, проявляющиеся независимо от культурных влияний. Арт-терапия связана с художественными занятиями пациентов с целью развития их творческого потенциала и достижения лечебных эффектов. В настоящее время в арт-терапии используются две основные группы теоретических моделей. Одна из них основана на психодинамических представлениях, а другая – на бихевиоральных, нейрофизиологических и иных. Арт-терапевтические исследования и практика, несомненно, способствуют углублению наших знаний о взаимосвязи между процессом художественного творчества и психическим состоянием человека.

Художественная продукция душевнобольных служит образцом творчества, свободного от сдерживаемого влияния традиционной культуры. Стремлению психиатров к научной сдержанности, художники-авангардисты противопоставляли восхищение от примитивизма душевнобольных, «дикарей», детей, спиритов – медиумов. Его изучали М. Эрнст, П. Клее, В. Кандинский и экспрессионисты. «Безумцами», достигшими «идеальной свободы» самовыражения, восторгался А. Бретон (в прошлом – врач). Сюрреалисты подражали психопатологической экспрессии, стремясь уничтожить грань между искусством и психозом, организовывали совместные выставки. «Безумие» чаще стало, употребляться как метафора, акцентируя лишь новизну, грандиозность «безумства храбрых» (Н. Гончаренко). С. Дали охотно клеймил себя «сумасшествием», демонстративно описывая свой «параноико – критический метод» в рекламных целях. Другие – постигали «добровольное» помешательство, пропагандируя так называемое психоделическое искусство.

Фашистский «порядок», с его приверженностью к позициям типа евгеники, наоборот определил авторам примитива позицию – «извращения». В 1933—1938 гг. в Германии проводятся выставки «дегенеративного искусства», где творчество художников—модернистов экспонируют одновременно с «вырожденческим искусством» душевнобольных. Это привело к санкционированной клевете, преследованию, изоляции и истреблению инакотворящих.

Лишь во второй половине XX века началась реабилитация маргинальной культуры как социально-психологического феномена и объекта систематического научного и искусствоведческого исследования. В 1950 г. в Париже организуются первый Всемирный конгресс по психиатрии и масштабная выставка. Психиатры К. Виар, Р. Вольма, Р. Лемке, Л. Навратил, В. Андреоли (V. Andreoli, 2000), Д. Макгрегор (J. MacGregor. M. 1989) и др., выпускают ряд интереснейших монографий, подтверждающих тезис и других специалистов по проблеме психологии творчества: «деструктивная сила психоза может привести к результатам конструктивного творчества». Близость состояний болезненных проявлений и вдохновения у творца подчеркивается схожим описанием: одержимость, возбуждение, исступление, озарение, откровение. И поэтому, «не гений близок к безумцу, а отдельные состояния творческого экстаза… близки к психопатологическим». Естественно, психоз не создаёт талант, он на некотором этапе «может лишь придать ему новое выражение», обострить, стимулировать, раскрепостить, драматизировать творчество. Но в итоге, «благодаря» болезни, творчество (как и личностные ресурсы) все же истощается, увядает и «блекнет». Неблагоприятный прогноз, в первую очередь, подстерегает наработанное мастерство профессионалов. Ранее не рисовавшие люди, художники-самоучки с их новаторской, «самоизобретенной» техникой, вопреки «психиатрическому опыту» дольше могут оставаться востребованными для ценителей современного искусства.

Психопатологическая экспрессия игнорировалась, и даже наивное искусство (исключая фольклор) и авангард, находились в позиции «андеграунда». Однако постепенно возобновились публикации – патографии о художниках: В. Ван Гоге, М. Врубеле, М. Чюрлёнисе, Ф. Гойе… Интерес к судьбам современников сдерживала деонтология (медицинская этика), страх стигматизации заставлял лишь анонимно представлять их творчество. Художественная литература («Факультет ненужных вещей» Ю. Домбровского, 1975) едва ли не первой подала пример, описав «Гения Вселенной» (эпитет, аналогичный высказываниям поэта В. Хлебникова) – алма-атинского художника С. Калмыкова. При изотерапевтических студиях крупных психиатрических больниц страны или кафедрах психиатрии медицинских вузов начинают создаваться коллекции творчества душевнобольных. Исследователи эстетики, исходя из существующих правил, довольствуются творчеством художников, охотно описывающих свой «психиатрический опыт»: В. Шибаев (Москва), М. Коростелёв (Тульская область), С. Шмелев (Архангельск). Общество игнорирует «странную» экспрессию. Редкие выставки творчества поциентов акцентируют авторское «безумие», что вызывает реакции сенсационности или «снисхождения» (С. Гурвиц). С середины 1990-х годов из многообразия подобного материала начинаются целенаправленные поиски искусства. Это происходит в рамках наиболее заметных коллекций психопатологической экспрессии, «выросших» на кафедре психиатрии медицинской академии (Ярославль) и при Гуманитарном Центре (Москва). Собрания, при участии арт-экспертов, сопоставляются с зарубежными аналогами и трансформируются в художественные. В Ярославле формируется коллекция искусства аутсайдеров «ИНЫЕ» и в Москве в 1966 г. открывается Музей творчества аутсайдеров. Тематика аутсайдер-арт, хотя и косвенно в рамках маргинального (искусство примитива, детей и душевнобольных), последовательно обсуждается на конференциях, проводимых кафедрой эстетики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. Сегодня отзывы отечественных и зарубежных специалистов подтверждают: в стране аутсайдер арт получает художественный статус, как один из образцов искусства примитива. Так, на стыке пристрастий искусства и психиатрии, из «лона» психопатологической экспрессии, появились вариации симбиоза творчества и болезни.

Попытки ранжировать «хаос» творчества душевнобольных сводятся к двум основным подходам: психодиагностическому (с позиции «психиатрического опыта») или искусственному (чаще всего и антипсихиатрическому). Одна из первых систематизаций «искусства душевнобольных» принадлежит П. Мондье, использовавшего псевдоним М. Режа (M. Reja, 1994). Предложенная столетие назад типология прямолинейно увязывается с принципом «правильности» традиционной техники рисования.

Рисунки, выполненные слабоумными в удовольствие без определенного замысла. Неумелые, бесформенные, бессвязные – напоминают детские и отличаются беспорядочностью, хаотичностью, схематичностью форм, перегруженностью текстами.

Рисунки прикладного характера. Наивные творческие поиски с использованием однообразных, узорчатых форм, геометрических фигур, выполняющих не смысловую, а декоративную функцию. Неумелые разработки, приводящие к оригинальным результатам.

Рисунки более художественные, символически отображающие некую идею или чрезмерные эмоции (нередко – сексуальные). Используя общепринятые правила графики (композиция, перспектива…) – совершенствуются и вырабатывают собственный стиль.

В основу современной отечественной классификации «изобразительного языка больных шизофренией» коллектива психиатров. Э. Бабаяном, Г. Морозовым, В. Морковкиным, А. Сулевичем (1982—1984), консультированных искусствоведом Е.В. Завадской, положен принцип сохранности формообразующей экспрессии, выражающий виденье художника, детерминированного клиническими закономерностями развития патологического процесса. При этом художественная одаренность – в равной мере проявляется во всех трех типах изобразительных текстов.

Распад изобразительной формы. Ранее возникший интерес к рисованию, при манифестации психопатологии, выступает в рамках сверхценных образований философски-религиозного характера. Рисунки отличаются тенденциями к абстрактно художественному конструированию, к орнаментной усложненности с элементами деформации, хаоса, смысловой и структурной неясности. Реальный мир противопоставляется – идеальному, фантазийному. Декоративность, символичность господствует над содержанием.

Естественная изобразительная форма в жанрах: пейзаж, натюрморт, портрет. Выявляется при благоприятно протекающем заболевании, нередко с аффективными приступами. Негативная симптоматика исподволь приводит к нивелированию индивидуального восприятия мира, к механическому, трафаретному, невыразительному воспроизведению привычного стереотипа.

Условная изобразительная форма наблюдается при заболевании с постоянными и выраженными (негативными и позитивными) расстройствами. После манифестации заболевания больные впервые создают маловыразительные, однообразные, неумелые рисунки, близкие к детским. Их отличает плоскостная прямолинейность, иллюстративность, декоративность, орнаментальность, нередко – фантастические образы.

Что такое «ар брют»? Жан Дюбюффе, родоначальник, первооткрыватель этого понятия и большинства работ под него попадающих, определяет его как «любого рода произведения – рисунки, картины, вышивки, лепные фигуры или скульптуры – несущие спонтанный и в высшей степени изобретательный характер и почти совсем не зависящие от общепризнанного искусства или культурных шаблонов. их авторы – неизвестные и чуждые профессиональным кругам люди».

В статье, озаглавленной «Ар брют предпочтительнее искусства культурного», Дюбюффе уточняет: «Мы понимаем под этим термином работы, выполненные людьми, уцелевшими от художественной культуры, в которых, в отличие от интелигенции, очень мало или вовсе нет чувства подражания или имитации, в силу чего их авторы все (темы, выбор материала, средства выражения и передачи, ритм, манеру и т.п.) берут из собственных внутренних резервов, а не из штампов классического или модного искусства».

Подытожив эти определения, можно выделить основные черты: авторы ар брют являются маргиналами как с общественной, так и с психической точки зрения.

II

Оскар Уайльд в работе «Дума человека при социализме», дает определение произведению искусства, которое по прошествии времени не теряет своей актуальности, а даже приобретает новый смысл.

«Произведение искусства есть уникальное воплощение уникального склада личности. Оно прекрасно потому, что его творец не изменяет себе. Оно совершенно, независимо от помыслов окружающих, каковы бы эти помыслы не были. И в самом деле, лишь только художник начинает оценивать помыслы других людей и пытается воплотить чужие требования, он перестает быть художником и становится заурядным или ярким умельцем, честным или нерадивым ремесленником».

На первый взгляд долгая цитата не поражает своей новизной или актуальностью. Казалось бы, перед нами типичный романтический манифест, столь популярный в конце XIX, начале XX вв. Даже манифестом его назвать сложно. Ведь за безупречным стилем Оскара Уайльда не скрывается казалось бы ни каких революционных идей, он говорит о свободе творчества, которой так страстно желали Лорд Байрон, А.С. Пушкин, Бердяев. Но стоит попробовать взглянуть на эти строки вооружившись постмодернистским аппаратом О. Барта, Даррида и перед нами открывается новый смысл. Нам предстает практически постмодернистское определение искусства. Здесь есть и уход от «центрации» (Деррида) и «избавление от смысла». «Творец не имеет себе», «искусство независимо от помыслов окружающих». Но воплощено ли это в реальности? Возможно ли причислить самого Оскара Уайльда, автора нашего «манифеста». Что значит не учитывать помыслы окружающих. Страдать английским splinom в дали от окружающих, подобно пушкинскому Онегину? Но вспомним, что тот же Онегин «как Денди лондонский одет» и «по-французски совершенно мог изъясняться и писал». Вряд ли человека, выглядевшего таким образом и получившего самое, что ни на есть модное образование, можно назвать независимым от мнения окружающих. Так же и автора «Портрета Дориана Грея» не получится назвать независимым от общего мнения.

Кого же тогда мы может назвать истинно независимым художником? Ведь человек, как известно, «животное полисное» (Аристотель), иными словами «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя» (К. Маркс).

Именно поэтому взоры вышеупомянутых постмодернистов пали на искусство дикарей, людей свободных от общества, а так же детей еще не прошедших путь социализации, как и заключенных тюрем и психиатрических лечебниц, закрытых от общества. Именно они и были записаны в маргиналы. Но, если разобраться, заявление, что дикари – люди свободные от общества, равносильно вступлению в ряды шовинистов, только не расовых или половых, а культурных. Постулат: то что не западное общество не общество вообще, навряд ли можно признать правомерным в наши дни. Общество дикарей отличается от западного «высокоразвитого» только тем, что имеет другую организацию, но это ни каким образом не сказывается на отношении общества к искусству. Ведь не будем же мы признавать ритуальные маски за образец свободного, независимого искусства. Ведь, с таким же успехом можно признать маргинальным искусством и иконопись, с миллионом ее правил и канонов.

Теперь обратимся к творчеству детей. Даже если рассматривать творчество детей не обучающихся в художественных лицеях. Абсолютно очевиден тот факт, что дети, особенно в раннем возрасте впитывают как губка всю проходящую через них информацию, именно ее они отражают в своем творчестве, что подтверждают работы таких маститых теоретиков педагогики, как Ж.Пиаже и А.С. Выготский. И хотя в детском и подростковом творчестве присутствует попытка построить свой собственный сказочный, волшебный мир – необходимое качество для «ар брют», но оно, как правило, исчерпывается компиляцией персонажей из скорее, мультфильмов и кинофильмов и не может претендовать на роль независимого творчества. Так же вспомним, все свои рисунки, стихи, рассказы и т.д. дети, как правило, несут родителям или старшим товарищам, чем выражают потребность быть признанными обществом. Говорить о заключенных как об остальных тоже не совсем правомерно. усства заключенных это и мир своей особой символики, которая по своему разнообразию не уступает символике масонов. Это хоть и обособленный, маргинальный, но в то же время, имеющий огромное множество собственных правил, мир своей строгой иерархией и правилами.

Искусству заключенных исправительных учреждений посвящено огромное множество работ и исследований. Это искусство нельзя рассматривать как отдельное общество и особую культуру, в этом плане оно, от части, близко искусству так называемых дикарей.

Искусство же душевнобольных не так однозначно. В предыдущих главах были приведены примеры огромного мужества попыток анализировать искусство душевнобольных и даже лечить их исходя из анализа их произведений, а так же лечить с помощью искусства. Но можно ли сказать, что душевнобольные авторы независимы от общественных норм и критериев? Для того, чтобы ответить на этот вопрос нужно снова обратиться к постмодернистской философии. Обратимся к проблеме «смерти автора». Возможен ли Онегин без Пушкина, Печорин без Лермонтова, Чайльд Гарольд без Байрона. Дориан Грей без Оскара Уайльда? Ответ однозначен, нет. Именно по этому академическое искусствоведение и литературоведение уделяет не меньшее, а порой и большее значение личности автора, чем его произведению. Именно отсюда и берутся такие вопросы, как: что такое искусство душевнобольных, детей, заключенных, декабристов, бизнесменов, и мы беремся на них отвечать, попадая в классическую западню, которую Деррида описал в своей работе «О граммотологии» и пояснил ее на очень наглядном примере. Ошибка фиминисток, по Деррида, в том, что они построили понятие феминизм как противоположное понятие понятию шовинизм. Иными словами, взяли определенный набор признаков традиционно принадлежащих мужчине и перенесли его на традиционно противоположный ему набор признаков принадлежащий женщине. Тем самым просто усложнив себе жизнь. Смысл в том, что имея какой либо центр и отталкиваясь от него (например, мужчины) мы не придем ни к чему новому, а только к такому же или противоположному.

Для того что бы избежать этого извечного тупика, Деррида предлагает метод деконструкции, не строить новый центр, а уйти от старого.

Если применить этот метод к нашей проблематике, то вопрос искусства душевнобольных автоматически снимается, так как душевнобольные – центр, противоположный понятию психически здоровый, понятию, не имеющему никакого смысла, что доказал М. Фуко в работе «История безумия в классическую эпоху», уже упомянутой в данной работе.

Теперь, когда мы ушли от рассмотрения произведения искусства, исходя исключительно из качеств, «повышенных» обществом на его автора, пойдем дальше и попробуем уйти от нее менее громоздкого центра – личности автора.

Личность автора – это та глыба, которую, подобно Сизифу, тащат за собой в гору академические искусствоведы и каждый раз, скатываясь вниз с горы, этот камень катком проходит по произведению личность автора -–это тот Рубикон, который должен перейти каждый исследователь, занимающийся «ар брют». В этом вопросе обратимся к помощи концепции Р. Барта «Смерть автора». Часто личность автора отвлекает нас от его произведения, не дает оценить его не зависимо от личности самого автора. Ни просто так Фердинанд Шеваль выбил надпись над дворцом своей мечты: «Прохожий эти этажи возвел совсем простой мужик. Это – снорожденное чудо света». Это означает не важно кто я, посмотри, что я сделал, это мой сон воплотившейся в явь.

Конечно, сложно и просто не интересно говорить о творчестве Сальвадора Дали или Энди Уорхола, не рассматривая их личности, но они к этому и не стремились, создавая очередной автопортрет, они словно кричали всему миру: «Это я, я такой один», подтверждением чему служили книга Сальвадора Дали «Дневник одного гения» и толпа паломников у «Фабрики» Энди Уорхола.

Только среди представителей ар брют можно найти, истинных творцов с точки зрения Оскара Уайльда, только в ар брют личность, амбиции, социальный статус нивелируются абсолютно, имеет значение только факт самовыражения, в отличие от самопозиционирования.

В тех языках, где, как, например, в русском, помимо слова мораль употребляется слово нравственность (в немецком — Moralitat и Sittlichkeit), эти два слова чаще выступают в роли синонимов или каким-то образом концептуализируются для обозначения отдельных сторон (уровней) морали, причём концептуализации такого рода носят по преимуществу авторский характер. Мораль изучает отдельная философская дисциплина — этика.Добро — одна из важнейших категории этики. Вместе со своей противоположностью – злом, добро является наиболее обобщенной формой разграничения и противопоставления нравственного и безнравственного, имеющего положительное и отрицательное моральное значение, того, что отвечает содержанию требований нравственности, и того, что противоречит им. В понятие «добро» люди вкладывают свои наиболее общие интересы, устремления, пожелания и надежды на будущее, которые выступают здесь в виде абстрактной моральной идеи о том, что должно быть и заслуживает одобрения. С помощью идеи добра люди оценивают все происходящее вокруг них, общественные явления и действия отдельных лиц. В зависимости от того, что именно подвергается оценке (поступок, моральное качество личности, взаимоотношения людей или состояние общества в целом), понятие добра приобретает форму более конкретных понятий — добродеяния {благодеяние), добродетели, справедливости и др.Добродетель— понятие, служащее обобщенной характеристикой положительных устойчивых моральных качеств, присущих личности (группе лиц, обществу), указывая на их моральную ценность. Противоположностью добродетели является понятие порока. Понятие «добродетель» подчеркивает роль отдельного человека как активного носителя той или иной нравственности. Поэтому представление о добродетели играло особенно важную роль в моральном сознании античного и средневекового общества, когда, выделившаяся из первобытного коллектива личность смогла стать олицетворением общественной морали, но еще широко было распространено убеждение, что моральные качества коренятся в естественных склонностях человека (хотя и могут быть благоприобретенными), обусловлены личной психикой людей. Понимание содержания добродетели исторически менялось. В Древней Греции представление о добродетели связывалось прежде всего с такими нравственными качествами, как мужество, умеренность, мудрость, справедливость, что нашло классическое выражение в учении Платона. Моральный долг — это общественная необходимость, выраженная в нравственных требованиях к определенной личности. Он представляет собой превращение всеобщих нравственных требований в личную задачу каждого человека. Моральный долг представляет собой сферу нравственного творческого деяния личности, которое находит свое отражение в нравственном выборе личности.Иными словами, это превращение требования нравственности» в равной мере относящегося ко всем людям, в личную задачу данного конкретного лица, сформулированную применительно к его положению и ситуации, в которой он находится в данный момент. Если в моральном требовании выражено отношение общества к отдельным его членам (оно формулируется обществом и предъявляется к ним), то долг — это отношение личности к обществу. Личность выступает здесь как активный носитель определенных моральных обязанностей перед обществом (субъект), который осознает их и реализует в своей деятельности. Категория долга тесно связана с другими понятиями, характеризующими моральную деятельность личности, такими, как ответственность, самосознание, совесть, мотив. Общие нравственные требования способно вырабатывать лишь общество в целом на основе коллективного опыта масс. Задача же решения моральной проблемы применительно к той или иной конкретной ситуации в основном возлагается на того, кто эти требования выполняет, то есть на каждого члена общества. С одной стороны, каждый человек должен сам осознать объективное содержание своего морального долга, и никакие ссылки на общественные авторитеты или на общепринятые мнения не могут оправдать его, если он понял свой долг неправильно. С другой стороны, ответственность человека перед своей совестью в конечном итоге выражает его ответственность перед обществом, поэтому общественное мнение вполне правомочно судить о том, насколько правильно данный человек понял свой долг, Но границы ответственности общества и личности в этом отношении исторически конкретны; мера личной ответственности постоянно возрастает. Моральный выбор — это акт моральной деятельности человека, выражающийся в сознательном предпочтении определенной системы ценностей, линии его поведения или конкретного варианта «поступка, В процессе морального выбора человек должен самостоятельно принять решение и обеспечить его реализацию. Это — выражение моральной свободы личности. Моральный выбор предшествует принятию решения предопределяя содержание будущего практического действия Наличие морального выбора -отличительная черта морального поступка, предполагающего свободу личного решения, способность человека выбирать между добром и злом. Выражается в оказании предпочтения одному из возможных поступков в конфликтной ситуации, когда сталкиваются между собой интересы личности и общества (личная склонность и долг), собственные и чужие интересы (соображения эгоизма и альтруизма) или нее вступают в противоречие различные моральные требования (например, когда выполнение. обязательства может причинить ущерб обществу или отдельным лицам, когда требование благодарности влечет за собой нарушение принципиальности и т.п.). Такие ситуации возникают в моральной деятельности человека в результате существования противоречий в социальной жизни.

Моральный выбор реализуется по внутреннему убеждению, на основе Совести, а не просто следуя указаниям других. Общественное мнение осуждает стремление избежать личной ответственности, попытки оправдать свои проступки ссылками на чей-либо авторитет, на официальное распоряжение, принуждение окружающих или на то, что «так поступают другие». В то же время само личное убеждение, являющееся основой того или иного выбора, должно соответствовать общим требованиям нравственности. Моральный идеал.Основу морального выбора составляет наличие нормативных образцов поведения в обществе как выражение идеального (полного) соответствия поведения (поступка) требованиям общества. Моральный идеал — это предъявление со стороны общества (других людей) требования к личности в виде образца нормативного поведения нравственно совершенной личности, представление о человеке, воплощающем в себе наиболее высокие моральные качества (добродетели).В отличие от моральных норм, которые определяют поведение людей в повседневных жизненных ситуациях, моральный идеал указывает на конечную цель нравственного воспитания и самовоспитания человека, дает ему высший образец, к которому он должен стремиться. Моральный идеал — это выражение соотношения между должным (как должно быть) и сущим (как складываются обстоятельства) поступком, Например, убийство — аморально, но убийство во имя свободы и справедливости (в ходе военных действий) — нравственно. Впервые моральный идеал приобретает большое значение в христианской морали, в эпоху кризиса античного общества, когда человек начинает осознавать глубокое противоречие между должным и действительностью. Тогда образ морально совершенной личности — Иисуса Христа, человека-бога, противопоставляется несовершенству в порочности «простых смертных» Нравственная миссия христианства. Главное отличие восточного христианства (православия) от западного заключается в пренебрежении посюсторонним воздаянием (в виде материальных благ) в пользу посмертных. Соответственно и достижение материальных благ отходит на второй план, а главной задачей земной жизни человека становится преображение человеческой природы через обожение, что и отражено в понятии «духовность». Именно совершение сверхчеловеческих подвигов самоотречения, приобретение сверхчеловеческих способностей и встреча с Богом лицом к лицу есть вариант решения православием вопроса о воздаянии при жизни, остро стоящего перед западным христианством: если ты стремишься к неземным благам, то не должен жаловаться, что лишен земных; если же ты стремишься к земным благам, то лишен их справедливо.Если католическая догматика ставит между человеком и Богом категорию благодати, то православие, напротив, понимает благодать как непосредственное раскрытие божеского в человеческом. По отношению к Богу, утверждал русский религиозный философ С. Франк, человек не раб, но сотрудник, ибо творческое преображение духовного мира человека возможно только на этом пути.Основу православного вероисповедания образует альтернативный указанному принципу индивидуализма, вере в индивидуальное отношение Бога к каждому человеку. Принцип соборности, под которым понимается отказ личности от своей самоценности и сознательное подчинение религиозной общине, вере.Такая вера не разъединяет, а соединяет людей, направляет их в сторону нравственно-практической жизни. Общая нравственность выступает основой понимания достижения справедливости. Идеолог соборности С. Трубецкой — русский религиозный философ — выдвинул положение о соборной природе русского сознания. Его известная формула гласит: мы, люди, во всех актах (теоретического и морального характера) «держим внутри себя сбор со всеми другими». Соборность, таким образом, предполагая нравственную общность коллектива, подчинение интересам церкви и религии, делает эту нравственную общность основой, опорой индивидуальных действий. Функции религии в обществе. Все религии в той или иной степени связаны с духовной жизнью общества в целом: с конечными смыслами бытия (вопросами жизни и смерти), и с регуляцией повседневного поведения. Поэтому религия выполняет в обществе ряд функций. Основные из них таковы: 1) Мировоззренческая функция — религия объясняет мир, дает ему оценку, придает смысл; 2) Интегрирующая функция — религия формирует духовное единство людей на основе общности идеалов, ценностей и норм; 3) Коммуникативная функция — религия обеспечивает общение людей в процессе религиозной деятельности; 4) Регулятивная функция — религия задает правила и образцы, а также направление деятельности людей, с помощью ценностей, установок, мнений, традиций, институтов осуществляет управление этой деятельностью; 5) Культурно-транслирующая функция — религия осуществляет передачу накопленного наследия от одного поколения к другому; 6) Компенсаторная функция — религия восполняет ограниченность, бессилие, неудовлетворенность людей своим бытием, утешает, снимает стресс. В современной философии насилие рассматривают как общественноисторическую категорию, порожденную социальными условиями антагонистического общества. Оно возникло на определенном этапе исторического развития вместе с частной собственностью на средства производства, разделением общества на классы и образованием государственной машины. Сначала насилию в индустриальную эпоху подвергалась природа, затем оно было перенесено на общество в целом. Так возникает идея насильственной социальной революции как средства ускорения социального прогресса. У Маркса находится уже явное оправдание насилия как чисто социального явления, применимого в борьбе за социальный идеал угнетенного класса. Однако история показала, что оправдание насилия приводит к аморализму, оправдывающему разрушения, смерть и террористическую диктатуру, что следует рассматривать как негативное явление уже само по себе. Отсюда необходим второй методологический подход к насилию — как продукту человеческой природы (Гоббс, Ницше, Фрейд).

  Насилие тем не менее признается неотъемлемым элементом общественных отношений и политической жизни современного общества. Насилие — это общественное отношение, в ходе которого одни индивиды (группы) с помощью внешнего принуждения, представляющего угрозу жизни, подчиняют себе других, их способности, производительные силы, собственность. Таким образом, в этом определении подчеркивается социальный характер насилия, тот факт, что оно применяется во всех сферах общественной жизни — экономической, политической и духовной. Его субъектами и объектами могут быть отдельные личности, классы, группы людей, а также нации и государства. Социальное насилие можно условно подразделить на два вида: прямое насилие, которое сопровождается непосредственным применением силы (война, политические репрессии) и косвенное насилие (скрытое), когда непосредственное использование силы отсутствует (различные формы духовного, психологического давления, экономическая блокада) или когда существует только угроза применения силы (политическое давление). В социальной философии существуют, таким образом, две трактовки насилия: как общественного института и отношения и как проявления индивидуальной человеческой агрессии, иррационального биологического инстинкта. Второе направление распространилось во второй половине XIX века сначала под названием социал-дарвинизма. Здесь имела место биологизация социальных явлений и процессов, абсолютизация закономерностей животного мира, распространение их на общественную жизнь. Теория естественного отбора и борьбы за существование была перенесена в область социальных отношений. На место организма была поставлена социальная группа. Насилие социал-дарвинисты связывали с самой сущностью цивилизации, объявляли войны естественными для человеческого общества.

  В наше время проблему насилия трактует социальная этология (этология — это учение о поведении животных в естественной для них среде). Австрийский биолог Конрад Лоренц обосновывает идею о биогенетической детерминированности социального насилия, об его этологической природе. Лоренц доказывает, что жажда агрессии и насилия являются врожденным инстинктом человеческой природы и источником всех конфликтов. Эта внутривидовая агрессия служит целям сохранения вида. Человек отличается от животных только тем, что в отличие от них способен на братоубийство. Таким образом, человек генетически несовершенен и неприспособлен как биологический вид, отсюда его агрессивные стремления.

  В этом же русле биологизации и психологизации насилия движется фрейдизм. Западная философия насилия стремится также представить это явление как абстрактно-этическое, не раскрывая его социальной природы. В этом русле говорят, что насилие есть зло, причиняемое человеку, что это применение силы в отношении кого-либо, что это иррациональное действие, наносящее ущерб в той или иной форме, что это нарушение чьих-либо интересов и прав. Насилие, таким образом, рассматривается как негативное явление. Насилие рассматривается как препятствие действиям: насилие имеет место тогда, когда создается препятствие для полной соматической или духовной реализации потенций человека. Привлекательность такого понимания насилия в том, что оно рассматривается как противоестественное поведение и явление, в отличие от биологизаторских трактовок. В современной западной философии предлагается ввести также категорию психологического или духовного насилия: она предназначена для обозначения соответствующего давления или вредного воздействия на чью-либо совесть, психику, убежденность, образ мышления или духовную свободу. Здесь «главная сущность насилия заключается в том, что благодаря ему человека принуждают вести себя совсем не так, как он того хотел бы. Насилие может быть направлено против жизни и здоровья человека, его чести и достоинства, свободы его воли и духа. Именно эти проявления насилия затрагивают основные права и интересы личности, покушаются на естественные права человека… Люди есть общественные существа, и они не могут жить без определенных общественных прав и свобод. Посягательства на социальные права и свободы людей, в котором находят свое выражение различные виды косвенного насилия, представляют такую же опасность, как прямое физическое насилие». Формы насилия в современном мире — это неравное распределение благополучия, безработица, попрание прав человека и религиозной свободы, расизм, сексизм, коррупция, наркомания, насилие в семье и на улице, стрессы, страх, давление СМИ . Насилие негативно по природе. Создание атмосферы страха — важнейшее средство угнетателей.

  Биологизм Фрейда и социологизм Маркса преодолевает в своей «анатомии деструктивности» Фромм. Внутренняя агрессивность человека существует, однако есть и социальные условия, которые способствуют ее проявлению. Две ориентации имеются у человека — биофилия как любовь к жизни, добру и некрофилия как любовь к мертвому, механическому. Последняя расцветает в современном механизированном обществе и имеет своей основой конформизм и страх перед сложностью жизни. В любом случае история свидетельствует, что насилие препятствует подлинному прогрессу общества, стимулируя негативные проявления человеческой природы.

  Нравственная апология насилия разворачивается в трудах Ницше и французского анархо-синдикалиста Жоржа Сореля. Более распространенной позицией является позиция частичного нравственного оправдания насилия в рамках общего отрицательного отношения к нему. Нравственная аргументация обосновывает здесь насилие как жертву во имя будущего, например, или как возможность предотвращения большего насилия и др. в случаях, когда насилие может служить благой цели.

  Ненасилие как теория и практика возникает в нашем столетии (ХХ в.) и связано с именами Л. Толстого, М. Ганди и М.-Л.Кинга. Ненасилие — это пост- насильственная стадия борьбы с социальной несправедливостью. Как общий этический принцип ненасилие выступает в качестве безусловного запрета на насилие. Как особая программа конкретной деятельности оно направлено на разрешении тех конфликтов, которые обычно решались с помощью нравственно разрешенного насилия. Из трех возможных реакций на воинственную несправедливость: покорность, насильственное сопротивление, ненасильственное сопротивление — ненасильственное сопротивление выше по уровню, предполагает большую душевную зрелость, чем та, которая предполагает насильственную реакцию или примирение с насилием. Ненасилие — это культурномировоззренческая модель оппозиции насилию в любых формах его проявления. Идеи ненасилия содержатся во всех религиях и культурах мира. Философские учения и религии Востока (индуизм, буддизм, даосизм) подчеркивают внутреннее преображение в результате освобождения от насилия. Западные религии и философия придают большее моральное значение внешнему освобождению и практическим делам.

  Генри Дэвид Торо, Лев Толстой, М.Ганди и Мартин Лютер Кинг учили видеть взаимосвязь внутренней и внешней свободы. Ненасилие — это часть человеческого существования, его надо развить в каждом человеке, чтобы затем перейти к коллективным действиям. Ненасилие считает, что зло существует в структурах, а не в людях, поэтому оно и борется со структурами. Цель ненасилия в преодолении несправедливости на уровне совести. Принцип ненасилия предполагает определенную концепцию и понимание человека. Это следующие принципы : 1) человек как высшая ценность среди всего мира, поэтому к нему надо относиться с уважением, даже к врагу; 2) каждый человек обладает совестью и, значит, может изменить свою позицию. Основа ненасильственных действий — глубокое доверие к человеку и вера в человечность. Ненасилие создает возможность открыть в себе человечность; 3) предполагает необходимость изучения методов и стратегии ненасилия, самосовершенствование и самодисциплину, ведение диалога, неучастие и гражданское неповиновение. Всему этому надо учиться. Ненасилие, таким образом, это «философия и образ жизни, которые на основе верховенства правды любви предполагают личные, социальные и межнациональные изменения ради преодоления несправедливости в достижении мира и примирении».

  Принцип ненасилия гласит: Во всех случаях действуй ненасильственно. Ненасильственные действия надо совершать не в силу их необходимости, а потому что они таковы. Ненасилие призывает нас к поиску и созиданию новых форм отношений с другими. Главное в том, в чем мы сходны со всеми людьми, — в способности к добру и моральному совершенствованию. Менее важны различия по расе, полу, классу, религии, национальности1.

  Идеи непротивления злу насилием составили содержание мировоззрения Л.Н. Толстого (1828-1910): это принципы воздержания от мнимых обид, от возмездия, необходимость прощения, любовь вместо мщения. Для М. Ганди (1869-1948) это принципы Ахимса и Сатьяграха. Ахимса (а-химса — ненасилие на всех европейских языках) — это абсолютное ненасилие и убийство только в целях защиты. Позитивную сторону этого принципа составляют: любовь к человеку и животным, милосердие, самопожертвование. Сатьяграха — «сила правды» — это метод ненасильственной борьбы путем убеждения, уступок, неповиновения, несотрудничества, честности, доверчивости, это активное ненасилие. Сатьяграха родилась в Южной Африке в 1908 г. и обозначало английский эквивалент «пассивное сопротивление». Ганди писал, что сатьяграха — это чистая сила духа. «Душа наполнена знанием, в ней рождается любовь. Если кто-то причинит нам боль невежеством, мы победим его любовью… ненасилие — это покой, но активное ненасилие — это любовь». Сатьяграх не должен отрекаться от Истины, он не опасается за свое тело, он не желает разгрома своему противнику, он ему только сострадает. Сатьяграх не может применить физическую силу. А сатьяграху можно применить в любых ситуациях. М.Ганди все- таки предполагает, что применение силы лучше трусости: в конце концов, мы пытались действовать как люди. Ненасилие может пробудить только настоящая сила. Вопрос о ненасильственных действиях встает только в ситуации конфликта. «Ненасилие — это сила духа или власть божественного внутри нас. Она действует независимо, не требуя физической помощи для себя. Нет ничего, что превосходило бы по силе и смелости ненасилие, оно непобедимо и достижимо. Путь мира есть путь истины. Правда даже более важна, чем мир. Несомненно, ложь — мать насилия. Правдивый человек не может долгое время оставаться насильственным. Он ощутит в процессе поиска, что пока в нем остается легкий след насилия, он не найдет истину». «Осознать зло, — говорил Ганди, — и не противостоять ему — значит предать в себе человека».

  Мартин Лютер Кинг разработал 6 принципов ненасилия: 1) ненасилие как метод борьбы требует мужества, это активное ненасильственное сопротивление; 2) в борьбе нельзя унижать противника, но завоевать его дружбу и понимание; 3) ненасилие борется со злом, а не с его жертвами, которым пришлось творить это зло; 4) нужно быть готовым принять страдание и не отвечать ударом на удар, быть готовым к тюремному заключению; 5) духовное насилие недопустимо, как и физическое, центром ненасилия является принцип любви- агапе, распространения доброй воли на всех людей; 6) на стороне справедливости находится весь мир, справедливость — это вселенское, космическое начало, содействуя справедливости через любовь и ненасилие, мы вносим гармонию во вселенную.

  Формы и методы групповых ненасильственных действий сегодня определяются достаточно четко: цель должна быть объективно справедливой, ненасильственное действие должно быть направлено против явного нарушения прав человека. Средства в борьбе за справедливую цель должны быть также справедливыми. Ненасильственное действие является демократичным, творческим и коллективным. Методы ненасильственного действия следующие: диалог, переговоры, посредничество, прямые непосредственные действия, отказ от сотрудничества, гражданское неповиновение, голодовка (молитва, просьба), конструктивные программы. В таких действиях демонстрируют абсолютное уважение к человеческой жизни. В группе учат взаимно принять друг друга, принять различие между людьми, развивать диалог и консенсус, учиться прощать друг друга, общаться на глубоком человеческом уровне, совместно работать и переживать трудности и радости. Поскольку каждый человек по природе стремится ответить насилием, то в группах дают выход этой силе, а также учат применять ненасильственные действия в каждодневной жизни. Методы ненасильственных действий: диалог — переговоры — посредничество какого- нибудь морального авторитета. В подготовке диалога надо выявить позитивные ценности противника и сказать ему, а также собственную часть ответственности в конфликте, необходимо уважать противника, высказать реалистические и конструктивные предложения. Примирение — как конечный итог таких действий. По оценке А.А.Гусейнова, философия и этика ненасилия сегодня уже не являются актом индивидуальной святости — они приобрели в высшей степени актуальный исторический смысл. Преодоление зла злом же уже невозможно в силу огромной разрушительной силы зла в нашем столетии. Ненасилие — это не пассивность, а более высокая степень эффективности реакции на насилие.

На правах рукописи

Маринов Михаил Будимирович

СТРАТЕГИя ЖИЗНИ личности

в индивидуализирующемся обществе

09.00.11 – социальная философия

Автореферат

диссертации на соискание

ученой степени доктора философских наук

Ростов-на-Дону – 2008

Работа выполнена в ФГОУ ВПО «Южный федеральный университет»

Научный консультант: Заслуженный деятель науки РФ,

доктор философских наук, профессор

Волков Юрий Григорьевич

Защита состоится «04» июня 2008 г. в 10.00 на заседании диссертационного совета Д 212. 208. 01 по философским и социологическим наукам в ФГОУ ВПО «Южный федеральный университет» (344006, г. Ростов-н/Д, ул. Пушкинская, 160, ИППК ЮФУ, ауд. 34).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке ФГОУ ВПО «Южный федеральный университет» (344006, г. Ростов-на-Дону, ул. Пушкинская, 148).

Автореферат разослан «___» __________ 2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета В.Н. Шевелев

ЧАСТЬ IV РОЖДЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

ВВЕДЕНИЕ

Развитие городов, торговли и промышленности, достигшее к концу средневековья довольно высокого уровня, показало их несоответствие экономике феодализма. Эти изменения постепенно назревавшие под покровом феодального строя, нашли наконец свое выражение, и то в одном, то в другом месте начал учреждаться новый порядок в экономике и науке. С усовершенствованием технических приемов, улучшением средств передвижения и расширением рынков сбыта неуклонно возрастало и производство товарной продукции. Города, где находились эти рынки, долго играли в экономике феодализма вспомогательную, чуть ли не паразитическую роль; но к XV веку бюргеры, или буржуазия, окрепли уже настолько, что начали превращать эту экономику в такую, при которой оплата труда деньгами, а не принудительная повинность определяла форму производства. Торжество буржуазии и развитой ею капиталистической системы экономики имело место лишь после крайне ожесточенной политической, религиозной и духовной борьбы. Естественно, что этот процесс преобразования протекал медленно и неровно; он начался в Италии еще в XIII веке, но даже в таких наиболее развитых странах, как Англия и Голландия, буржуазия установила свое господство лишь в середине XVII века. Понадобилось еще сто лет, чтобы этот класс мог установить свое господство над всей Европой.

В тот же период, 1450–1590 годы, мы видим не только рост капитализма как ведущего способа производства, но и рост экспериментов и математического анализа как нового метода естествознания. Такое преобразование было весьма сложным; изменения в технических приемах вели к науке, а наука в свою очередь – к новым и все более быстрым изменениям в технических приемах. Это сочетание технической, экономической и социальной революции представляет собой единственное в своем роде общественное явление. В конечном счете значение этой революции превосходит даже значение открытия земледелия, сделавшего возможной саму цивилизацию, ибо благодаря науке она таила в себе возможности безграничного прогресса.

<…> Хотя развитие капитализма и развитие науки связано, но связь эта настолько тесна, что ее нельзя выразить в рамках обычного понимания причинности. Можно, однако, сказать, что в начале описываемого периода господствовал фактор экономический. Именно условия подъема капитализма сделали возможным и необходимым подъем экспериментальной науки. К концу этого периода начинает чувствоваться обратное воздействие. Практические успехи пауки уже подготовили следующий большой этап технического прогресса – промышленную революцию. Таким образом, именно в этот период естествознание прошло свою критическую точку, обеспечив себе постоянное место в качестве части производительных сил общества. С точки зрения исторических перспектив, этот факт имеет гораздо большее значение, чем политические или экономические события того времени, ибо капитализм представляет собой лишь преходящий этап в экономическом развитии общества, в то время как наука является постоянным приобретением человечества. И если вначале капитализм сделал науку возможной, то наука, в свою очередь, делает капитализм не нужным.

<…> Новые ученые объединялись, как это было с купцами–путешественниками, в определенные группы. Уже к концу XVII века небольшой группе способных людей удалось разрешить основные проблемы механики и астрономии. Таким образом, они сделали больше, чем когда–либо давала античная наука, – оказали практическую помощь там, где она была нужна, а именно в мореплавании. Однако это была еще только незначительная проба сил; подлинное торжество этих людей заключается в том, что они начали стремиться к научному изучению технических приемов и природы, к разработке новых экспериментальных и математических методов анализа и разрешения технических и научных проблем, которые должны были принести богатые плоды в последующие века. Вплоть до конца XVII века наука смогла получить в результате возобновления контактов с практической работой значительно больше, чем могла дать в смысле коренных улучшений технических приемов.

Научная революция

<…> Это была поистине научная революция, разрушившая все здание интеллектуальных домыслов, унаследованных от греков и канонизированных как исламистскими, так и христианскими теологами, и поставившая на его место совершен но новую систему. Новое количественное, атомистическое, безгранично расширенное и мирское представление о действительности заняло место старой, качественной, непрерывной, ограниченной и религиозной картины мира, унаследованной мусульманскими и христианскими схоластами от греков. Иерархическая вселенная Аристотеля отступила перед мировой схематикой Ньютона. Во время этого перехода разрушительная критика и конструктивный синтез сблизились между собой настолько, что провести между ними грань невозможно.

Такая замена была лишь симптомом новой ориентации познания. Это было преобразованием науки из средства примирения человека с миром, каков он есть, был и будет в дальнейшем, в средство господства над природой путем познания ее вечных законов. Создавшееся новое положение само по себе явилось плодом нового отношения к материальным благам и вызвало новый интерес образованных людей к практике ремесленнического мастерства. Таким образом, Возрождение, правда лишь частично, уничтожило разрыв между аристократической теорией и плебейской практикой, образовавшийся с возникновением классового общества в эпоху ранней цивилизации и ограничивавший большие интеллектуальные способности греков. <…>

Люди Возрождения и люди XVII века понимали, конечно, что порывают с прошлым, как бы много они ни были ему бессознательно обязаны.

В одном важном отношении научная революция отличалась от ранее имевших место изменений тем, что она была облегчена, в особенности вначале, осознанием того факта, что она представляла собой возвращение к идеям более старой, более величественной и косившей более философский характер культуры. <…>

Главные фазы перехода к новой науке

Для того чтобы понять, как в действительности проходил процесс создания новой науки, целесообразно разделить весь период научной революции на три фазы, которые для удобства изложения можно назвать фазами Возрождения (1440–1540), религиозных войн (1540–1650) и Реставрации (1650–1690). Следует при этом помнить, что они не являются тремя резко отличными друг от друга эпохами, а представляют собой три фазы единого процесса видоизменения науки при переходе от феодальной к капиталистической экономике.

В политической, сфере первая фаза (7.1–7.3) включает период Возрождения, великие морские путешествия и Реформацию, равно как и войны, положившие конец политической свободе Италии и приведшие к появлению на мировой арене Испании как первой великой мировой державы.

Во второй фазе (7.4–7.6) результаты открытия Америки и Востока для европейской торговли и пиратства начинают ощущаться в кризисе цен, потрясшем всю экономику Европы, Это был век бесконечных религиозных войн во Франции и Германии. Значительно более важным для истории явилось, в конечном счете, создание голландской буржуазной республики – в начале этого периода и британского буржуазного Содружества наций – в его конце.

Третья фаза (7.7–7.9) была фазой политического компромисса. Хотя правительства были монархическими, бразды правления во всех экономически прогрессировавших странах держала в своих руках крупная буржуазия. Несмотря на пышность двора Великого монарха в Версале, той в этот период задавали голландцы; в Англии эта фаза ознаменовалась началом конституционной монархии и быстрого торгового и промышленного развития.

Соответствующими событиями в науке были в первую фазу критика всей картины мира, которая досталась средневековью от классических времен. Это выразилось главным образом в отказе Коперника от космологии Аристотеля, ставящей в центр вселенной Землю, и замене ее солярной системой, рассматриваемой с вращающейся вокруг Солнца Земли – планеты, подобной всем другим планетам.

Во вторую фазу эта критика была умело использована в борьбе против сильной оппозиции Кеплером и Галилеем, а затем перенесена Гарвеем на изучение тела человека. Сделать это удалось с помощью новых экспериментальных методов, в то время как в лице Бэкона и Декарта появились первые пророки нового века в науке.

Третья фаза ознаменовалась торжеством новой науки, ее быстрым ростом и распространением на новые области, а также организацией ее в научные общества. Это век Бойля, Гука и Гюйгенса, век новой математическо–механической философии. Труд многих рук и умов был завершен в сформулированных Ньютоном «Математических началах натуральной философии», представляющих собой основу, на которой, как чувствовалось, можно было с уверенностью строить остальную науку. Конечные цели уступили место механическим причинам, и иерархическая вселенная средних веков была смещена и заменена другой. Отныне независимые частицы, руководимые незримой конституцией законов природы, могли свободно воздействовать друг на друга. В свою очередь, как показал опыт, знание этих законов дало в руки человека ключ, позволивший ему обуздать силы природы и заставить их служить себе. Возвышенное созерцание уступило место полезной деятельности.

На правах рукописи

УДК 101.1: 316

КОЖУРИН

Антон Яковлевич

Философско-антропологические основания русской идеи просвещения.

Специальность: 09.00.11– Социальная философия

А В Т О Р Е Ф Е Р А Т

диссертации на соискание ученой степени

доктора философских наук

Санкт-Петербург

2008

Работа выполнена на кафедре философии государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена»

Научный консультант доктор философских наук, профессор

Рудаков Леонид Ильич

Официальные оппоненты член-корреспондент РАО,

доктор философских наук, профессор

Валицкая Алиса Петровна

доктор философских наук, профессор

Голиков Альберт Константинович

доктор философских наук, профессор Осипов Игорь Дмитриевич

Ведущая организация Санкт-Петербургская кафедра

философии СПбНЦ РАН

Защита состоится « » 2008 года, в часов на заседании диссертационного совета д. 212.199.24 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора философских наук в Российском государственном педагогическом университете им. А.И. Герцена по адресу:197046, Санкт-Петербург, ул. Малая Посадская, д.26, ауд. 317.

С диссертацией можно ознакомиться в фундаментальной библиотеке Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена.

Автореферат разослан «___» ___________ 2008года.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат философских наук, доцент А.М. Соколов

(Екатеринбург)

ДЕ ЖА ВЮ: Я, КОТОРЫЙ ОДНОВРЕМЕННО ШАГАЕТ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ

(Публикация осуществляется при поддержке РГНФ – «Урал»

№09-06-83684 г/У)

Глобализация и компьютерная революция второй половины ХХ века знаменуют рождение новой информационной эпохи. Вот уже несколько десятилетий мы живем в новой культурной парадигме, которая привела нас от добровольного к принудительному информационному обеспечению. Объем и качество информации определяют развитость и цивилизованность нашего общества. Оказались оттесненными прежние «бренды»: «век науки», прогресса, атома, космоса и проч. Современная постинформационная ситуация отражает какое-то новое качество и ставит человека перед необходимостью формирования обновленного мировоззрения или, по крайней мере, упорядочивающей ревизии прежних ценностей. [1]

Какими они были? В романе Кабо Абэ «Человек-ящик» говорится о том, что человек 70-х годов ХХ века уже был «отравлен ядом новостей», «он испытывает непреодолимую тревогу, если постоянно, без конца не запасался свежими новостями», в которых он находит средства самоуспокоения, подтверждение своего участия в событиях мира – иллюзия участия – теперь мы с особой остротой ощущаем исчезновение того, что скрепляло повседневность и сохраняло укорененность человека в ней».

Одно из самых важных приобретенных свойств современной информации – ее принципиальная фрагментарность и избыточность. Ее отличает возможность передачи содержания в отрыве от контекста и концепта. Индифферентная информация стремится быть безучастной к судьбе и переживаниям ее носителей. Именно эта ее непричастность и ценностная отстраненность позволяет механически сбрасывать ее в хранилище памяти. Тотальная связь актуального информационного пространства посредством кодов, удерживая архивную, разрушает память архаическую, опирающуюся на опыт боли, отчаяния, радости, встречи с сакральным.

«Для сознания, позволяющего отовсюду себя информировать, все становится проблематичным или безразличным» (Петер Слотердайк)

[2, c. 559], роль «электронного ошейника» у Ж. Делеза, «насильственное господство режима телекратической публичности» как начала самопрограммирования масс-медиа у Б. Стросса — характеризуют новые реалии и парадигмы [3].

Информация живет симуляцией знания. И здесь не важно истинна она или нет, важна лишь скорость ее предъявления и непрерывность трансляции. В работе «Виртуализация общества» [4] Д.В. Иванов на основе социологических исследований предлагает свою версию модели новейшего культурного явления — «виртуализация общества», порожденного глобальной информационной Сетью. Им предлагается оригинальный метод социологического воображения – позиции, определяющей характеристику виртуальной реальности любого рода – это замещение реальных вещей или действий их образами или симуляциями. Такое замещение обнаруживается автором в основных институциональных сферах: экономике, политике, науке, искусстве, семье.

Сходные идеи, иллюстрирующие это положение, высказывает О. Надлер [5]. Но он предлагает заменить модель «диалога культур» как средства преодоления конфликта традиционных ценностей, где они нивелируются или преодолеваются аксиологической симуляцией, методом «диалога метафор». Расширяя это понятие, как прием сравнения, при котором слово или выражение употребляется по аналогии, сходству, ассоциации, О. Надлер предлагает разрешить «конфликт миров» как соперничество метафор и как взаимное научение. Даже если результат будет не позитивным, ракурс конфликта все равно будет изменен. Прежние метафоры (конфликты позиций) будут замещаться новыми терминологическими смыслообразованиями или поглощаться более высокой метафорой. О. Надлер выводит определенную последовательность от фиксации простого конфликта до создания реструктурированной модели жизненного мира [5, c. 52]. По этому поводу у нас возникает образ «Матрешки», начальное ядро которой вполне очевидно и целостно до последнего виртуального образа, расширяющиеся границы которого только угадываются и могут стать объектом конвенциального согласия по поводу реальности его существования, наподобие «улыбки чеширского кота».

Отечественный исследователь В. Савчук выявляет новый вид насилия – виртуальное насилие. «Если бы этот новый вид реальности осуществился, то наступило бы новое летоисчисление: все стало бы мифическим, прозрачным и сиюминутным, все происходило бы симультанно в настоящем времени (real time), таким образом, насилие «технофашизма нельзя было бы ни критиковать, не преодолевать»

[1, c. 11].

Саморазвитие технологий масс–медиа, тем не менее, получают идеологическую поддержку, а надстроечные социальные институты обеспечивают им некритическое правовое обоснование и лабирование, основанное, наверняка, на экономической тенденциозности, а также добровольное и комплиментарное теоретическое обеспечение. Оно провоцирует возникновение особой среды социально-психологического воздействия, с одной стороны, как кумуляции реальных явлений, эмоционально воспринимаемых на уровне мироощущений субъектом и оперативного миропонимания и которым действительно необходим концептуальный анализ. А с другой стороны, возникают метафорические, мифопоэтические представления этой среды в метафизической транскрипции. Последние, очевидно, манифестируют и иллюстрируют теоретическое обоснование новой виртуальной реальности и презентуются как сакральное мифологизированное элитарное знание, напоминающее «невидимую одежду короля».

Каковы обретения и утраты, происходящие при смене форм коллективной памяти? Были ли они при переходе от фольклорного способа передачи знаний к письменному, от письменного к тиражированному и теперь — от реального текста к виртуальному?

Какова социально-культурная роль электронного способа распространения информации? Быть может, электронная эра завершает какой-то более крупный виток цивилизации и одновременно открывает еще не вполне осознанный. В такой момент обостряются все накопившиеся конфликты и проявляются неизвестные ранее возможности. Удивительно то, что теперь, на новом технологическом уровне восстанавливаются многие утраты человеческой коммуникации, возвращаются достоинства культуры дописьменной памяти. Но какова ценность «коллективного бессознательного» в «глобальной деревне»? [7, с. 3].

Представление о позитивном автоматическом влиянии техники на все стороны духовной культуры и уровни социальной жизни общества породили своеобразный акмеологический эффект – «гратуал» — ощущение пребывания в виртуальной реальности более высокого уровня, чем константная реальность; оно связано с весьма приятными переживаниями, подобными эйфории или вдохновению [6, c. 160 — 191].

Компьютерная революция была направлена, на первых порах, на то, что упрощает и облегчает существование человека в информационной среде. Но, как и любая революция на каком-то этапе выходит за границы сугубо практической помощи и социального контроля, порождая очередной культурный «взрыв», смену парадигм. Сегодня ПК (персональный компьютер) уже не воспринимается как информационный помощник, а как порожденное им «окно» в незнакомую виртуальную реальность. Новые знаковые системы, визуальные средства предъявления информации и искусственные языки провоцируют освоение, но не осознание невнятных ранее смыслов бытия.

На социально-культурном уровне ими порождены следующие проблемы:

— соотношение субстанциональной (антропоморфной) и виртуальной реальностей в современных представлениях о мироустройстве;

— освоение новейших практик, средств и специфики проектного языка медиадизайна;

— дифференцированная степень усвоения виртуального языка и средств, порождающая на субъектном уровне различные образы и миры;

— адаптация опыта проектирования сложных объектов в реконструкции «культурных смыслов» и «культурных образцов» и т.д.

Они, в свою очередь, определили очевидную дифференциацию профессионального уровня субъектов медиатворчества и диффузию типологии их адресатов по признаку их готовности, ценностных предпочтений при анализе произведений и продуктов медиадизайна. В парадигме социализации и образования личности, возникающие проблемы можно сфокусировать, выделив несколько вопросов, связанных с последствиями глобализации и освоением новейших средств медиакоммуникативной культуры:

1. В какой мере культура как предмет трансляции образовательной системы повлечет за собой содержательные или структурные изменения?

2. Насколько изменяющиеся медиакоммуникативные средства и среда культурного воздействия приведут к полной или частичной ревизии ценностного содержания?

3. Результатами глобализации культуры могут стать:

а) унификация и гомогенность программ социализации, ведущих к одной тотальной модели социума и личности;

б) доминирование одного федерального компонента модели обучения над другим;

4. Если это виртуальное нечто является случайным «неопознанным объектом», то затрагивает ли оно каждого в равной мере или волнует только некоторых представителей интеллектуальных элит?

5. Сможет ли человек предыдущих культурных эпох (литературного или экранного поколения, поколения ТВ-эпохи) расшифровать языковые коды постмодернизма, содержание терминологических систем, обозначающих парадигмы виртуальной реальности, инобытие «другого» и т.д.

6. Какую роль может играть национальная система образования в содержании, формировании, выражении и поддержании национальной идентичности и культуры? И какие позиции она сдаст при освоении западной модели образования, при переходе на электронный модус и при замене гуманистической «Среды» педагогического воздействия на информационную «Сеть»?

7. Действительно ли в эпоху культурной глобализации происходит нивелирование ценностей духовной культуры, а их дизайн отрицает индивидуальный характер и ментальность социально-культурного творчества?

8. Будет ли профессиональная артикуляция формирования субъектов национальной культуры с необходимостью вступать в противоречие с гомогенным характером и условностью содержания общечеловеческих космополитических ценностей и паттернов?

Новая электронная галактика событий уже глубоко вклинилась в галактику Гуттенберга. Даже без прямого столкновения опыт такого сосуществования технологий и форм сознания травматичен для любого человека. Наши самые привычные и общепринятые установки неожиданно словно превращаются в горгульи и гротеск. Знакомые институты и общественные формы становятся грозными и зловещими. Возникают суммарные трансформации: отчуждение, одиночество, замкнутость или, как следствие бездумного потребления продуктов массовой культуры – гедонизм, эскапизм, интеллектуальная и вкусовая патология «Де жа вю». Они являются естественным следствием распространения новых средств коммуникации в любом обществе и требуют скорейших и широчайших исследований. [7, c. 406]. В действительности же, человек остается в одиночестве перед новой реальностью, не вошедшей как цель адаптации в коммуникативные модели самодостаточной Науки. Он вынужден пользоваться фрагментами вульгаризированного знания на свалке фактов «демократического» мира информации и, на этом основании, создавать оперативные конструкты миропонимания. Речь идет о разнонаправленных пространственно-временных ориентирах. В данном случае перед Путником – маргиналом, в отличие от «Витязя на распутье» с путеводным камнем – хаос изменчивых векторов пульсирующего «окна в мир».

ЛИТЕРАТУРА

1. 
   Савчук В. Конверсия искусства. – СПб.: ООО «Издательство «Петрополис», 2001.
   

2. 
   Sloterdijk P. Kritik der zynischen Vernuft. Bd. П. – Fr. am M.: Suhrkamp, 1983.
   

3. 
   Kommunikation. Medien. Macth. Hrsg. Von Rudolf Maresch und Niels Werber. Fr. a. M.:Suhrkamp, 1999.
   

4. 
   Иванов Д.В. Виртуализация общества. Версия 2.0. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002.
   

5. 
   Nudler O. On Conflicts and Metaphors: Towards an Extended Rationality //Conflict ser. Vol. 2. 1990.1. L.: Macmillian.
   

6. 
   Розенсон И.А. Основы теории дизайна: учеб. для вузов. – СПб.: Питер, 2006.
   

7. 
   Мак-Люэн Маршалл Галактика Гуттенберга: сотворение человека печатной культуры. – Киев: Наука-Центр, 2001.
   

На правах рукописи

Мозжилин Сергей Иванович

АРХЕТИП ДУХА: СМЫСЛОВАЯ ДИНАМИКА

СИМВОЛИЗАЦИИ В ПРОЦЕССЕ АНТРОПОГЕНЕЗА

Специальность 09.00.13 – религиоведение, философская антропология и философия культуры, по философским наукам

Автореферат

диссертации на соискание учёной степени

доктора философских наук

Санкт-Петербург – 2009

Работа выполнена на кафедре философии государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Саратовский государственный социально-экономический университет»

Научный консультант – доктор философских наук, профессор Рожков Владимир Петрович

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, профессор, академик РАЕН Федотова Валентина Гавриловна

доктор философских наук, профессор Кушелев Виталий Анатольевич

доктор философских наук, профессор Шугуров Марк Владимирович

Ведущая организация – ГОУ ВПО Московский педагогический государственный университет

Защита состоится часов на заседании диссертационного совета Д. 212. 199.24 по защите диссертаций на соискание учёной степени доктора философских наук при Российском государственном педагогическом университете по адресу: 197046, Санкт-Петербург, ул. Малая Посадская, д. 28, ауд. 317.

С диссертацией можно ознакомиться в фундаментальной библиотеке Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена

Автореферат разослан «____» ________________ 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета А.М. Соколов

Наука о происхождении и эволюции человека, образовании человеческих рас и о нормальных вариациях физического строения человека называется антропологией.

Антропология как самостоятельная наука сформировалась в середине XIX века. Основные разделы антропологии: морфология человека, учение об антропогенезе, расоведение.

Процесс историко-эволюционного формирования физического типа человека, первоначального развития его трудовой деятельности, речи, а также общества называется антропогенезом или антропосоциогенезом.

Проблемы антропогенеза стали изучаться в XVIII веке. До этого времени господствовало представление, что человек и народы всегда были и являются такими, как их создал творец. Однако постепенно в науке, культуре, общественном сознании утверждалась идея развития, эволюции, в том числе и применительно к человеку и обществу.

В середине XVIII века К.Линней положил начало научному представлению о происхождении человека. В своей «Системе природы» (1735 г.) он отнес человека к животному миру, помещая его в своей классификации рядом с человекообразными обезьянами. В XVIII веке зарождается и научная приматология; так, в 1766 г. появилась научная работа Ж.Бюффона об орангутанге. Голландский анатом П.Кампер показал глубокое сходство в строении основных органов человека и животных.

В XVIII — первой половине XIX века археологи, палеонтологи, этнографы накопили большой эмпирический материал, который лег в основу учения об антропогенезе. Большую роль сыграли исследования французского археолога Буше де Перта. В 40-50-х гг. XIX века он искал каменные орудия и доказывал, что их использовал первобытный человек, живший одновременно с мамонтом и др. Эти открытия опровергали библейскую хронологию, встретили бурное сопротивление. Только в 60-е гг. XIX века идеи Буше де Перта признали в науке.

Однако даже Ламарк не решался довести до логического завершения идею эволюции животных и человека и отрицать роль бога в происхождении человека (в своей «Философии зоологии» он писал об ином происхождении человека, чем только лишь от животных).

Революционную роль в учении об антропогенезе сыграли идеи Дарвина. Он писал: «Тот, кто не смотрит, подобно дикарю, на явления природы как на нечто бессвязное, не может больше думать, чтобы человек был плодом отдельного акта творения».

Человек одновременно и биологическое существо, и социальное, поэтому антропогенез неотрывно связан с социогенезом, представляя собой по сути единый процесс антропосоциогенеза.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://nrc.edu.ru/