Месяц: Июнь 2019

Институциональные матрицы и развитие России.

Оглавление:

Предисловие к первому изданию

Предисловие ко второму изданию

Введение

Часть I. Основные понятия и исторические иллюстрации

Глава 1. Три исходных постулата теории институциональных матриц

1.1. Предмет социологии и ведущие исследовательские парадигмы

1.2. Определение базовых институтов

1.3. Основные подсистемы общества

Глава 2. Понятие институциональной матрицы

2.1. Определение институциональной матрицы

2.2. Два типа институциональных матриц

2.3. Свойства институциональных матриц и комплементарные институты

Глава 3. Коммунальная и некоммунальная материально-технологическая среда

3.1. О роли технологий в общественном развитии

3.2. Коммунальность/некоммунальность как общественное свойство материально-технологической среды

Глава 4. Два древнейших государства — две институциональные матрицы

4.1. Условия хозяйствования

4.2. Политика и идеология

Часть II. Две институциональные матрицы — два типа экономических, политических и идеологических институтов

С воспроизводством населения напрямую связаны качественные его характеристики, которые тем не менее можно проследить в количественных показателях. Так, непрерывно растет число врожденных аномалий: в расчете на 1000 населения РФ они выросли с 0,7 до 1,2 в 1990-1997 гг. Количество бесплодий увеличилось с 41,9 тыс. в 1990 г. до 46 тыс. в 1997 г., осложнений беременности, родов и послеродового периода — с 1314,7 до 1573,4 тыс. за тот же период. Если сравнить с более ранним периодом, то, к примеру, число анемий при родах выросло с 19,6 на 1000 родов в 1980 г. до 65,1 в 1990 г. и до 249,2 в 1997 г. , т.е. за 18 лет почти в 13 раз. Вообще только половина родов в 90-е гг. XX века протекали нормально, а в конце 90-х гг. число таковых сократилось до 36 процентов. У более чем половины беременных женщин имелся

диагноз: анемия из-за отсутствия полноценного питания и авитаминоза.  Отсюда и рост числа родившихся детей больными или заболевшими (не считая недоношенных). Таких по России насчитывалось 169 тыс. в 1980 г., 288,6 тыс. в 1990 г. и 419,2 тыс. детей в 1997 г. За четыре года, с 1994 по 1998 г., недоношенных детей стало на 10 процентов больше.

Снижение качественных показателей развития населения, впоследствии воспроизводящихся следующими поколениями, непосредственно связано с ухудшением здоровья матерей, состояния окружающей среды, ухудшением питания и социально-бытовых условий, со стрессами, с ростом алкоголизма и наркомании. Например, количество состоящих на учете в лечебно-профилактических учреждениях РФ больных с диагнозом «алкоголизм» и «алкогольный психоз» увеличилось с 462 в 1970 г. до 1791 в 1990 г. и 1595 на 100 тыс. населения в 1997 г., с диагнозом «наркомания» и «токсикомания» — с 7,9 на 100 тыс. населения в 1970 г. до 23,6 в 1990 г. и 90,4 в 1997 г. А сколько еще не учтено статистикой? Чрезвычайно тревожны данные медицинской статистики: в 1998 г. уровень заболеваемости наркоманией среди подростков в 2 раза превышал аналогичную заболеваемость всего населения, а токсикоманией — в 8 раз. Средний возраст начала употребления алкоголя в стране снизился среди мальчиков до 12,5 года, среди девочек — до 12,9 года, приобщения к токсико-наркотическим веществам- соответственно до 14,2 и 14,6 года . В 1992-1997 гг. число больных наркоманией детей выросло в 19,3 раза. На рубеже веков наркомания стала еще стремительнее распространяться в России, в начале 2001 г. медики заговорили уже об эпидемии наркомании, а также СПИДа.

Вообще здоровье населения находится в критическом состоянии; сказались нервные перегрузки, неполноценное питание, а порой недоедание, ухудшение экологии, развал системы здравоохранения. Причем, как замечают медики, население все в меньшей степени обращает внимание на состояние своего здоровья, все меньше прибегает к вакцинации (некоторое улучшение наметилось лишь в 1999 г.), реже обращается за медицинской помощью (в том числе за недостатком средств на платные услуги). Население России вообще имеет слабую ориентацию на самосохранительное поведение , что в свое время сыграло не  последнюю роль в незавершенности эпидемиологического перехода в нашей стране, стагнации, а затем и росте общей смертности населения с конца 60-х гг.

По мнению специалистов, на здоровье, следовательно, качество населения, последующее демографическое развитие оказывают влияние следующие основные факторы: условия жизни (на 55 процентов), состояние окружающей среды (25 процентов), генетические факторы (20 процентов), здравоохранение (15 процентов) . По уровню здоровья Россия опустилась в 1994 г. на 68-е место в мире . Именно “снижение уровня индивидуального здоровья, а также сверхсмертность мужчин преимущественно от “неестественных” причин привели в России к явлениям депопуляции” . К концу 90-х годов прошлого столетия ситуация отнюдь не улучшилась. По оценке участников 52-й Всемирной ассамблеи здравоохранения, проходившей в октябре 1999 г. в Женеве, ухудшение состояния здоровья населения России “не имеет прецедентов, если говорить об индустриально развитых странах в мирное время” .

В последние годы заметно растет в стране инвалидность, вызванная такими болезнями, как злокачественные новообразования, туберкулез, психические расстройства, болезни эндокринной системы. С конца 80-х гг. по 1992 г. увеличение составило 70 процентов . Несмотря на то, что с середины 90-х гг. рост числа впервые признанных инвалидами сменился некоторым снижением (в 1990 г. впервые признаны инвалидами по РФ на 100 тыс. населения 61,5, в 1995 г.- 91,1, в 1997 г.- 77,7), рост числа инвалидов в трудоспособном возрасте продолжился (на 100 тыс. населения впервые признаны инвалидами в 1995 г. 37,7, в 1997 г.- 48,4 человек трудоспособного возраста). Неуклонно растет и количество детей-инвалидов до 16 лет, получающих социальные пенсии: таких на 10 тыс. детей было 16,5 в 1980 г., 43,1 в 1990 г., 136,6 в 1995 г. и 179,7 в 1997 г. Конечно, эти цифры не отражают реальную картину. При этом, как отметил директор научного центра “Здоровье детей” А.А.Баранов, диагноз 70 процентов инвалидов детства связан с отсутствием дородовой охраны здоровья.

Резко повысилась заболеваемость социально обусловленными болезнями, например, активным туберкулезом: в 1997 г. по стране впервые был установлен данный диагноз у 108,2 тыс. человек, в расчете на 100 тыс. населения число больных подскочило с 34,2 до 74,0 за 1990-1997 гг. При этом заболеваемость женщин активной формой туберкулеза выросла с 18,3 тыс. в 1985 г. до 25,2 тыс. в 1997 г. У нас туберкулезом заболевают в 10 и более раз чаще, чем в западных странах. Вместе с беднейшими африканскими и азиатскими государствами РФ вошла в “черный список” 15 самых неблагополучных по туберкулезу стран. Напомним, что в местах заключения в 1999 г. находилось порядка 100 тыс. больных туберкулезом, из них 20 тыс. человек больны практически лекарственно-устойчивой формой туберкулеза, а смертность от туберкулеза там в 42 раза выше, чем среди остального населения . Ухудшается психическое здоровье населения.             По данным Минздрава РФ, за последние 10 лет психическая заболеваемость в стране увеличилась в 1,5 раза, от 30 до 50 процентов населения находится в пограничном состоянии. Согласно официальным данным в 1994 г., число первичных больных психическими расстройствами составило из расчета на 100 тыс. человек по стране 91,2 . В 1996 г. всего психических расстройств было зафиксировано 305,5 тыс. У 31,5 процентов подростков наблюдались психические расстройства, у 33 процентов – умственная отсталость и психопатия . Однако по словам президента Ассоциации детских психиатров и психологов А.А. Северного, в настоящее время уже в возрасте до 3 лет 9,6 процентов детей имеют явную психическую патологию, а среди школьников распространенность нервно-психических расстройств достигает 70-80 процентов. Среди детей-бродяг, число которых в последнее время лавинообразно растет и уже достигает 2 млн., психически здоровыми могут быть признаны не более 6 процентов . При этом состояние психиатрической помощи в стране крайне неблагополучно. Некоторое уменьшение впервые диагностируемых психических расстройств к концу 90-х гг. (на 100 тыс. населения они снизились с 108,5 до 90.5 в 1990-1997 гг.) может быть объяснено и такими причинами, как худший учет больных, добровольность постановки и снятия с учета, закрытие ряда специализированных кабинетов и учреждений.

Серьезную озабоченность вызывают темпы роста венерических заболеваний, особенно среди подростков. Заболеваемость сифилисом выросла за 1995-1997 гг. с 177,2 до 277,6 случаев с впервые установленным диагнозом на 100 тыс. населения . По словам тогдашнего российского министра здравоохранения Т. Дмитриевой, открывавшей II Национальную ассамблею “Охрана здоровья матери и ребенка”, число детей, больных сифилисом, увеличилось в стране с 1989 по 1998 г. в 45 раз, в то время как среди взрослых распространенность данного заболевания выросла в 30 раз . В том же докладе прозвучало, что ежегодно около 300 тыс. призывников признаются негодными к службе в армии по состоянию здоровья, в большинстве своем из-за психических расстройств, умственной отсталости, психопатии. Все больше подростков гибнет от несчастных случаев, травм, отравлений, самоубийств. По темпам роста смертности подростки догнали 65-70-летних. Число суицидов увеличивается в России с конца 80-х гг.; в 1998 г. на 100 тыс. населения приходилось 36 самоубийств. За последнее десятилетие смертность от самоубийств среди детей и подростков выросла на 100 процентов, в 1996 г. покончили с собой 2756 детей и подростков, уже отмечаются самоубийства детей 5-9 лет , что говорит само за себя.

По словам министра здравоохранения, лишь 10 процентов подростков можно отнести к практически здоровым , что в значительной степени объясняется состоянием здоровья их родителей, в особенности женщин, о чем уже шла речь, у 60 процентов которых отмечаются различные хронические и соматические заболевания. Как и 100 лет назад, для нас остается актуальной мысль о том, что “население, существующее впроголодь, а часто и вовсе голодающее, не может дать крепких детей, особенно если к этому прибавить те неблагоприятные условия, в каких, помимо недостатка питания, находится женщина в период беременности и вслед за нею” .

Критическая ситуация со здоровьем населения находит свое яркое выражение в росте младенческой смертности. Несмотря на снижение абсолютного числа рождений, обычно приводящего к уменьшению показателей перинатальной и детской смертности, этого не произошло в первой половине 90-х годов. В  1990-1994 гг. она повысилась с 17,4 до 18,6 ‰ , что по сравнению с развитыми странами выше в 4-5 раз. С середины 90-х гг. смертность детей первого года жизни стала снижаться: с 18,1 до 17,2 в 1995-1997 гг. В 1999 г., по сообщениям СМИ, уровень смертности вновь повысился. Причинами младенческой смертности в РФ послужили в конце 90-х гг., по данным Госкомстата, врожденные поражения центральной нервной системы (20,4 процентов), врожденные пороки (20,5 процентов), хотя по-прежнему самой распространенной причиной смерти новорожденных оставались респираторные и инфекционные заболевания. На Всероссийской конференции “Гражданское общество — детям России”, проходившей в Москве в марте 2001 г., было отмечено, что сейчас перинатальная смертность у нас выше, чем смертность из-за онкологических заболеваний, прозвучали также такие тревожные цифры: в 3 раза выросло число детей с заболеванием рака мозга из-за отсутствия йодистой программы питания, наличие же такой программы способно снизить смертность детей первого года жизни в 2 раза.

Еще больше мы отстаем от экономически развитых стран по уровню смертности детей старше одного  года: с 1991 г., впервые после Великой Отечественной войны, наблюдается его повышение. В стране ежегодно умирает около 60 тыс. детей, в 17 процентов случаев — из-за несвоевременной медицинской помощи. Причиной смерти каждого пятого ребенка были травма или несчастный случай; от этих причин умирали в расчете на 100 тыс. детей 62 на первом году жизни, 30 — в возрасте 1-4 лет, 28 — 5-9 лет, 24 — 10-14 лет, 64 — 15-17 лет. Лишь в 15-25 процентов случаев была оказана своевременная медицинская помощь при несчастных случаях и травмах . Здесь возникает вопрос о современном состоянии нашего зравоохранения, о путях снижения детской и общей смертности, которые должны стоять в центре государственной демографической политики. То, что ее нет в России, свидетельствует статистика (хотя говорить о ее полноте не приходится). Уже говорилось о ситуации с психиатрической помощью. Можно добавить, что лишь 10 процентов детей, нуждающихся в ней, получают ее в государственной системе здравоохранения . Даже в Москве теми или иными видами медицинской помощи охвачено не более 10-15 процентов детей с серьезными нарушениями физического или психического развития . Разрушена наркологическая, психиатрическая, санитарно-эпидемиологическая службы и т.д. Да мало ли, что еще разрушено под горячую руку, да в результате шоковой терапии.

Оставляя в стороне рассмотрение первоочередных мер по спасению населения (необходимость их совершенно очевидна, исходя даже из официальной статистики, но это тема отдельного разговора), заметим, однако, что все это «провисает» в нынешних экономических условиях. О каком увеличении рождаемости, переходе с суженного на простое воспроизводство населения может идти речь, если население голодает. В октябре 2000 г. в программе одного из каналов российского телевидения рассказали о доме-интернате Борисоглебского района Ярославской области, работники которого чудом спасли мальчика двух лет от страшной дистрофии, второго оголодавшего ребенка выходить не смогли: мать кормила их комбикормом, поскольку больше нечем было кормить, ферма давно развалилась. Многие дети постарше сами просятся в интернат, там они могут получить питание и одежду. К сожалению, такова ситуация во многих регионах страны. Как сказал один из членов президиума РАМН в июне 2000 г., медицинские работники уже с начала реформ наблюдают существенное ухудшение показателей физического развития школьников, за эти годы число их с дефицитом массы тела возросло в 1,5 раза, частота функциональных нарушений и хронических болезней — на 20 процентов. Из года в год снижается потребление основных продуктов питания. Ниже черты бедности (подчеркнем, нашей черты) живут более трети населения страны, по официальным данным, по неофициальным — порядка 50-60 процентов. Как сообщила первый вице-премьер правительства Москвы Л. Швецова, доходы малоимущих в столице, ситуация в которой не из худших по стране, были меньше доходов богатых в начале 2000 г. в 63 раза, 52 процентов горожан не имели прожиточного минимума. Проблема влияния социально-экономической дифференциации на уровень смертности в России 90-х гг. имеет особую значимость ввиду резкого социально-экономического расслоения общества .

Итак, на развитии населения сказались помимо долговременных тенденций снижения качества населения и изменения демографического поведения резкое падение для многих россиян уровня жизни, перемена социального статуса, развал системы здравоохранения, требовавшей реформирования, но не уничтожения. Безусловно, перечень причин можно продолжить. Возвращаясь же к вопросу о “цене” реформ для населения (отнюдь не праздному, поскольку его осмысление может помочь обществу и государству выйти из патовой ситуации), обратимся к избранному пути реформирования нашего села: была сделана ставка на фермерское хозяйство в противовес колхозам и совхозам. Практика оказалась весьма плачевной. И не только из-за тех конкретных ошибок, каких было великое множество, но  из-за несостоятельности самого подхода. В этой связи позволю себе несколько отойти от предмета исследования и сослаться на книгу известного американского ученого-экономиста Джереми Рифкина “Конец работе: сокращение рабочей силы в глобальном масштабе и начало послерыночной эры” (Нью-Йорк, 1995), получившую высокую оценку экономистов, среди которых лауреаты Нобелевской премии В. Леонтьев и Р. Хейлбронер. В ней автор убедительно показал, что ведущую роль в сельскохозяйственном производстве США играют отнюдь не мелкие семейные фермы (столь превозносимые нашими “младореформаторами”), а исключительно крупные высокомеханизированные предприятия (и это лишь начало технологической революции в сельском хозяйстве). Так надо ли было разрушать рентабельные хозяйства, полностью отказываться от планового метода хозяйствования и т.д.? Интересен для нас и вывод относительно экономической теории “технологии просачивания” (основной постулат ее — спрос рождает предложение), на которой хотя и базируется современная экономическая политика тех же США, но которая уже давно вызывает серьезные сомнения в ее пригодности в нынешних условиях, не раз проверенные практикой . Заметим, что все эти “устаревшие” подходы были апробированы в России, в итоге мы изначально не могли рассчитывать на позитивный результат и лишь усугубили глубочайший социально-экономический кризис (и как следствие, усилили демографический кризис).

То, что социально-экономические факторы имеют тесную взаимосвязь с демографическими, уже давно и многократно доказано. Здесь возникает скорее вопрос ее интерпретации. В этом плане представляется неуместным говорить об обратной зависимости между уровнями рождаемости и благосостояния (наблюдаемой в условиях стабильности), когда речь заходит о современной России. Во-первых, правильнее было бы говорить о связи смертности и резкого обнищания значительной части населения. Во-вторых, стоило бы изучить влияние нынешнего социально-экономического кризиса на ускорение снижения рождаемости в стране. К примеру, многие россияне не могут поддержать свое здоровье, находящееся в прямой зависимости от рождаемости населения. Сегодня расходы на отечественное здравоохранение составляют не более половины от минимально необходимых, снижается объем бесплатных медицинских услуг, которые все более становятся недоступными для значительной части населения. Так, согласно результатам социологического исследования бедности в России, четверть опрошенных семей практически не имела финансовых ресурсов для реализации своих медицинских нужд, среди бедных семей таких было 40 процентов . Было бы утопичным, к примеру, рассчитывать на реализацию молодыми семьями своих демографических планов, если те не имеют нормального либо вообще какого-либо жилья, не получают своевременно даже мизерные детские пособия, не имеют стабильного заработка и т.п.

В то же время мировая и отечественная практика показывает, что демографическая политика, являющаяся частью общей социально-экономической политики государства, способна оказать влияние на воспроизводственные процессы. Вспомним, как в начале 80-х гг. XX века стимулирующие меры такой политики (увеличение пособий при рождении ребенка, сроков оплачиваемого и неоплачиваемого отпусков по уходу за ребенком и др.) привели к повышению рождаемости; хотя они и не были своевременны, отмечено усиление демографических волн. Определенное влияние на снижение смертности в стране оказала и антиалкогольная кампания. Беда лишь в их краткосрочности и недостаточной продуманности при осуществлении. Сейчас же у нас вообще не проводится демографическая политика, если не сказать больше. Последнее относится к миграционной политике, которая во время существования Федеральной миграционной службы РФ осуществлялась (единственная из составляющих общей демографической политики страны), но путем проведения мероприятий, не отвечавших в целом национальным и геополитическим интересам России. В частности, наша малозаселенная страна была и остается крайне заинтересованной в привлечении иммигрантов, в особенности так называемого русскоязычного населения, адаптация которого наиболее проста. Лишь благодаря миграционному приросту, уменьшающемуся, к сожалению, в последние годы, удавалось не так стремительно терять население за счет естественной его убыли. Однако практически проводилась политика по сдерживанию иммиграции в Россию вместо того, чтобы всячески ее стимулировать. Не нашли ничего лучшего, как ликвидировать министерство, слив его с другим, тогда как следовало бы активизировать миграционную политику, конечно, пересмотрев прежде ее цели и методы. Кстати, активную миграционную политику в условиях депопуляции осуществляют немцы, на пример которых мы уже ссылались ранее.

Таким образом, следует констатировать отсутствие в настоящее время продуманной демографической политики в России, хотя необходимость ее очевидна, накоплен значительный позитивный и негативный (что также весьма важно) опыт ее проведения. Цели такой политики вытекают из того бедственного положения, какое ныне наблюдается в развитии населения страны. Не претендуя на полноту их описания, отмечу, что это прежде всего задача снижения смертности российского населения, в особенности населения трудоактивных возрастов и детей. Это также ряд срочных мер по улучшению ситуации со здоровьем населения, следовательно, по организации здравоохранении, его финансированию. Кроме того, это решение вопросов в сфере социального обеспечения, способных поддержать население в кризисных условиях и таким образом снизить смертность и темпы понижения рождаемости; причем из-за нехватки средств можно было бы сделать акцент на переобучение, стимулирование малого и среднего предпринимательства, предполагающего грамотную налоговую политику. Если же говорить о стратегических целях социально-демографической политики, то они определяются прежде всего задачами повышения качества населения, сглаживания демографических волн, создания таких условий, которые позволили бы каждой семье свободно осуществлять прокреативные функции, т.е. иметь столько детей, сколько хотела бы семья, что подразумевает под собой и материальное основание такой свободы. Заметим, что в настоящее время находятся “горячие головы”, огульно ругающие планирование семьи, ратующие даже за запрет абортов, забывая при этом о правах человека, о праве свободы выбора, да и том, что это усугубит ситуацию, приведет к еще большему числу социальных сирот и т.д. В ходе разработки демографической политики, которая должна стать неотъемлемой частью общей социальной политики, придется учитывать особую ситуацию в развитии населения, что предполагает выработку экстренных мер по ее выправлению. В противном случае, образно выражаясь, можно будет сказать, что промедление смерти подобно.

Российский статистический ежегодник. — М., 1997. —  С..303-304, 311-312.

Там же, с.310.

Северный А.А. Зачем России детский омбудсман? // Школьное обозрение, 2000, №4(10), с.10.

Старшее поколение в современной России. Статистика, исследования, общественные организации, с.15.

Труд, 1996, 25 января.

  Российские вести, 1994, 29 апреля.

Семейное благосостояние и здоровье. Проект “Таганрог — три с половиной”. — Т.1. — М., 1997. —  С.153.

Мир за неделю,1999, 16-23 октября, с.12.

Независимая газета, 1994, 16 июля.

Российский статистический ежегодник. — М., 1998. — С. 314-315.

Там же, с.307.

Досье на цензуру, 1999, № 7-8. — С.20.

Российский статистический ежегодник, с.172.

Российская газета, 1997, 23 мая.

Северный А.А. Указ.соч., с.10.

Российский статистический ежегодник, с.308.

Зеленый мир, 1998, № 5. — С.15.

Северный А.А. Указ.соч., с.10.

Российская газета, 1997, 23 мая.

Соколов Д.А., Гребенщиков В.И. Смертность в России и борьба с ней. — СПб., 1901. —  С..30.

Российский статистический ежегодник, с.38.

Демографический ежегодник России. Офиц.изд. М., 1998, с.50.

Метро, 2000, 9 февраля.

Северный А.А. Указ.соч., с.11.

Поляков С. Дефективные. Судьба “особого” ребенка в России // Школьное обозрение, 2000, №4, с.14.

Неравенство и смертность в России. — М., 2000. —  С. 9.

См.: Обозреватель: проблемы, анализ, прогнозы, 1997, № 3-4 (86-87), с.74-80.

Неравенство и смертность в России, с.13.

Версия для печати. URL: http://www.pvlast.ru/archive/index.11.php

Внимание!!! В печатном издании обнаружена ошибка. На вопрос № 5 правильный ответ — «3) милетская». В данном файле ошибка уже исправлена.

УДК l

ББК 87

Д 30

Рецензент M. A. Слемнев, доктор философских наук, профессор

Демидов А. Б. История философии в тестах с ответами, пояснениями и хрестоматийными приложениями / Авт. и сост. А. Б. Демидов. — Мн.: Экономпресс, 2005. — 464 с.

Основу этой книги составляют тесты, однако большая ее часть приходится на ответы, пояснения и хрестоматийные приложения к ним. Такое строение позволяет использовать ее не только для тестирования, но и изучения соответствующих разделов вузовского курса философии.

Эта книга предназначена, прежде всего, для учебных целей, но она пригодится и для досуга, поскольку в ней есть элемент интеллектуальной игры.

© Демидов А. Б., 2004

© Экономпресс, 2004

ISBN 985-6479-40-1

Предисловие

О пользе тестирования и вопрошания. Прямое назначение данного учебного пособия — тестирование, позволяющее выяснить, насколько усвоены соответствующие разделы курса философии. Такое испытание сослужит добрую службу студенту или аспиранту, готовящемуся к экзамену. Ведь часто нам кажется, будто мы достаточно что-то усвоили, пока нас не начинают спрашивать — и тогда обнаруживаются пугающие пробелы. Лучше испытать себя вопросами заранее, когда еще есть возможность поправить дело.

Для преподавателя процедура тестирования удобна и полезна тем, что позволяет сравнительно быстро проконтролировать подготовленность своих подопечных и при этом избежать возможных упреков в необъективности и предвзятости экзаменатора, поскольку с арифметическим беспристрастием подсчитывается процент правильных ответов и выводится соответствующая оценка.

Среди вопросов в этой книге есть такие, которые требуют знания терминов, имен, названий. Однако большинство вопросов ориентировано на более глубокий уровень познаний: для ответа на них понадобится понимание смысла и сути изучаемых философских направлений и концепций.

Вопросно-ответная форма построения учебного пособия имеет свой недостаток: она не позволяет вполне связно излагать учебный материал — он организован в виде пояснений и хрестоматийных приложений к ответам. Однако есть и преимущество. Вопросы, не риторические, а испытующе-требовательные, вызывают особое настроение: переживание риска, напряжение поиска правильного решения, опасение возможной своей несостоятельности и неудачи. Таким образом, можно предполагать, что вопросно-ответная форма настоящего пособия будет способствовать более активному отношению читателя к тексту, чем повествовательная форма подачи материала.

Особенности этого учебного пособия. Тесты составляют каркас этой книги. Однако занимают они примерно пятую часть ее объема. Остальное — это ответы, авторские пояснения к ним и хрестоматийные приложения. Таким образом, наибольшая по объему часть книги занята не тестами, а материалом для изучения. Тем самым оправдано название «История философии в тестах», а не «Тесты по истории философии». Во многих случаях материал, прилагаемый к ответам, достаточен, чтобы подготовиться по соответствующим вопросам курса философии.

В связи с этим следует отметить, чем настоящее издание отличается от имеющихся хрестоматий по философии. Здесь подбор текстов более скрупулезен и целенаправлен. Даны не просто образцовые тексты того или иного мыслителя, а фрагменты, содержащие ответы на конкретные вопросы. Причем иногда оказывается, что сам философ давал не такие ответы, какие ему приписывают некоторые учебные и словарно-энциклопедические издания.

Рекомендуется заглядывать в ответы, даже если Вы уверены, что уже знаете правильный ответ на основании того, что прочитали в каком-нибудь учебнике. Многие учебники полны «мифами», т. е. сведениями, передаваемыми из рук в руки и искажаемыми при передаче, как в игре «испорченный телефон». Автор этой книги заботился о том, чтобы ответы на вопросы давались «из первых рук». Для этого автор старался дать слово самим классикам философии, а не их пересказчикам, интерпретаторам и оценщикам.

Справка о других аналогичных работах. В процессе написания этой книги для меня были полезны сравнения с другими работами, хотя и не возникало необходимости что-то заимствовать из них. Прилагая нижеследующую библиографическую справку, я делюсь имеющейся информацией, поскольку она может быть полезна для читателей.

Акимова В. В. Философия. Тесты и практические задания: Для студентов, обучающихся по сокращенным программам. — Таганрог: Издательство Таганрогского государственного радиотехнического университета, 2003.

Борсяков Ю. И. и др. Философия в тестах, вопросах и заданиях: Пособие для студ. заочного отд. / Ю. Борсяков, И. Костина, Г. Сысоев. — Воронеж: Изд-во ВГПУ, 2002. — 43 с.

Иоселиани А. Д. Сборник методических рекомендаций, тестов и контрольных заданий по философии: Учебно-методическое пособие — М: МПСИ / Воронеж: МОДЭК, 2001. — 480 с.

Кисель Н. К., Медведева И. А., Янчук Е. И. Тесты по философии: Для студентов вузов. — Мн.: ООО «МЕТ», 2001. — 206 с.

Кравченко В. В. Тесты по философии (с историко-философским введением). — М.: Экзамен, 2003. — 192 с.

Курбиев М. М., Курбанов М. Г. Тесты по философии. Методическое пособие для студентов вузов. — Махачкала: Изд-во ИПЦ ДГУ, 1999.

И наконец… Эта книга предназначена, прежде всего, разумеется, для учебных целей. Но она пригодится и для досуга, ведь в ней есть элемент интеллектуальной игры, как при разгадывании кроссвордов.

В приложениях к ответам использованы следующие обозначения:

■ — пояснение автора

● — хрестоматийное приложение

• 
  — справочное приложение
  

/ — разделение абзацев в цитируемом тексте

Александр Демидов

СОЦИАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ГОРОДОМ:

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

Н.А. Костко

Кафедра маркетинга и муниципального управления

Тюменский государственный нефтегазовый университет

ул. Володарского, 38, 625000, Тюмень, Россия

Глобализация, все в большей степени охватывающая все сферы современного общества, предполагает интенсификацию всех видов связи и отношений, усиление интернационализации и взаимозависимости, что в конечном итоге приводит к двум взаимоисключающим тенденциям: усилению отдельных полюсов власти, силы и капитала в общемировой системе и врастанию значимости и роли каждого отдельного элемента системы, будь то национальное государство, отдельный регион или город. Современные мировые тенденции требуют более пристального внимания к городам, где эти тенденции наиболее ярко проявляются и отчасти зарождаются, приобретая глобальные формы.

Город – это целостный организм, открытая, сложная и специфическая система, подвергаемая изнутри воздействию не менее сложных элементов, осуществляющих свои действия в его рамках и подчас расшатывающих эту целостность (например, действия администрации предприятий, вмешательство вышестоящих структур в дела города). Все это сказывается на механизме управления городом и требует изыскания новых форм взаимодействия всех элементов системы.

Город является одной из форм организации пространства, одним из факторов формирования и определения границ региона. Как форма организации пространства, которая в настоящее время трансформируется, город приобретает новые черты и свойства. Город представляет собой широкую урбанизированную зону, сложную систему с многоуровневыми связями и отношениями, возникающими между ее различными элементами, которые сами по себе являются общественными организмами, имеющими свои закономерности существования и тенденции развития.

Социальное развитие в городах — часть социального развития в системе общественного целого, оно детерминированно обществом. В то же время социальные процессы в городе имеют свою специфику, закономерности, вызванные теми процессами, которые являются частью, подсистемой социума.

Говоря о городе как о социологической категории, нельзя не упомянуть о имевшем место противопоставлении различных форм поселения (особенно крупных и малых форм поселения). Основное внимание, средства и силы были направлены на развитие крупных городов. В последнее время среди ученых-урбанистов наметился отход от такого отношения к малым формам расселения. Каждое из поселений имеет право на жизнь и развитие на объективной основе общественного территориального разделения труда для выполнения своей специфической социальной роли.

Независимо от форм расселения город должен выполнять свою главную функцию — создание благоприятных условий для развития сущностных сил человека, без решения этой задачи не только человек обречен на жалкое существование, но и сам город.

Существует целый ряд методологических подходов к определению сущности города как социальной системы. Например, видение города как организации, предприятия. Данный подход имеет методологическое обоснование в трудах немецких ученых по региональной экономике конца XIX века: Иоганна Тюнена, Альфреда Вебера, Александра Кристаллера – теории регионального штондорта, обосновавших возможность получения экономического преимущества в случае учета пространственного фактора размещения — аллокации, что имеет место и широкое распространение и в настоящее время во многих европейских государствах. Территория признается конкурентоспособной не только вследствие близости источников сырья, рынков сбыта и производства, но и качества рабочей силы, комфортной и безопасной среды окружения, способности населения и, прежде всего, власти к инновациям, использования в системе управления законов менеджмента.

Городское сообщество в целом стало рассматриваться как корпорация, управляемая квалифицированным менеджментом в лице городских властей. В основе данного подхода лежит методологическая посылка о тождестве организации и системы. В качестве механизма объединения интересов жителей муниципальных образований предлагается корпоративизм, когда «каждый житель, являясь членом муниципального образования, удовлетворяет свои потребности и интересы в индивидуальном развитии путем реализации интегральных корпоративных интересов через взаимовыгодную совместную деятельность»[8,с.22].

Интересен сам подход к территориальному пространству города, во–первых, как к целостной системе, особому элементу в конкурентной борьбе за лучшие условия жизнедеятельности в рамках как национального государства, так и мирового сообщества в целом. Во-вторых, определяется место городов в общей системе мироустройства. Речь идет о новом этапе, который уже получил свое идентификационное определение в понятии «глобализация», когда конкуренция перерастает границы конкретных предприятий и корпораций и захватывает в свою орбиту новых участников, но уже в лице целых народов, стран и континентов.

Город становится той первичной ячейкой, где закладываются основы успешности всей нации, через его экономику, социальную среду и население, активно участвующее в данном процессе. И кто имеет набор наилучших показателей, тот и побеждает.

Экономический подход к обоснованию понятия города как системы во многом был сориентирован концепциями «полюсов роста» и «центров роста» (Ф. Перру, Дж. Фридман, Ж.-Р. Будвиль), где локализационная составляющая рассматривается в качестве фактора развития и экономического роста.

Институционалисты обратили внимание на необходимость учета не только экономических факторов, но и социальных, которые, как правило, носят качественный характер и напрямую связаны с социокультурной сферой общества. Они же в структуру социальной системы, необходимой для успешного экономического развития, включили целый ряд показателей социального характера, такие как: стабильное общество, легитимность институциональных основ общества, доверие между субъектами рыночной экономики, человеческий капитал. Социокультурные и экономические показатели скорее рассматриваются как равные составляющие взаимосвязи и взаимодействия по достижению целей развития социальной системы, которой является город.

Город как сообщество, как социум предполагает наличие объединительных характеристик, прежде всего идентификационных. М. Кастельс указывал, что поиск идентичности можно соотнести с формированием, осознанием национальной идеи как объединяющего символа страны. «Идентичность – процесс, через который социальный актор узнает себя и контролирует смыслы, главным образом на основе данного культурного свойства или совокупности свойств, исключая более широкую соотнесенность с другими социальными структурами»[6,с.43]. Идентификация как объединительная характеристика является продуктом жизнедеятельности города и населения на протяжении всего его пути развития.

Если исходить из теории И. Гоффмана, социальная идентичность – это естественная роль индивида, которая есть результат освоения ситуации, в которой находится индивид. Он может менять роль, и здесь достаточно много вариаций. П. Бергер и Т. Лукман рассматривают социальную идентичность скорее как роль, навязываемую ситуацией, именно она манипулирует индивидом, который в результате может потерять свою идентичность. В первом случае, индивид осваивает ситуацию – «определяет ситуацию» (термин У. Томаса). Во втором, — ситуация управляет индивидом.

Согласно интерпретациям как И. Гоффмана, так и Бергера и Лукмана можно управлять социальной идентичностью, в первом случае – косвенно, во–втором – планово. Другой вопрос, как возникает эта ситуация, кто тот, или что создаёт эти ситуации? По мнению П. Бергера и Т. Лукмана, «реальность ситуации тождественна повседневной реальности, она существует как самоочевидная и непреодолимая фактичность»[7,с.100].

Идентификационная среда обитания — это всё городское пространство, какая-то его часть или части, характеризующиеся, прежде всего, элементами своей социокультурной и исторической неповторимости, своеобразием застройки, планировки, облика, традиций, устоев, образа жизни горожан.

Одним из вариантов достижения данного условия является нацеленность городского управления на полицентричность развития города, когда каждый район составлял бы идентификационную среду обитания, был оптимальным, функциональным, комфортным, удобным и безопасным для проживания горожан.

В структуре городского сообщества присутствует целый набор элементов в виде локальных сообществ, отношения и связи внутри которых могут быть охарактеризованы как более тесные, что обусловлено общностью интересов, статусов, положения в обществе и другими социальными проявлениями, то есть первичными признаками локального сообщества. Локальное сообщество существует в рамках городского сообщества и имеет с ним общие границы, что отличает его от, скажем, сообщества организации, где границы более жесткие и определенные.

И на локальном уровне возможно решение проблем социального развития, направленного на достижение удовлетворения потребностей человека.

Для более детального анализа проблемы можно использовать методологию М. Вебера. Веберовская трактовка идеального типа предполагает, что это «теоретическая конструкция, представляющая определенный аспект социальной реальности в индивидуальном своеобразии, логической непротиворечивости и рациональной правильности»[5,с.355]. При этом мы можем рассматривать идеальный тип как определенную норму, которую можно использовать в исследовательской работе в качестве ориентира, определенной аналитической модели для обоснования как самой социальной реальности, так и нормы, образца с которым можно сверять возможные отклонения, считывать их, изучать в динамике, что позволит найти факторы, оказывающие влияние на отклонения, и даст возможность управлять этим процессом.

Можно сказать, что мы, тем самым, с помощью логического моделирования апробируем на идеальной модели все те процессы, которые могли бы быть, но которых в реальной жизни необходимо избежать. Другими словами, это позволяет осуществить социальный эксперимент при минимальных социальных последствиях и издержках, который, в свою очередь, может быть и многовариантным, а также корректируемым реальной практикой.

Принципиально важным является положение М. Вебера о том, что в ходе построения идеального типа исследователь идет по пути выделения ценностей, которые определяют изучаемое социальное явление, и уже на данном этапе осуществляет оценивание и обособление отдельных элементов из объективной реальности. Таким образом, происходит процесс их акцентации как в ходе исследования, так и в реальной жизни.

В связи с этим, не менее важным является вопрос о критериях, отборе тех или иных объектов или явлений реальности, из которых в последствии будет сконструирована идеальная модель. В качестве таковой выступает в данном случае город как социальная система, в рамках которой посредством социального управления активизируются её основные элементы.

В качестве методологической базы для анализа социального развития можно использовать концепцию устойчивого развития. Тем более, что к выводу о возможности ее использования в качестве управленческого инструментария подводит весь ход мирового современного развития, тенденции и процессы, которые связывают с понятиями глобализации, новой информационно-технологической революции, её информационно-коммуникативными технологиями. Помимо этого, изменены способы производства и скорость происходящих изменений. Подобные глобальные трансформации привели к новому состоянию экономики, она приобретает дисперсный характер.

Изменение способа производства – рассредоточение производства, уход от вертикальной структуры производства и управления, создание сложных сетевых структур создает предпосылки для устойчивого развития в рамках региона, поскольку сегодня любая территория может стать центром развития и инноваций.

Именно город обладает рядом конкурентных преимуществ, позволяющих ему стать такой территорией, это:

– доступность (территориальный фактор, сосредоточение транспортных путей);

– наличие инфраструктуры, в том числе, информационно-коммуникативной;

– благоприятный экономический, политический, законодательный климат;

– наличие высоко профессиональных кадров.

Особое значение в данном процессе приобретает социальное управление.

Здесь необходимо уточнить соотношение и сущность некоторых терминов. Первое – местное самоуправление рассматривается в качестве организационно-правовой основы жизнедеятельности городского сообщества. Второе – муниципальное управление рассматривается в качестве специфической формы определенного уровня управления – городского, местного управления. Муниципальное управление осуществляется в границах муниципального образования, которое в данном исследовании ограничено рамками города. Третье – муниципальное управление рассматривается не только как управление муниципальной собственностью и хозяйством, но и как управление жизнеобеспечением и жизнедеятельностью всего городского сообщества, в связи с чем можно считать понятия «муниципальное управление» и «городское управление» в нашем контексте тождественными. Они могут рассматриваться в расширительном толковании как условие и инструмент воспроизводства населения на определенной территории.

Считаю не правомочным отождествлять муниципальное управление только с муниципальной службой и сводить содержание муниципальной деятельности к «координации усилий активной части граждан, (курсив мой – Н.К.), составляющих местное сообщество, и субъектов, хозяйствующих на рассматриваемой территории, с использованием имеющихся ресурсов»[8,с.23].

Индивид, местное сообщество закрепляют посредством норм права свою волю, возможность и необходимость на самоуправление, что является результатом естественно-исторического развития человеческого сообщества. Местное самоуправление есть одна из форм стремления человека к демократии и свободе.

Существует несколько форм участия населения в управлении городом: пассивные и активные.

К пассивным формам участия населения в управлении можно отнести: контактную работу депутатского корпуса и различных служб администрации города с населением, посредством работы с обращениями граждан, публикации документов и материалов по проблемам развития городского управления, выступления первых лиц городской власти в средствах массовой информации, общение в режиме on-line, информационные страницы городских властей в Интернете.

К активным формам участия населения в управлении городом можно отнести: создание различных общественных союзов и объединений населения для решения проблем, собрания, референдумы, работа ТОСов, обращения и запросы граждан и др., где также требуется поддержка активности населения со стороны властных структур, в том числе, через расширение доступа к информации и возможности выражения мнения горожанами.

Кроме того, отвечая на вопрос, почему в настоящее время такой большой интерес вызывает местное самоуправление и все, что с ним связано, приходишь к пониманию, что это обусловлено во многом теми функциями, которые выполняются органами местного самоуправления на определенной территории.

Эти функции определены законодательно в Конституции РФ, на федеральном и региональном уровнях. Однако они гораздо шире и объёмней, так как непосредственно и прямо затрагивают жизнедеятельность каждого человека на конкретной территории. Главная и определяющая функция – это создание условий для формирования социальной общности людей в рамках социально ориентированного государства, что, в свою очередь, является целью развития российского общества и нормой конституционного права.

Местное самоуправление представляет собой горизонтальный срез управления в государстве, обеспечивающий единство всего общества. Кроме того, местное самоуправление является реальным механизмом активизации общественной инициативы снизу для достижения поставленных целей не только местного сообщества, но и государства в целом.

Повышение эффективности городского управления необходимо рассматривать в качестве условия не только достойного удовлетворения потребностей жизнеобеспечения людей, но и как фактор конкурентоспособности и развития всего городского сообщества.

Городское сообщество прежде всего рассматривается как партнерское сообщество равных ассоциированных членов, каждый из которых от данного взаимодействия получает не просто какие-либо виды преференций, а долгосрочные условия для решения и достижения каждым из участников взаимодействия своих проблем и интересов в режиме бесконфликтности и непротиворечивости. Например, частный бизнес благодаря взаимодействию с властью минимизирует свои риски, муниципальный сектор экономики оптимизирует свою деятельность как равный партнер рыночных отношений, тем самым выполняя функцию управляющего собственностью от имени населения, что в свою очередь оказывает влияние на местные власти.

Население получает основные дивиденды в виде новых рабочих мест, повышения уровня и качества жизни и т.д. Однако требуется разработка целого механизма по налаживанию системы отношений, взаимной увязки и согласования интересов.

Элементы и отношения взаимодействия, формирующие основания для городского сообщества как определяющего фактора всей системы муниципального управления, представлены на рис. 1.

Граждане

Экономические Исполнительная

сообщества ветвь власти

Общественно-политические

организации

Рис. 1. Элементы и отношения городского сообщества

В Европе в последнее время получил распространение термин «частно-общественное партнерство» в рамках городского сообщества[9,с.54-57]. Частно-общественное партнерство нужно рассматривать скорее как форму отношений заинтересованных сторон. Например, в Германии – это форма экономических отношений, организационное соединение интересов бизнеса, власти и населения, своего рода новый вид предприятия, действующий в условиях усложняющейся конкуренции. Данному предприятию отводится ряд специфических функций: работа на городское сообщество; обязательное при этом достижение экономических целей, что является определяющим в создании частно-общественного партнерства.

В данном опыте интересна идея взаимодействия и определяющей роли взаимной зависимости сторон (власти, бизнеса и населения) в процессе достижения конкретной цели, существенным дополнением которой должен стать приоритет социальных целей, а экономическая эффективность рассматривалась бы в качестве одного из инструментов их достижения.

Следует обратить внимание и на тот факт, что в настоящее время нет ни правовых, ни моральных, ни иных сдерживающих механизмов (даже в Германии) превращения структур частно-общественного партнерства в обыкновенных хозяйствующих субъектов, в предприятия с частными интересами и с целеполаганием на достижение только прибыли любыми средствами, что подтверждает мысль о невозможности рассматривать данные объединения как предприятия нового поколения, которые органично должны встроиться в социально ориентированную модель государства.

В Федеральном законе «Об общих принципах организации местного самоуправления», ст.32, п.2 присутствует норма, согласно которой органы местного самоуправления в праве координировать участие предприятий, учреждений и организаций в комплексном социально-экономическом развитии территории. Вопрос в том, каков механизм координации. Механизмы реализации взаимодействия между активными элементами социальной системы, коей является город видится в:

– формировании целей, направлений, приоритетов и способов перспективного развития региона;

– разработке концептуальных основ взаимодействия власти, бизнеса, науки и образования;

– законодательном оформлении концептуальных основ взаимодействия;

– разработке социальных заказов для каждого участника взаимодействия;

– использовании социальных технологий управления.

Кроме того, необходимо разрабатывать интеграционную модель развития города, которая предусматривает комплексный подход в достижении поставленных целей и задач социально-экономического развития. Данный подход должен включать:

– анализ демографической ситуации в городе, прогноз его состояния на перспективу с возможными выводами об изменении структуры населения, особенно относительно его пространственного расселения;

– определение функциональной направленности городских зон, т.е. отнесение отдельных районов к промышленной, селитебной, рекреационной, социокультурной зонам;

– определение значения и роли центра города, переходных зон, окраин и новостроек различных районов города, пригорода, определение тенденций развития города;

– обеспечение города дифференцированными (т.е. для различных социальных слоёв, половозрастных групп, с учетом разнообразия интересов и потребностей) и многообразными объектами социальной инфраструктуры, жильём, зелеными зонами;

– экономический блок городского хозяйства должен включать в себя отрасли экономики инновационного характера, которые могут работать на перспективу и удовлетворять как экономическим целям, так и социальным;

– изучение возможности имеющегося рынка труда удовлетворять потребностям перспективного развития города;

– включение в программу раздела комфортности проживания в данном городе, одним из вариантов является нацеленность городского управления на полицентричность развития города, когда каждый район города составлял бы идентификационную среду обитания, был оптимальным, функциональным, комфортным и безопасным для проживания горожан;

– изучение внутрирегиональных связей и интеграции между различными районами, городами;

– определение основных способов достижения поставленных целей, управленческих механизмов, ориентирующихся на кооперацию четырех составляющих современного управления: это собственно власть, бизнес, наука и образование, гражданское общество с опорой на имеющиеся ресурсы.

ЛИТЕРАТУРА

1. 
   Архангельская Н. Меланхолический Ницше // Эксперт. – 2002.– №17.
   

2. 
   Берк Э. Правление, политика и общество. / Пер. с англ., сост., вступ. ст. и коммент. Л. Поляковой. – М.: «КАНОН – пресс- Ц», «Кучково поле», 2001.
   

3. 
   Воронин А.Г., Лапин В.А., Широков А.Н. Основы управления муниципальным хозяйством. Учебное пособие. – М.: Дело, 1998.
   

4. 
   Иванова Л.В. Муниципальное управление в Красноярске: проблемы становления // Социология власти. Информационно-аналитический бюллетень. Изд-во РАГС. 1998.
   

5. 
   История теоретической социологии. В 4-х т. / Ответ. Ред. И составитель Ю.Н. Давыдов. – М.: Изд-во «Канон +» ИО «Реабилитация», 2002. – Т.2.
   

6. 
   Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / Пер. с англ. под науч. ред. О.И. Шкаратана. – М.: ГУ ВШЭ, 2000.
   

7. 
   Курбатов В.И. Современная западная социология: Аналитический обзор концепций: Учебное пособие. Серия «Учебники и учебные пособия». – Ростов на Дону: «Феникс», 2001.
   

8. 
   Шумянкова Н.В. Муниципальное управление: Учеб. Пособие – М.: Экзамен, 2002.
   

9. 
   Шуссманн К. Примеры эффективного частно–общественного партнерства в реализации городской экономической стратегии // ЕВРОГРАД. Информационное издание. Активизация социально-экономического развития городов и регионов.– №13. – 2000.
   

URBAN SOCIAL MANAGEMENT: STUDY METHODOLOGICAL BASES AND DEVELOPMENT TRENDS

N.A. Kostko

The Department of Marketing and Municipal Management

Tumen State Oil and Gas University

Volodarskogo str., 38, 625000, Tumen, Russia

The city is an integral entity as well as a highly developed complex gaining particular importance in the globalization framework. What kind of transformations are under way in this system today? What methodological patterns should be applied to comprehend these changes? What are the trends and meaning of the changes? These and other questions are under study in the publication enlisted.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Конференция о русскости и российскости

15-16 мая 2008 г. в Иванове и Плёсе прошла научная конференция «Проблемы формирования общероссийской идентичности: Русскость и российскость». Конференция была организована Центром этнических и национальных исследований совместно с Лабораторией постсоветских исследований Ивановского государственного университета, а также Ивановским отделением Ассамблеи народов России. Немаловажно и то, что непосредственное участие в подготовке и проведении конференции принял Департамент Общественных связей, молодежной и информационной политики Правительства Ивановской области.

В конференции приняло участие около ста учёных и молодых исследователей из России, Белоруссии, Польши и Финляндии.

Участники конференции обсуждали следующие вопросы:

1. Русскость и российскость: пути взаимодействия.

2. Межэтническая интеграция в России: Прошлое, настоящее и будущее.

3. «Русский мир», постсоветское пространство и глобальные вызовы XXI века.

В значительной мере задал тон дальнейшему обсуждению выступивший с приветственным словом к участникам конференции доктор исторических наук, профессор, проректор по научной работе Ивановского государственного университета Дмитрий Игоревич Полывянный. Открывая обсуждение, он подчеркнул, важность свободы анализа поставленных вопросов от политических и идеологических пристрастий, учета сложности и неоднозначности происходящих сейчас в нашей стране и вокруг нее этносоциальных процессов. Это необходимо для того, чтобы увидеть реальные перспективы их развития и дать конструктивные рекомендации власти и обществу по решению назревших проблем, создать серьезную научную базу для преподавания обсуждаемых вопросов в высшей школе. Вопросы национальной идентичности сложны и тем, что каждое из академических сообществ – как национальных, так и профессиональных – ведет речь о ней на своем специфическом языке, одновременно формируя общий дискурс, и с этой точки зрения объяснимо присутствие неологизма «русскость» в названии конференции.

Научную часть пленарного заседания открыла доктор исторических наук, профессор, заместитель директора Института этнологии и антропологии РАН Марина Юрьевна Мартынова. Ее выступление было посвящено российской образовательной политике в контексте полиэтничности общества и необходимости достижения социальной интеграции в современной России.

Тему продолжил гость из Польши, известный русист, профессор университета г. Лодзи Анджей де Лазари. Польский ученый выступал легко и свободно, не без юмора, а иногда и явного сарказма. Хотя в названии его доклада и говорилось о «польской точке зрения», А. де Лазари попытался дать общую оценку трансформаций российского общественного самосознания нашего времени, жестко разграничив русское, российское и советское. При этом польский исследователь сетовал на непоследовательность и неточность применения данных концептов в современной России. Профессор де Лазари в течение конференции еще не один раз брал слово, все время побуждая российских участников к четкому выявлению сущности изучаемых процессов, к более ясному осознанию нашей русскости и российскости с использованием достижений современной науки. Надо признать, что подобные призывы не остались без внимания. Привёз наш коллега на конференцию и двух своих учениц из Лодзи. Молодые польские исследовательницы Магдалена Жаковска и Ольга Надскакула выступили на конференции со своими сообщениями: «Проблемы формирования идентичности «русских немцев» после 1945 г.» и «Понятие «советскость» в российскости».

Работы польского ученого были известны в Ивановском государственном университете еще до его приезда благодаря его совместной с О. В. Рябовым книге, вышедшей в издательстве ИвГУ. О том, что в Иванове у польского ученого уже есть ученики, свидетельствовало и выступление студентки социолого-психологи­че­ского факультета Екатерины Воронцовой — «Медведь, матрешка, балалайка: К вопросу о символическом измерении национальной идентичности россиян».

Ярким было выступление на пленарном заседании доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника Российского института стратегических исследований Тамары Семёновны Гузенковой на тему «Русский мир в странах СНГ». Он отражал не только результаты научных изысканий автора, но и личные впечатления от многочисленных поездок по странам ближнего зарубежья России. Исследовательница подчеркнула те вызовы, с которыми сталкивается Россия и русская культура в республиках бывшего Союза, где местные элиты не без влияния своих западных советников упрямо стремятся вытеснить все русское и российское из собственного политического и культурного пространства.

Эта тематика нашла свое продолжение и развитие в работе секции «Русский мир, постсоветское пространство и глобальные вызовы XXI века». В частности, доктор исторических наук, профессор Ивановского государственного университета, заведующий Лаборатории постсоветских исследований Сергей Михайлович Усманов подошел к изучаемой проблеме с другой стороны, сделав попытку проанализировать реальную политику руководства России на постсоветском пространстве за последние полтора десятилетия. Показательно, что в своих выводах С. М. Усманов во многом совпадает с теми соображениями, которые изложила на пленарном заседании Т. С. Гузенкова. Впрочем, наверное, еще более интересными представляются аргументы и доводы других участников данной секции. Особенно — молодых исследователей, студентов и аспирантов отделения международных отношений ИвГУ. В их выступлениях отразилась многообразная палитра «русского мира» в странах ближнего зарубежья и устремления местных элит ко все большему дистанцированию от России, пусть и ценой возрастающей зависимости от США и Евросоюза.

Доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой Нижегородского университета Александр Алексеевич Корнилов в докладе «Русская Палестина» и «Русская Америка»: религиозная близость и ориентационные различия» рассмотрел тот религиозный опыт, который прошла русская эмиграция. Он отметил, что «Русская Америка» представляла собой рассеянные по городам и весям США группы этнических русских, конфессионально православных людей, объединяющихся вокруг православного храма. «Русская Америка» дала Северной Америке ясно выраженное политическое кредо, исповедание православной веры и дала замечательные образцы высокодуховных художественных произведений.

И все-таки главным направлением в работе конференции стали научные дискуссии в секции «Русскость и российскость: пути взаимодействия». Здесь было больше всего участников, причем, заметно было их различие в подходах, а, следовательно, и в соображениях и выводах.

Так, в докладе доктора философских наук, профессора Ивановского государственного университета, председателя Центра этнических и национальных исследований Олега Вячеславовича Рябова «Русскость и российскость как способы проведения символических границ» особо подчеркнута мысль о том, что очень важной среди основных категорий исследования идентичности является понятие границы. Русскость и российскость можно определять и как объективные характеристики культурной гомогенности, и как дискурсы, которые — подобно всякому дискурсу — предлагают особые способы проведения символических границ между Своими и Чужими.

Некоторые исследователи шли в русле популярных сейчас усилий по «онтологизации» собственного «научного дискурса». Речь здесь шла о «культурных архетипах», «семиотических ресурсах», «ритуализации патриотического дискурса» и т.п. На этом фоне очень свежо выглядел доклад доктора филологических наук, профессора, заведующего кафедрой Шуйского государственного педагогического университета Вячеслава Петровича Океанского «Фаустовские сны о России». Надо ли говорить, что яркое, образное выступление профессора Океанского было весьма содержательным, будило мысль и дало представление о глубине изучаемого предмета.

В докладе старшего научного сотрудника ИМЭМО РАН, старшего преподавателя МГИМО(У) МИД России Ивана Владимировича Данилина «Российские соотечественники в странах СНГ: вызовы диаспоризации и интересы Российской Федерации» подчеркивалось, что распространение российской культуры и образования будет способствовать формированию позитивного образа России в СНГ и увеличению её привлекательности как политического и культурного центра, общей стабильно-дружественной к России атмосферы в странах СНГ. А это отвечает долгосрочным интересам РФ в создании позитивных условий осуществления российской полити­ки в регионе.

Меньше всего участников собрала секция «Межэтническая интеграция в России: Прошлое, настоящее, будущее». Разумеется, это отнюдь не означает, что данное направление исследований является не столь важным. Напротив, оно требует основательного изучения, в том числе и по соображениям практического порядка. Не секрет, что далеко не во всех регионах России в этом отношении все складывается благополучно. Правда, как показала в своем выступлении кандидат философских наук, специалист Департамента общественных связей, информационной и молодежной политики Правительства Ивановской области Екатерина Александровна Бурцева, в целом власть с имеющимися проблемами в основном справляется.

Тем не менее, на наш взгляд, особенно обольщаться возможностями «административного ресурса» в современной России было бы весьма недальновидным. Необходимо принимать во внимание и другие факторы, другие возможности. А ведь такие возможности зачастую остаются невостребованными. Подобный вывод можно сделать, в частности, познакомившись с основательным и очень аргументированным сообщением ведущего научного сотрудника Самарского Центра аналитической истории и исторической информатики Натальи Юрьевны Кривопаловой «О роли интеллигенции в формировании общероссийского самосознания на рубеже XX-XXI веков». Наблюдения самарской исследовательницы были тем более своевременными, что во многих выступлениях участников конференции не уделялось должного внимания таким значимым силам этнополитических процессов в современной России, как интеллигенция и Церковь.

Часть докладов участников конференции была посвящена проблемам русской провинциальной культуры и интеллигенции. Кандидат исторических наук, доцент Ивановского государственного университета Александр Анатольевич Данилов в докладе «Клеймо русскости: проблема идентификациии провинциальной интеллигенции» отметил, что в русской провинции свершилась та внутренняя кристаллизация национального сознания русской интеллигенции, после которой стало невозможно быть вполне русским, не будучи православным в смысле полноты русскости, полноты русского творчества. Лишившись в годы советской власти русского мировосприятия, поправ русскую веру и нравственные устои, интеллигенция провинции, тем не менее, не могла полностью избавиться от своей русскости и сохраняла черты национального характера.

Итоги научной дискуссии были подведены на заключительном пленарном заседании в Плёсе. Красота этого заповедного уголка России, пожалуй, отчасти помогла участникам конференции прочувствовать некоторые фундаментальные основы обсуждаемой проблематики. В этом отношении заметно выделялся доклад кандидата исторических наук, ведущего научного сотрудника, заведующего Отделом русского народа Института этнологии и антропологии РАН Александра Викторовича Буганова «О русскости, российскости и православности в отечественной традиционной культуре». В нем собравшиеся не услышали довольно часто излагавшихся в эти дни общих и весьма схематичных рассуждений о России и русском. Вместо этого А.В. Буганов достаточно ясно обозначил православные корни русского и российского самосознания, подчеркнув, что без них никакая общероссийская идентичность невозможна.

После завершения пленарного заседания состоялся живой обмен мнениями между участниками конференции, который вновь обозначил различия во мнениях и подходах исследователей. Тем не менее, все выступавшие признали полезность проведённой дискуссии и высказались за продолжение изысканий по проблемам современной российской идентичности. На наш взгляд, здесь можно добавить только то, что во всех дальнейших обсуждениях стоит принять во внимание роль отечественной интеллигенции в тех социально-политических трансформациях, которые развиваются на постсоветском пространстве.

С.М.Усманов, А.А.Данилов (Ивановский государственный университет)

НАРИСОВАННОЕ РАДУГОЙ

Предисловие: ЧОКЪИ НЬИМА РИНПОЧЕ

Перевод с тибетского: ЭРИК ПЕМА КУНСАНГ

Перевод с английского: БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ

ББК86.3

УДК 294.3, 216 стр.

Перевод с английского: Борис Гребенщиков.

© 1995 Тулку Ургъен Ринпоче

© 1995 Предисловие. Чокъи Нима Ринпоче

© 1995 Перевод с тибетского. Эрик Пема Кунсанг

© 1995 Составление. Марсия Биндер Шмидт

© 1999 Перевод с английского. Борис Гребенщиков

© 1995 Rangjung Yeshe Publication

© 2000 Шанг-Шунг, Москва

Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может

быть воспроизведена или передана в какой бы то ни было

форме и какими бы то ни было средствами, если на то нет

письменного разрешения издателей.

СОДЕРЖАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ…………………………………………………. 6

ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ………………………………………… 10

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАНОРАМА…………………………… 11

ВОЗЗРЕНИЕ И ДЕВЯТЬ КОЛЕСНИЦ …………………… 24

ТРИ ВАДЖРЫ………………………………………………….. 35

КЛЮЧЕВАЯ ТОЧКА …………………………………………..41

ПРОСТРАНСТВО ……………………………………………… 52

САМАЙЯ…………………………………………………………. 62

ПРИМЕНЕНИЕ…………………………………………………. 74

ПРЕДАННОСТЬ И СОСТРАДАНИЕ…………………….. 88

ВАДЖРА-МАСТЕР …………………………………………….98

ВНИМАНИЕ…………………………………………………… 109

УТОМЛЕНИЕ …………………………………………………. 122

ИСТИННОЕ ОСНОВАНИЕ ………………………………. 132

О ТОМ, КАК МОЖНО ЗАБЛУДИТЬСЯ………………. 148

ЕДИНСТВО…………………………………………………….. 160

ЧИСТОТА………………………………………………………. 171

ДОСТИЖЕНИЕ……………………………………………….. 179

БАРДО…………………………………………………………… 191

ПОВЕДЕНИЕ …………………………………………………..203

Пусть всё добро, символизируемое этой книгой, послужит причиной для того, чтобы все живые суще­ства навсегда пришли к святой Дхарме, и пусть все они, без единого исключения, достигнут состояния освобождения.

Тулку Ургъен Ринпоче

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Нарисованное радугой» содержит наставления, данные Тулку Ургъеном Ринпоче, нашим главой прибежища и коренным учителем. В этой книге вы найдёте общую историю того, как Буд­да Шакьямуни появился в нашем мире и, руководствуясь своим безграничным состраданием, сделал так, чтобы в этом мире процветала Драгоценная Дхарма Установления и Реализации. В частно­сти, вы прочтёте о том, как множество учёных и реализованных мастеров ус­тановили и развили Буддадхарму в Стра­не Снегов — Тибете. Ринпоче также рассказывает о том, как бесчисленные удачливые практики прошлого на деле применяли учения, практикуя три ко­лесницы, и достигали переживания и реализации. Без сомнения, в былые дни в Индии и в Тибете было огромное количество учёных и реализованных мастеров.

В настоящее время эти полные и безошибочные наставления о воззре­нии, медитации и поведении — в струк­туре трёх колесниц или, более подроб­но, в понимании девяти всё более вы­соких колесниц — это то, что мы можем прямо получить в устной пере­даче мастеров традиции. Кангъюр и Тенгъюр, слова Будды и индийских мастеров прошлого, собрания работ учё­ных и реализованных тибетских учите­лей — все они ещё доступны нам, и количество их неисчислимо.

К этим мастерам принадлежит и Тулку Ургьен Ринпоче, большое коли-

чество времени проживший в горных монастырях, проведший много лет в отшельничестве и всю жизнь занимавшийся прак­тикой медитации. В силу этого он передаёт саму суть священ­ной Дхармы, данной нам нашим сострадательным Буддой Ша­кьямуни. В этой книге содержится большое количество настав­лений: обширная Сутра и глубокая Тантра, учения Махамудры и Дзогчена; от Четырёх Мыслей, меняющих отношение к миру, вплоть до достижения драгоценного состояния непревзойдён­ной вездесущей мудрости. Советы Ринпоче полно и безошибоч­но объясняют нам, как нужно практиковать. Нам, его учени­кам, стоит принять эти советы близко к сердцу.

«Непревзойдённое состояние единства» не достигается без методов и знания. Обычные методы, в высшей степени важные, — это правильное поведение. Знание — это воззре­ние. В контексте бодхисаттвы, поведение — это шесть пара­мит, а воззрение — это изначальная пробужденность, в кото­рой пустота и сострадание неразделимы.

В контексте Тантры поведение приводит к пониманию, что все явления сансары и нирваны, всё, что появляется и суще­ствует, является проявлением чистоты и равностности. Пони­мание, аспект знания, в том, что мир и все существа в нём являются всеохватывающей чистотой, и в том, что всё, пере­живаемое нами, не имеет конкретного существования. Методы — это тренироваться, сделав это понимание своим путём.

В соответствии с традицией коренных наставлений, высшее достижение, непревзойдённая реализация Самантабхадры, мо­жет быть указана нам даже сейчас, в перерыве между концом одной мысли и началом следующей. Она указывается нам мастером как неизмышленная пробужденность, обнажённое состояние Дхармакайи. Путём такого указующего наставления мы можем на собственном опыте узнать это изначально прису­щее состояние, являющееся нашей природой; узнать его точно, как оно есть. Если мы начинаем тренироваться в этом узнава­нии, то можем сделать его непрекращающимся, длящимся двадцать четыре часа в сутки.

В учениях Тантры упоминается определённое наставление, которое называется «распространение состояния будды на

четыре периода времени». Это наставление включает в себя работу с состоянием недвойственного восприятия как днём, так и ночью. Это настолько совершенное наставление, что практикующие, способные непрерывно «выпускать» своё со­знание в это состояние недвойственного восприятия, смогут в этой жизни и в этом теле достичь драгоценного и непревзой­дённого состояния всеведущего просветления. Наставления, ключевые пункты того, как этого добиться, можно получить у мастера, держащего непрерывную линию передачи. Эти учения — рядом с нами; мы можем просить учителя дать их; эти на­ставления готовы к тому, чтобы быть нам переданными. В этом у меня нет никакого сомнения. Мы так близки к тому, чтобы получить эти наставления и воспринять их!

Мы обладаем этим великим сокровищем. Но нельзя вести себя так, будто вполне достаточно попросить учителя дать нам эти учения, а потом выслушать их. В этом случае всё происхо­дит, как в старой поговорке: «Как обёртке нет никакого прока от масла, завёрнутого в неё, так же и Дхарма не касается равнодушного практика». Это именно то, что имел в виду Гампопа, когда он говорил: «Когда Дхарма практикуется не­верно, она становится причиной перерождения в нисших ми­рах». Почему он так сказал? Потому что наша неспособность искренне воспринять слова и смысл учений не позволяет нам сократить напор беспокоящих эмоций, насыщающих наш поток бытия. Внешнее знание метафизических терминов и их значе­ний не может предотвратить помрачения нашего сознания беспокоящими эмоциями, такими как заносчивость, ревность, жажда соревнования и недоброжелательство. Человек в таком состоянии — практик только на словах. Поскольку реальная цель Дхармы — смягчить наш жёсткий характер, польза от таких занятий Дхармой равна нулю. Именно по этой причине следует объединять воззрение и поведение.

Повторю ещё раз — полезно работать над развитием в себе ещё большей преданности своему коренному учителю и масте­рам традиции и, одновременно, сострадания ко всем шести классам живых существ. Как сказано в контексте Ваджраяны: «Придёт время, когда воспримешь своего мастера как живого

будду; время, когда ты будешь испытывать беспристрастное сострадание ко всем существам и по силе оно будет равно твоему состраданию к своим собственным родителям». Испы­тать это доподлинно — неоспоримое доказательство того, что человек не только достиг истинного видения, но и в определён­ной степени добился постижения подлинного естественного состояния.

С другой стороны, относиться к своему ваджра-мастеру как к обычному человеку и относиться ко всем остальным с любовью, ограниченной пристрастиями и предрассудками, — признак того, что мы не достигли реализации истинного воз­зрения. По правде говоря, это знак того, что мы не смогли даже укротить свой поток бытия. Будьте осторожны! Именно по этой причине так важны практики накопления заслуг и очищения затемнений сознания. Во множестве писаний Сутры и Тантры говорится о том, как эти практики ускоряют процесс реализации высшего состояния. Будда сказал в одной сутре: «Высшее состояние достигается исключительно преданнос­тью». Поэтому относитесь с незыблемой верой к своим корен­ным учителям, мастерам линии преемственности и святой Дхарме, а также имейте сострадание ко всем живым суще­ствам шести миров. Это не только методы; это ещё и истина. Именно благодаря ей мы можем помочь как себе, так и другим. Путём преданности и сострадания мы можем осуществить высшую цель реализации. Можно называть эту высшую цель Махамудрой, Великим Совершенством или Срединным Путём Точного Смысла. Так или иначе, это естественное состояние ума, безошибочное и точное, как оно есть.

Короче говоря, не разделяйте учение, размышление и тренировку в медитации. А лучше всего — попытайтесь усво­ить своим сердцем то, о чём Тулку Ургъен Ринпоче рассказыва­ет в этой книге. Я чувствую, что это крайне важно.

Таши делек. Сарва мангалам. Гьялгъюр чиг!

Чокъи Ньима Ринпоче

Монастырь Ка-Нъинг Шедруб Аинг

Боднатх, Непал

http://sbiblio.com/BIBLIO/archive/asmus_problema/04.aspx

3. Интуитивизм Анри Бергсона

а. Учение о практическом происхождении интеллекта. Учение Кроче представляло новый тип теории интуиции: интуитивное познание было объявлено неинтеллектуальной функцией. По-прежнему утверждалось, что интуиция дает знание, доказывалась первичность и автономность интуиции, но вместе с тем подчеркивалось, что интуитивное знание—существенно другого рода, чем знание, доставляемое интеллектом.

Это учение было не просто одной из возможных идеалистических теорий. Оно обосновывало ошибочный взгляд и на соотношение между философией и специальными науками, в особенности историей. Провозглашенный Кроче интуитивный характер исторического знания, направленного будто бы на познание только индивидуальных явлений, стал мотивом для объявления истории неподлинной наукой. Отрицание достоверности исторического знания связалось с отказом от взгляда на историю как науку, из которой может быть почерпнуто не только познание прошлого, но и предвидение будущего. Тем самым гносеологическая и логическая теория Кроче раскрывается как буржуазное воззрение. Это воззрение отвечает уже характеризованному выше идейному состоянию и интересам класса буржуазии.

Однако в противопоставлении интуиции интеллекту Кроче остановился на середине пути. Отличая интуицию от интеллекта, обособляя их функции в познании, он не решился еще дойти до полного алогизма, полного антиинтеллектуализма. Он видит, что интеллект и интуиция не только различны, разделены, но и связаны. В языке, в частности в языке науки, он находит связь, существующую между понятием, то есть интеллектуальным фактом, и словом, которое, как средство выражения понятия, есть, по Кроче, факт интуитивный. Правда, интуиция-слово, связанное с выраженным посредством него понятием в единство научного предположения, в сущности уже не та автономная интуиция-выражение, которая предшествует, по теории Кроче, интеллектуальному познанию. И все же, по крайней мере по отношению к уже возникшей науке, интуиция рассматривается у Кроче не как антипод понятия, а как условие его реализации в духе, как одна из форм связи различных ступеней духа.

На этой стадии разграничения интеллекта и интуиции буржуазная мысль не остановилась. В конце XIX в. возникла, а затем в течение первой половины XX в. развивалась и достигла огромной популярности в кругах буржуазной интеллигенции теория интуиции, имеющая явные черты антиинтеллектуализма. Теория эта — учение Анри Бергсона.

Философия Бергсона не ограничена рамками одной теории познания. Она содержит и ряд психологических концепций (в центре которых стоит теория восприятия и памяти), и учение об эволюции, и этику, эстетику, и теорию религии. Однако какому бы предмету ни уделял Бергсон свое внимание, во всех без исключения его работах их предпосылкой, их непременным методологическим основанием является критика интеллектуалистических способов и форм познания, а также противопоставление интуиции интеллекту. Философия Бергсона едва ли не самый характерный пример двойственного, противоречивого отношения к науке и к ее орудию — интеллекту, которое свойственно современному буржуазному теоретическому сознанию и о котором мы уже говорили выше.

Бергсон — философ той численно весьма большой части современных буржуазных мыслителей, которые жили и живут в мире, движимом поразительными успехами техники и науки, но для которых истинно научное мировоззрение не только чуждо, но и неприемлемо: оно обязывает к выводам, несовместимым с жизненными интересами класса капиталистов.

Для этих мыслителей полностью отрицать всякое значение интеллектуальных форм и методов мышления совершенно невозможно. Больше того. Такое отрицание было бы опасным актом саморазоблачения и самодискредитации. Но в силу того же классового интереса для них невозможно признать способность интеллектуальных методов к познанию действительных законов природы и особенно законов истории.

Выход из этого противоречия буржуазная мысль искала уже начиная с конца XIX в. Бергсон завершил ее поиски, создав учение, решавшее как будто одним ударом две задачи: объяснить причину триумфального успеха техники, науки XIX—XX вв. и в то же время принципиально и навсегда исключить всякую возможность применения интеллекта к области познания законов развития. Тем самым Бергсон, как казалось ему и его почитателям, выводил буржуазную идеалистическую философию из крайне щекотливого и трудного положения, в какое она попала, развивая столь характерные и неизбежные для нее в эпоху империализма тенденции антиинтеллектуализма. Его философия, если можно так выразиться, должна была «спасать» интеллектуальное достоинство класса, вынужденного устами своих теоретиков отрицать те самые интеллектуальные формы и методы мышления, без которых не могла бы просуществовать и одного дня вся современная наука и техника.

Позиция Бергсона предоставляет возможность, по крайней мере по видимости, воздать интеллекту все, что ему подобает. В итоге философия, всем своим существом направленная против интеллекта, маскируется, облекается в форму учения, которое, не вступая в открытый, прямой, явный конфликт с принципами интеллектуализма и научного мировоззрения, на деле подрывает самые их основы.

Главная цель Бергсона — доказать, будто знание, на какое способен интеллект и которым он гордится, не может быть знанием самой действительности, не может быть истинным, адекватным познанием жизни, развития, эволюции, движения.

«Доказательство» это основывается на убеждении Бергсона в том, что истинное познание реальности, в ее доподлинной сути, может быть только чисто созерцательным. Такое познание не должно, по Бергсону, стоять ни в каком отношении к практике. Действие, с одной стороны, познание истинной сущности вещей— с другой, практику и теорию Бергсон противопоставляет друг другу как операции, безусловно противоположные и друг друга исключающие. Только независимое от практики «чистое» и «бескорыстное» со-зерц^ние может дать настоящее постижение реальности. Чем больше практики примешано к познанию, чем теснее связано знание с деятельностью, тем меньше оно знание, тем дальше оно от постижения действительности. «Фактически было бы легко показать,— утверждает Бергсон, — что чем более мы заняты жизнью, тем менее мы склонны к тому, чтобы созерцать, и что необходимость действия имеет тенденцией ограничение поля видения» (25, 148). Вслед за утверждением— совершенно ошибочным и бездоказательным— о несовместимости познания с практическим действием и о несостоятельности всякой точки зрения, связывающей теорию с практикой, Бергсон выдвигает положение, что интеллект и основанное на интеллекте научное познание как по своему происхождению, так и по своей современной функции неразрывно связаны с практикой и с практическим отношением к действительности: «Мы считаем человеческий интеллект зависимым от потребности в действии. Положите в основание действие, и форма интеллекта сама из него последует» (26, 162). В основе своей интеллект и есть, по Бергсону, только способность организации действия: «Обычная работа интеллекта далеко не является работой бескорыстной. Вообще мы добиваемся знания не ради знания, а для того, чтобы принять известное решение или извлечь выгоду — словом, ради какого-нибудь интереса» (25, 190).

Основная интеллектуальная функция сознания не созерцание, а отбор того, что может представлять интерес для действия, непосредственно предстоящего или возможного в более или менее отдаленном будущем: «В бесконечно обширном поле нашего возможного познания мы собрали все то, что полезно для нашего действия на вещи, чтобы создать из этого нынешнее знание; остальным мы пренебрегли. Мозг, по-видимому, построен в виду этой деятельности подбора…» (25, 149).

Ориентировка в направлении возможного практического действия — первоначальная и главная функция сознания: «Во всей области животного царства сознание кажется как бы пропорциональным степени выбора, которым располагает живое существо. Сознание освещает зону возможностей, окружающих действие… Рассматривая его извне, его можно было бы считать простым помощником действия, светом, который зажигается действием, мгновенной искрой, рожденной от трения между реальным действием и действием возможным» (26, 187).

На этой мысли построена вся бергсоновская теория сознания и вся его теория интеллектуальных функций. Бергсон противопоставляет свое учение о мозге и о сознании всем учениям, которые видят в мозге орудие познания, или аппарат, вырабатывающий представления. По Бергсону, мозг есть часть тела, а наше тело «есть орудие действия и только действия. Ни в какой мере, ни в каком смысле и ни с какой стороны не служит оно для того, чтобы подготовлять, а тем более осуществлять представления» (28, 231). Поэтому и материя мозга «есть носитель действия, а не субстрат познания» (28, 76). Функция мозгового аппарата «просто в том, чтобы обеспечить нам эффективное действие на наличный объект» (28, 77); фактически «восприятие и память обращены к действию, и подготовлять это действие есть функция тела» (28, 233—234).

Учение это, безусловно, идеалистическое. Только на самый поверхностный взгляд могло бы показаться, будто указываемая Бергсоном связь мозга с практическим действием во внешнем мире сближает его теорию с материализмом. Такое впечатление было бы совершенно ошибочным. Материализм состоит вовсе не в одном только признании, что мозг есть аппарат, подготовляющий и организующий телесные движения и действия. Материализм, кроме того, утверждает, что на известной ступени развития мозг начинает производить представления, из которых впоследствии деятельностью того же мозга вырабатываются по-пятая.

Напротив, Бергсон совершенно бездоказательно отсекает от деятельности мозга все его познавательные функции. На этом основании он утверждает, будто носитель познания не мозг — материальный орган нашего тела, — а «чистое» сознание или спонтанный дух.

Запутывая вопрос, Бергсон выдает свое учение за такое, которое якобы возвышается над обычной антитезой материалистических и идеалистических теорий. По уверению Бергсона, все эти теории одинаково несостоятельны; в основе их лежит общая им предпосылка: «Все они считают элементарные операции духа — восприятие и память — операциями чистого познания» (28, 233). Как для материалиста, так и для идеалиста, утверждает Бергсон, «восприятие имеет всецело умозрительный интерес: оно есть чистое познание. Весь спор касается лишь того достоинства, которое следует приписать этому познанию по сравнению с познаниями научными»; но для тех и для других «воспринимать — значит прежде всего познавать» (28, 30). В последнем счете и материалист, и идеалист представляют себе восприятие «в виде фотографии вещей, снятой с определенного пункта посредством специального аппарата, каким является наш орган восприятия» (28, 40).

Именно эту предпосылку и отрицает Бергеон. Восприятие, уверяет он, служит не зеркалом познаваемых вещей, а «мерой нашего возможного действия на вещи и, значит, наоборот, мерой возможного действия вещей на нас» (28, 58). Действительность восприятия измеряется, по Бергсону, вовсе не степенью соответствия между его содержанием и предметом: она состоит «в его действенности (activite), в тех движениях, которые служат его продолжением, а не в большей или меньшей интенсивности» (28, 70). Свет, который наше восприятие проливает на вещи, не есть прозрачный свет познания, проникающий до глубины вещей: «Окружающие нас образы словно поворачиваются к нашему телу своей освещенной стороной, но освещена у них лишь та сторона, которая в состоянии нас практически затронуть; они выделяют из своего состава (substance) то, что мы задержали бы при их прохождении через нас, то, на что мы способны влиять» (28, 38).

Такова, согласно Бергсону, функция восприятия, такова и природа всех остальных интеллектуальных форм. Все они служат не познанию, а действию или во всяком случае подготовке нашего тела к действию. Они не средство отражения реальности.

Положение о том, что интеллект со всеми своими функциями есть лишь орудие или сложный механизм для организации и обеспечения жизненно важных и полезных действий, имеет в глазах Бергсона решающее значение при оценке интеллектуальной познавательной способности. Если цель интеллектуальных функций только в подготовке нашего действия на вещи, то отсюда, по Бергсону, следует, что наш интеллект и основанная на его формах наука могут постигать не самые вещи, а лишь отношения между ними, обнаруживающиеся в наших практических действиях. Интеллектуальное познание «не постигает… ни одного предмета» и есть «только природная способность ставить в известные отношения один предмет к другому, сопоставлять одну его часть или одну его сторону с другой частью или с другой стороной…» (26, 159).

Ограниченность интеллекта познанием одних лишь отношений Бергсон пытается обосновать «антропологически». Человек, согласно его характеристике,— homo faber, то есть существо, действующее при помощи создаваемых им орудий труда. Так как интеллект есть, по Бергсону, «способность фабриковать неорганизованные, то есть искусственные, орудия» (26, 160) и так как природа отказывается снабжать наделенное интеллектом существо орудием, которое могло бы ему служить, то «существенной функцией интеллекта будет… отыскание средств выхода из затруднения при каких бы то ни было обстоятельствах. Он будет искать то, что может лучше всего ему служить, то есть то, что может лучше всего войти в предложенные ему рамки. Он касается главным образом отношений между данным положением и средствами использования этого положения. Врожденной в нем, следовательно, будет тенденция устанавливать отношения, а эта тенденция предполагает естественное познание очень общих отношений…». Эти отношения образуют как бы «ткань, из которой деятельность, свойственная каждому интеллекту, выкроит более специальные отношения». Таким образом, всюду, «где деятельность направлена на фабрикацию, познание по необходимости касается отношений» (26, 160).

Несостоятельность бергсоновской характеристики интеллекта бьет в глаза. В ней вопрос о происхождении интеллекта явно смешан с вопросом о сфере его современного функционирования и о его познавательной компетенции.

Спору нет, интеллект возник и развился из потребности практического действия и из необходимой для этого ориентировки. Однако Бергсон совершенно превратно изображает результат развития интеллекта и его современные функции. Современный интеллект, в особенности современные научные формы интеллектуального мышления бесконечно далеки от той ступени, на которой интеллект стоял вначале, когда он мог решать только задачи непосредственно полезного практического действия. Познавая отношения вещей, интеллект тем самым познает и самые вещи. Подготовляя при помощи своих понятий и теорий возможность практического порождения и воспроизведения явления, интеллект доказывает, что добываемое им знание есть знание сущности этого явления. Способ мышления современного ученого весьма непохож на метод, который Бергсон приписывает интеллекту и который расходился с действительными путями науки даже во времена господства буржуазного утилитаризма. На современном уровне развития человека связь интеллектуального акта с практическим действием далеко не всегда и не всюду непосредственная. Особенно это относится к научному мышлению. В научном мышлении связь его с практическим действием — диалектическое единство непосредственности с опосредствованием. Практическая жизнь выдвигает перед современной математикой, теоретической физикой, астрофизикой ряд задач и вопросов, но способ их решения определяется успехами в развитии теории, отнюдь не слепо следующей по борозде, проложенной практикой. Чрезвычайно важным звеном, точнее, системой звеньев опосредствования является само теоретическое мышление с его исторически образовавшимися сложными и абстрактными формами умозаключения и доказательства, с его конструктивными методами, с его разного рода аксиоматикой и дедуктивными построениями, с его вероятностными выводами.

Тот интеллект, который имеет в виду Бергсон и который кажется ему крайне ограниченным зависимостью от практического действия, именно в этой своей связи с практикой нашел верную опору для величайших триумфов познания, для величайшей широты его диапазона, для величайшей его свободы и действенности.

Что дело обстоит именно так, хорошо понимают многие ученые и философы современного Запада, не только прогрессивные, но и реакционные. Так, размышляя о работе современного математика, прогрессивный французский мыслитель Гастон Башеляр отмечает, что работа эта всегда возникает из распространения добытого знания на реальность и что в пределах самой математики реальность обнаруживается в своей существенной функции — в том, что она заставляет мыслить (см. 23, 4—5). Но и томист Ж. Маритэн не находит слов для выражения насмешки и удивления по поводу бергсоновского понятия об интеллекте и человеческой практике. Он ссылается на Ле Руа, который, поясняя учение Бергсона, счел даже возможным говорить о пещерном человеке: он полагает, что это учение есть как бы иллюстрация «увлекательных изображений, на которых можно видеть, как доисторические люди обтесывают себе инструменты, или двигают огромные стволы деревьев, или строят дома на сваях, короче говоря, манипулируют всевозможными более или менее громоздкими твердыми телами» (75, 58).

И действительно, нельзя не удивляться примитивности представлений Бергсона о функции современного интеллекта. «Человеческий интеллект.., — утверждает Бергсон, — совсем не тот интеллект, который показывал нам Платон в своей аллегории с пещерой. Его функцией не будут ни наблюдения проходящих иллюзорных теней, ни созерцание (при оборачивании назад) ослепительного светила. У него есть другое дело. Впряженные, как волы земледельца, в тяжелую работу, мы чувствуем деятельность наших мускулов и наших сочленений, тяжесть плуга и сопротивление почвы; действовать и сознавать себя действующим, войти в соприкосновение с реальностью и даже жить ею, но только в той мере, в какой она касается выполняющегося действия и прорезывающейся борозды, — вот функция человеческого интеллекта» (26,200).

Странная альтернатива! Выходит, что для понимания сущности интеллектуального познания нам предстоит выбирать между идеализмом Платона, у которого интеллект направлен на постижение сверхчувственных форм («эйдосов», «видов», «идей»), или взглядом Бергсона, приравнивающего интеллектуальные функции только к тем функциям, которые были доступны доисторическому человеку.

Бергсон понимал, что его представление об интеллекте слишком явно не соответствует действительному характеру и объему современного интеллектуального познания. Поэтому он внес в свою характеристику интеллекта ряд оговорок, до некоторой степени смягчающих недооценку интеллектуального знания. Но как бы далеко ни шли все эти оговорки, они не должны были поколебать основной тезис: будто интеллект познает не самые вещи, а лишь отношения между вещами, и притом только отношения, способные привлечь его интерес в виду возможного практического действия.

Оговорки Бергсона все направлены в одну точку. Бергсон стремится доказать, что сама ограниченность интеллекта познанием отношений дает человеку огромные практические преимущества. Хотя интеллектуальное познание есть «только познание внешнее, ничего не заключающее внутри», однако такое «совершенно формальное познание имеет в сравнении с материальным познанием инстинкта неисчислимые преимущества. Форма, именно потому что она ничем не наполнена, может быть наполнена поочередно бесконечным числом вещей, в том числе даже теми, которые ни к чему не служат» (26, 160—161). В релятивизме и в формальном характере интеллектуального знания таится, по Бергсону, возможность победы над его ограниченностью, возможность прорыва из мира одних лишь отношений в более широкое поле видения: «Формальное познание не ограничивается только тем, что полезно практически, хотя оно и появилось на свет в виду практической полезности. В разумном существе заложено то, чем оно может превзойти самого себя» (26, 161).

Больше того. В противоречие с собственными утверждениями Бергсон признает, что даже подчиненное интересам действия, направленное на одни лишь отношения, интеллектуальное познание все же отображает до некоторой степени объективную природу вещей.

Но в какой странной, не просто парадоксальной, а прямо уродливой форме выражает он эту мысль! По мнению Бергсона, материя не вне интеллекта и не остается безразличной к его эволюции: «Интеллект и материя последовательно приспособлялись друг к другу (!),чтобы в конце концов прийти к одной общей форме. Это приспособление должно было притом совершаться вполне естественно (!), так как один и тот же поворот одного и того же движения создал сразу интеллектуальность духа и материальность вещей» (26, 213—214). Из того, что сама материя «приспособилась» к форме интеллекта, Бергсон делает вывод, что интеллектуальное познание схватывает, хотя бы отчасти, подлинный образ реальности: «Интеллект, стремящийся к действию, которое должно быть выполнено, и к противодействию, которое должно последовать, интеллект, нащупывающий свой объект, дабы в каждый момент получать от него подвижное впечатление, такой интеллект соприкасается с чем-то абсолютным» (26, 13). Бергсон согласен даже признать, что интеллектуальное познание в каком-то смысле адекватно действительности: поскольку интеллектуальное познание касается известной стороны инертной материи, оно должно «дать нам ее верный отпечаток, так как само оно приняло отпечаток этого специального предмета. Оно становится относительным только тогда, когда, оставаясь тем, что оно есть, хочет представить нам жизнь, то есть того, кто создал отпечаток» (26, 13—14).

Бергсон идет дальше. Он стремится отмежевать свою философскую позицию от агностицизма. Он отвергает — на словах — и агностицизм критической философии Канта, и агностицизм эволюционного учения Спенсера. Так, эволюционная философия заявляет, что она воспроизводит уже не реальность, а только ее символический образ; сущность вещей от нас ускользает и будет ускользать всегда; мы движемся среди отношений, абсолютное нам недоступно, мы должны остановиться перед непознаваемым. «Но поистине, — возражает Бергсон, — после излишней гордости это уже чрезмерное самоуничижение человеческого интеллекта» (26, 13). Наоборот, интеллект обладает в глазах Бергсона некоторыми преимуществами, которых никогда не достигнет интуиция. В явном, вопиющем противоречии с характеристикой интеллекта, развитой выше, Бергсон утверждает, что, даже став вполне интуитивной, «философия никогда не достигнет такого познания своего предмета, как наука — своего. Интеллект остается лучезарным ядром, вокруг которого инстинкт, даже очищенный и расширенный до состояния интуиции, образует только неясную туманность» (26, 185—186). «Позитивная наука принципиально касается самой реальности, лишь бы она не выходила из своей области, какой является инертная материя» (26, 214). И хотя наука постигает, согласно Бергсону, одни только отношения, научное знание не есть оттого знание относительное: «Познание материи, даваемое, с одной стороны, нашим восприятием и, с другой стороны, наукой, является, без сомнения, приблизительным, но не относительным». Направленное на одни отношения, познание науки условно-де, однако «условность ее, так сказать, фактическая, а не по праву» (26, 214).

б. Метафизическая критика интеллекта. Бергсоновская характеристика интеллекта могла бы ввести в заблуждение, если бы мы стали рассматривать ее вне контекста всей философии Бергсона. Характеристика эта не раскрывает действительного отношения Бергсона к интеллекту. Его теория интеллекта насквозь противоречива. Декларации, в которых он как будто отмежевывается от абсолютного релятивизма и признает объективное, адекватное постижение, доступное интеллекту и науке, образуют только один из полюсов противоречия, между которыми вибрирует мысль Бергсона. Больше того. Полюс этот отнюдь не главенствующий. Его безмерно превосходит, перевешивает, подавляет другой полюс, составляющий подлинную цель устремлений учения Бергсона. Этот полюс — антиинтеллектуализм и как его тень направленный против логики и науки интуитивизм.

Вся приведенная выше «защита» адекватного соответствия научного познания реальности, а также «защита» гносеологического достоинства интеллекта стоит в прямом и неустранимом противоречии со всем содержанием учения Бергсона. Вопреки всему, что как будто признано им самим, Бергсон доказывает, что интеллект и наука принципиально относительны, ограничены и неадекватны действительности. Он неоднократно утверждает, что науке недоступна истинная цель познания, которая будто бы заключается в отвращении от практики, в «незаинтересованном» созерцании. По Бергсону, даже когда мы хотим созерцать, когда мы стремимся к познанию сущности вещей, независимой от наших действий и от интересов практики, это нам удается редко и ценой крайних усилий. Привыкнув смотреть на вещи только с точки зрения того интереса, действительного или возможного, какой они представляют для наших действий, наш интеллект якобы не в силах — при обычных условиях познания — взглянуть на вещи по-иному, незаинтересованным взором. Для созерцания вещей он вынужден применять те самые формы и категории, которые выработались в нем в интересах практики, применительно к потребности действия: «Мы переносим в умозрение приемы, созданные для практики». «Волей-неволей мы сохраняем этот способ мышления… и в наших умозрениях о природе вещей независимо от того практического интереса, который имеют для нас вещи» (26, 276).

Но именно потому, что наш интеллект переносит в познание, которое должно быть чистым созерцанием, чуждые и несоответствующие ему приемы, заимствованные у практики, все интеллектуальное познание оказывается, по Бергсону, всего лишь относительным и неадекватным.

Как бы ни относительно было познание, внушаемое практическим интересом, практика все же — так рассуждает Бергсон — не имеет философских познавательных претензий. Она просто учит нас организации наших возможных действий и вырабатывает соответствующий этим возможностям интеллектуальный аппарат. Напротив, наши интеллектуальные приемы, наши научные теории выдают доступное им познание за адекватную картину реальности. Недостаток интеллекта, согласно Бергсону, не столько даже в его ограниченности горизонтами практики, сколько в том, что он не замечает этой ограниченности. Свои, естественно в нем возникающие иллюзии он принимает и выдает за истину. «Но переносить этот modus operandi в философию… и здесь, имея в виду на этот раз бескорыстное постижение предмета — постижение его в нем самом, — прилагать тот способ познания, который внушается известным интересом и который по самому определению является точкой зрения, рассматривающей предмет извне, — значит идти против собственной цели…» (25, 191). Если и в наших умозрениях о природе реального мы продолжаем смотреть на него так, как того требовал наш практический интерес, «мы становимся неспособными видеть истинную эволюцию…» (26, 276).

В этом отношении, по Бергсону, несостоятельны все формы интеллектуального познания, начиная с восприятий и кончая высшими понятиями и научными теориями. «Наши восприятия,.— утверждает Бергсон,— дают нам рисунок нашего возможного действия на вещи в гораздо большей степени, чем рисунок самих вещей. Контуры предметов, которые мы замечаем, обозначают только то, чего мы можем в них достигнуть и что изменить…» (26, 197).

Интеллекту нашему, как, впрочем, и чувствам, продолжением которых интеллект является, «оказывается доступной только та сторона жизни, которая открывается для нашего действия» (26, 171).

Особенно ясно несостоятельность интеллекта обнаруживается, по Бергсону, всюду там, где интеллект обращается к познанию различных видов движения. Представить себе истинный характер движения, становления вещей, органической жизни, ее эволюции интеллект якобы бессилен. Метод, посредством которого интеллект пытается постигнуть движение и жизнь, подобен методу кинематографа, точнее, кинематографического изображения движения. «Вместо того чтобы слиться с внутренним генезисом вещей, мы становимся вне их и воспроизводим их становление искусственно. Мы схватываем почти мгновенно отпечатки с проходящей реальности, и так как эти отпечатки являются характерными для этой реальности, то нам достаточно нанизывать их вдоль абстрактного, единообразного, невидимого становления, находящегося в глубине аппарата познания, для того, чтобы подражать тому, что есть характерного в самом этом становлении» (26, 306).

Интеллект обращается, может обращаться с живым только как с инертным. В процессе познания всякого нового предмета, каким бы он ни был, он применяет те же самые привычки, которые он с таким успехом применял при познании старого предмета. Бергсон не отрицает за интеллектом его права поступать таким образом, «ибо только при этом условии живое так же поддается нашему действию, как и инертная материя» (26, 204). Однако истина, к которой приходят такрм путем, утверждает он, «становится относительной, вполне зависящей от нашей способности действовать. Это уже не более как истина символическая» (26,204).

Каков интеллект, такова и мыслящая в его формах наука. Относительности интеллектуальных форм соответствует относительность научных теорий. Релтивизм науки характеризуется у Бергсона не только как относительный, но одновременно и как абсолют-ный. Тем самым релятивизм превращается в нигилизм и в идеалистическую софистику. По Бергсону, недостаток познания будто бы в том, что, даже достигнув своих высших ступеней, оно сохраняет свою зависимость от практики. Даже научная теория не есть еще, согласно Бергсону, истинная, адекватная действительности теория: в ней еще слишком силен запах практической почвы, из которой она выросла. Связь с практикой, все же признает Бергсон, может становиться и становится на высших ступенях развития науки все менее и менее непосредственной, очевидной, явной, но и в самых сублимированных формах она сохраняет все свое значение. «Наука, — говорит Бергсон,— может быть умозрительной по форме, бескорыстной в своих ближайших целях; другими словами, мы можем предоставлять ей кредит как угодно долго. Но, как бы ни отодвигать срок платежа, нужно, чтобы в конце концов наш труд был оплачен. Таким образом, по существу наука всегда имеет в виду практическую полезность (а это, по Бергсону, непростительно.— В. А.). Даже когда она пускается в теорию, она вынуждена приспособлять свою работу к общей конфигурации практики» (26, 328).

Даже точность некоторых видов научного знания еще не есть, по мнению Бергсона, гарантия их адекватности. Точность науки — только выражение ее зависимости от практики, другая сторона ее символичности. Язык науки точнее, чем обыкновенный язык («язык слов»), но не более, чем слова, способен к адекватному познанию движения, жизни. Сущность науки, утверждает Бергсон, «заключается в том, чтобы изготовлять знаки, которыми она заменяет сами предметы. Эти знаки, конечно, отличаются от знаков языка своей большей точностью и более высокой действенностью, но тем не менее они не свободны от общих свойств знака, заключающихся в том, чтобы отмечать в закрепленной форме неподвижный аспект реальности» (26, 327). Пресловутая точность научного знания, жалуется Бергсон, основана на упрощении действительности, не адекватна ее вечной подвижности и никогда не может быть окончательной. «Наше восприятие, роль которого — освещать наши действия, совершает рассечение материи… всегда, следовательно, требующее пересмотра. Наша наука, стремящаяся принять математическую форму, подчеркивает более, чем это следует, пространственность материи; ее схемы поэтому в общем слишком точны и всегда нуждаются в переделке» (26, 214).

Отвергнув идеал точности знания, Бергсон развивает критику анализа и науки, всегда тяготеющей к точности. Ограниченность науки он выводит из ее аналитического — и только аналитического — характера: «Обычной функцией положительной науки является анализ. Она работает поэтому прежде всего с символами. Даже самые конкретные из наук о природе, науки о жизни, ограничиваются видимой формой живых существ, их органов, их анатомических элементов. Они сравнивают формы одни с другими, сводят самые сложные из них к самым простым — словом, они изучают отправления жизни на том, что является в ней, так сказать, видимым символом» (25, 175).

Символическая в своих методах, интеллектуальных приемах, наука никогда не бывает ни совершенной, ни завершенной в своих результатах. Научные теории никогда не совпадают целиком со всей полнотой реальности. В этом метафизик Бергсон видит большой принципиальный недостаток науки и научной теории.

Вся эта гносеологическая критика и оценка науки поражает своей метафизичностью, полным непониманием диалектики. В требованиях, предъявленных науке, Бергсон — крайний абсолютист. Он требует от науки, чтобы она и в каждом отдельном вопросе, и во всем своем содержании сразу преподносила человечеству всю полноту истины. «Чтобы научная теория,— рассуждает Бергсон, — могла сделаться законченной теорией, нужно, чтобы дух мог охватить сразу всю совокупность вещей и распределить их в определенных отношениях друг к другу, но в действительности мы вынуждены ставить проблемы одна за другой, в выражениях по необходимости провизорных, так что решение каждой проблемы бесконечно исправляется решением следующих проблем, и наука, взятая в ее целом, оказывается относительной, завися от случайного порядка, в каком последовательно ставились проблемы» (26, 214).

Смысл этих утверждений не в том, чтобы обосновать диалектическое понимание относительности научного знания. Эта относительность, по Бергсону, не ступень, ведущая к безотносительному знанию (как это утверждает диалектика). Относительность, незавершенность научного знания означает в глазах Бергсона его бесплодность, отдаленность от истины, поверхностность, несущественность.

Как метафизику, Бергсону недоступна мысль, что как раз те черты научного знания, в которых он видит признак и доказательство его принципиального несовершенства — познание отношений, последовательность приближений, все более и более вводящих науку в постижение реальности, наконец, сама приблизительность доступного науке на каждом ее этапе отражения реальности, — есть не только единственное условие адекватного познания, но, более того, удостоверение в том, что такое познание осуществимо.

в. Борьба против понятия. Своего наивысшего напряжения бергсоновское осуждение интеллекта достигает в критике понятий. И это, конечно, не случайно. Понятия — форма, в которую отливаются результаты интеллектуального познания действительности. Только поставив под сомнение познавательную ценность понятия, Бергсон может считать свою задачу критики интеллекта и его форм выполненной. И именно в критике понятия, в противопоставлении ему интуитивного способа мышления яснее всего выступает черта, наиболее характерная для упадка современного буржуазного философствования, — его алогизм, его стремление ограничить сферу компетенции научного познания.

По Бергсону, уже образ, или представление, этот элементарный эмбрион и предшественник понятия, таит в себе ряд существенных познавательных недостатков. Образы, утверждает он, не дают нам знания о внутренней жизни: «В образах ее нельзя себе представить. Но еще труднее ее представить посредством понятий, то есть абстрактных идей, общих или простых» (25, 178). В сравнении с понятием образ «имеет по крайней мере то преимущество, что он утверждает нас в конкретном» (25, 179). Понятие, «абстрагируя, вместе с тем обобщает. Понятие символизирует специальное свойство не иначе, как делая его общим для бесчисленного множества вещей. Широким толкованием, которое оно ему дает, оно всегда более или менее его извращает» (25, 180).

Из этого по существу верного положения Бергсон извлекает ошибочный вывод и ошибочную оценку понятий. Наши понятия, по его мнению, говорят не о силе нашего интеллекта, а, напротив, о его слабости. Понятия вырабатываются интеллектом в результате движения по линии наименьшего сопротивления. Если бы чувства и наше сознание были неограниченны, если бы наша способность внешнего и внутреннего восприятия была бесконечна, мы никогда не прибегали бы к понятиям и рассуждениям. «Понимать (concevoir),— говорит Бергсон, — это худший исход, когда отсутствует возможность восприятия (percevoir) и рассуждать приходится по мере того, как нужно наполнять пустоты внешнего и внутреннего восприятия и расширять их компетенцию (la portee)» (25, 143).

Ценность понятия, по Бергсону, не в его истинности, а только в его полезности. «Я не отрицаю, — говорит Бергсон, — полезности абстрактных и общих идей, как не отрицаю важности банкового билета. Но как билет есть только обещание золота, так и ценность понятия измеряется предполагаемыми восприятиями, которые оно собою представляет… Понятия, подобранные самым искусным образом, рассуждения, воздвигнутые по самому научному способу, рушатся, словно карточные домики, как только один-единственный факт, реально подмеченный, сталкивается с этими понятиями и с этими рассуждениями» (25, 143). Поэтому для постижения истинной сущности вещей понятия недостаточны и даже не необходимы: «Нет ни метафизика, ни теолога, который не был бы готов признать, что совершенное существо познает все интуитивно, без посредства рассуждений, абстракций, обобщений» (25,143). Как и Шопенгауэр, Бергсон настаивает на том, что все, что есть ценного в понятии, коренится не в нем самом, а в непосредственном восприятии, которое и есть основа всякого понятия. Назначение понятия — только упорядочивать то, что уже дано ему в содержании образов и восприятий. Понятия «не более чем образы» (25, 179). Как бы абстрактно ни было понятие, его исходной точкой всегда будет восприятие. Интеллект комбинирует и разделяет понятия; он приводит в порядок, изменяет порядок, координирует, но не творит (см. 25, 144). «Из понятий или точек зрения никогда ничего не создается» (25, 190). Больше того. Понятия, по Бергсону, всегда дают неполную картину действительности. Они характеризуют предмет не по содержанию, а только по объему (см., например, 26, 159—160).

Неадекватность понятий, как и неадекватность интеллекта, особенно сказывается, по Бергсону, там, где речь идет о познании жизни. Метафизик Бергсон не знает, что возможно такое познание движения и жизни, иначе такое познание их диалектики, которое протекает в формах понятий (диалектических). Вопреки диалектике действительного познания Бергсон утверждает, будто с помощью понятий — какого бы рода они ни были — не может быть достигнуто познание движения: «Понятия и схемы, к которым приводит анализ, характеризуются главным образом тем, что они остаются неподвижными в то самое время, когда их рассматривают» (25, 192). Правда, став «кинематографическим», интеллектуальный метод познания как будто достигает успеха. Этот метод познания «имеет преимущество, так как дает нам возможность предвидеть будущее и в известной мере господствовать над событиями». Но зато этот же метод «удерживает от движущейся реальности только предполагаемые неподвижности, то есть снимки с реальности, получаемые нашим разумом: он скорее… переводит реальное в план человеческого (en humain), чем его выражает» (26, 340).

Еще ярче неспособность понятий к выражению реальности выступает, согласно Бергсону, там, где познание направлено на индивидуальное. Все единственное в своем роде, все неповторимое проходит через понятия, как вода через сито: абстрактные идеи «не способны заменить собой… метафизическое исследование в предмете того, что есть в нем существенного и ему одному принадлежащего… Напрасно поэтому было бы надеяться схватить с их помощью реальность: они ограничиваются тем, что представляют нам только тень ее» (25, 180).

Едва ли не слово в слово повторяя доводы, вернее, утверждения Шопенгауэра, Бергсон говорит, будто понятие — только ярлычок, который мы поспешно наклеиваем на предмет, выделяя в нем все важное для нашей практической точки зрения и отворачиваясь от всего остального и существенного. Уже простое восприятие действует именно таким образом: «Оно нам показывает не столько самые вещи, сколько то, что мы можем извлечь из них. Заранее оно их классифицирует, заранее наклеивает на них ярлычки; мы едва бросаем взгляд на предмет; нам достаточно знать, к какой категории он принадлежит» (25, 149).

Но ничего иного нам не дают по существу и понятия: «Наклеить на предмет этикетку какого-нибудь понятия — это значит Ътметить в точных выражениях род действия или положения, которые предмет должен будет нам подсказать» (25, 191).

То, что ходячие теории познания принимают за способность понятий быть образом самой реальности, есть, по Бергсону, только иллюзия. Эту иллюзию внушает нам многообразие точек зрения, с каких предмет может рассматриваться, если иметь в виду практическое отношение к нему. Многообразие отношений, задевающих наш практический интерес, мы ошибочно принимаем за глубину нашего проникновения в самое реальность. «Наш интерес, — поясняет свою мысль Бергсон, — бывает иногда очень сложен. Вот почему нам случается сообщать несколько последовательных направлений нашему познанию одного и того же предмета и менять наши точки зрения на него. В этом состоит «широкое» и «всеобъемлющее» познание предмета, предмет сводится тогда не к единому понятию, а к нескольким, к которым его считают «причастным»» (25, 191).

Мы рассмотрели главные аргументы Бергсона против интеллекта и против интеллектуальных форм познания. Несостоятельность, софистический характер бергсоновской критики интеллекта легко могут быть показаны.

Как метафизик, Бергсон «заворожен» ограниченностью интеллекта, его свойством упрощать, огрублять, схематизировать постигаемые им черты жизни и движения. Бергсон прекрасно видит это свойство интеллектуального познания. Однако он ошибочно принимает это свойство за доказательство будто бы принципиальной неспособности интеллекта к позна^ нию диалектики жизни и движения. Он не догадывается, что именно посредством временного и относительного огрубления картины движения интеллект способен безгранично приближаться к диалектическому отображению жизни и движения во всей их подлинности, адекватности, безотносительности. Только диалектика способна показать, каким образом и при каких условиях сама ограниченность форм интеллектуального познания преодолевается и интеллект вместо средства искажения реальных процессов изменения, развития, движения оказывается орудием их адекватного познания. Но Бергсон, как мы уже неоднократно видели, не диалектик. Критика Бергсона, направленная против интеллекта, основывается на крайне суженном и потому ошибочном понятии об интеллекте. Интеллект гораздо шире и могущественнее в познании, чем это представляется Бергсону. Интеллекту доступны не только анализ, но и синтез, не только абстрактное, но и конкретное, не только всеобщее, но и единичное, не только бескровные символы реальности, но и сама реальность. Все это доступно ему, так как интеллект диалектичен так же, как диалектична наука и все познание. Он практичен и теоретичен, конкретен и абстрактен в одно и то же время. Реальная почва, на которой снимаются все противоречия, навязываемые Бергсоном интеллекту,— практика, та самая осыпанная тысячью укоров практика, которая, по уверению Бергсона, будто бы есть главное препятствие на пути к адекватному познанию реальности.

Интеллект вовсе не так абстрактен, как представляет его Бергсон. Анализ, отвлечение, обобщение только в абстракции могут быть выделены как стороны, формы, моменты его работы. Да, действительная работа интеллекта — здесь Бергсон прав, — на какую бы ступень абстракции интеллект ни поднимался, всегда, по крайней мере в последней инстанции, связана с действованием, с промышленной и экспериментальной техникой, с общественной практикой.

Однако о практике никак нельзя сказать, как это говорит Бергсон, будто она несоизмерима с реальностью. Практика не только отображает и абстрагирует — она создает и воспроизводит. Экспериментальная, то есть связанная с техникой, с опытом, с практикой, наука воспроизводит самое реальность и даже творит ее вновь. В тот момент, когда химику удается добыть в своей лаборатории путем экспериментального синтеза сложное органическое вещество, дотоле встречавшееся только в живых организмах и вырабатывавшееся только ими, он, несомненно, «схватывает» реальность — в точном бергсоновском смысле слова. Больше того. Он создает ее. В природе до недавнего времени не существовало некоторых элементов с тяжелым атомным весом, пока они не были созданы наукой, оперирующей посредством понятий интеллекта и в интеллектуальных формах, а также посредством научного экспериментального инструментария и специальных технических установок.

При этом творимая или воспроизводимая наукой реальность отнюдь не только «абстрактная», «всеобщая», но также «конкретная» и «индивидуальная». В порождении и воспроизведении реальности интеллект принимает прямое участие. Ведь и сам Бергсон не отрицает, что без интеллектуальных форм познания, без понятий, без отвлеченных теорий экспериментальная практика не могла бы осуществляться. Понятия, методы и категории интеллекта не лежат где-то вне экспериментальной техники. Они, так сказать, вписаны в нее. И они не какой-то чужеродный балласт, а, напротив, руководят практикой в ее построениях. Абстрактные формы и методы научного знания присутствуют в обязательных результатах экспериментальной практики. Они становятся ее неотъемлемым моментом. «Невидимые», «растворенные» в материальных продуктах техники, они существуют.

Но воззрение Бергсона на интеллект не только несостоятельно по существу. Оно, кроме того, внутренне противоречиво. Бергсон одновременно и связывает науку, познание, мышление с практикой, и разделяет, отрывает их друг от друга. Когда он хочет доказать, будто наука несвободна, несамостоятельна, будто она рассматривает бытие не «собственными» и потому не улавливающими его сущности глазами, он усиленно подчеркивает зависимость интеллекта от практики. Когда же предстоит доказать, будто наука и научные понятия не адекватны действительности, Бергсон настаивает на абстрактном, отвлеченном, отчужденном от творческой практики характере понятий науки.

В конечном счете высшей задачей познания Бергсон объявляет созерцание, свободное от практического интереса умозрение. Правда, вместо созерцания неподвижных вещей и их застывших, точно очерченных образов философия должна, по Бергсону, перейти к созерцанию текучих процессов, к постижению становления, «творческой эволюции». Но созерцание от этого не перестает быть созерцанием. В философии Бергсона, как и во всех предшествующих ей идеалистических системах, субъект познания по-прежнему абстрактно и метафизически противопоставлен его объекту.

Имеется, однако, важное различие между бергсо-новским учением о созерцании и учениями предшествующих Бергсону идеалистов. В добергсоновском идеализме источником и органом созерцательного постижения считался интеллект. Бергсон, так же как и Кроче, пытался доказать, что познание сущности достигается вовсе не посредством интеллекта, а посредством неинтеллектуальной интуиции.

г. Противоречия понятия Бергсона об интуиции. В сущности вся разработанная Бергсоном критика интеллекта связана самым тесным образом с его учением об интуиции. Понятие интуиции образует фон — иногда явный, всегда подразумеваемый, на котором развертываются все мотивы его критики. Даже там, где Бергсон анализирует одни интеллектуальные формы, взятые как будто сами по себе, понятие интуиции дает некий масштаб, по которому равняется и к которому пригоняется оценка всех интеллектуальных функций.

Как и в других вопросах, Бергсон стремится избежать слишком резкого, слишком категорического противопоставления. Предвидя и предупреждая возражения, он оговаривается, что не имеет целью умалить интеллект в пользу интуиции. Интеллект и интуиция в его изображении — два параллельно развивавшиеся рода знания. Они взаимно обусловливают и дополняют друг друга. Источник обоих — опыт, и это единство их происхождения даже позволяет объединить в одно целое теорию знания и «метафизику». «Если сознание.., — говорит Бергсон, — раздвоилось на интуицию и интеллект, то произошло это вследствие необходимости как применяться к материи, так одновременно с этим следовать за течением жизни 1 . Раздвоение сознания зависит здесь от двойной формы реального, и теория познания должна исходить из метафизики. Поистине каждое из этих двух искании приводит к другому: они составляют круг, и круг этот не может иметь другого центра, кроме эмпирического изучения эволюции» (26, 187).

Перенесенный в плоскость эмпирической биологии, параллелизм (точнее, противоположность) интеллекта и интуиции превращается у Бергсона в параллель интеллекта и инстинкта. Не отождествляя полностью интуицию с инстинктом, Бергсон сближает их порой до неразличимости. По Бергсону, интуиция может быть определена как «инстинкт, ставший бескорыстным, сознающим самого себя, способным размышлять о своем предмете и бесконечно расширять его» (26, 185). Больше того. К удивлению читателя, Бергсон, столь резко и бесповоротно, казалось бы, противопоставляющий интеллекту интуицию и низко расценивающий возможности интеллектуального познания реальности, вопреки всем этим утверждениям иногда как будто приравнивает их друг к другу. Будучи различными направлениями одной и той же деятельности жизни, интеллект и интуиция ( = инстинкт), согласно заверению Бергсона, представляют «два расходящихся, одинаково красивых решения одной и той же проблемы» (26, 153).

• 
  1 Бергсон не замечает, как в этой самой формулировке, которая, казалось бы, должна сгладить противоположность интеллекта и интуиции, вновь обнаруживается обосновывающая эту противоположность порочная антитеза «жизни» и «материи».
  

По-видимому, общим планом для параллели между интеллектом и интуицией-инстинктом служит Бергсону биологическое учение об эволюции. Однако действительный предмет усилий Бергсона не вопрос о генезисе инстинкта и интеллекта, интуиции и интеллекта. Главная задача его — умаление интеллекта и превознесение интуиции в сравнении с интеллектом. Только интуиция в состоянии, по Бергсону, осуществить задачу философии, достигнуть чистого созерцания реальности, «без задней мысли о практическом пользовании исследовать живое, освободившись от подлинно интеллектуальных форм и привычек» (26, 204). Только интуитивное знание не останавливается на относительном, как это делает наука, а достигает абсолютного. Оно постигает реальность непосредственно, без помощи анализа и символов. «Абсолютное, — говорит Бергсон, — может быть дано только в интуиции, тогда как все остальное открывается в анализе. Интуицией мы называем здесь вчувствова-ние, посредством которого переносятся внутрь предмета, чтобы испытать совпадение с тем, что есть в нем единственного и, следовательно, невыразимого» (25, 174—175). Поэтому и сама философия, если она действительно стремится к адекватному познанию реальности, должна сбросить с себя гнет интеллектуальных привычек, оставить интеллектуальные формы и стать философией интуитивной. «Или метафизика есть только… игра идей, или, если это серьезное занятие для духа, необходимо, чтобы она вышла из пределов понятий и перешла к интуиции» (25, 181).

Определив таким образом противоположность интуиции интеллекту и преимущество первой перед вторым, Бергсон, однако, спешит высказать ряд оговорок. Конечно, рассуждает Бергсон, понятия для философии «необходимы, ибо все другие науки работают обыкновенно над понятиями, а метафизика не может обойтись без других наук. Но самой собой в собственном смысле слова она является только тогда, когда она выходит за пределы понятия или по крайней мере когда она освобождается от понятий негибких, вполне законченных, чтобы создавать понятия иные, совершенно не похожие на те, какими мы обычно пользуемся, — я хочу сказать, создавать представления гибкие, подвижные, почти текучие, всегда готовые принять ускользающие формы интуиции» (25, 181). Цель таких оговорок — прикрыть или притупить остроту противопоставления интуиции интеллекту. Именно это.противопоставление есть главенствующая тенденция философии Бергсона. Но от этого все учение об интуиции приобретает двусмысленный и противоречивый характер. (В этой противоречивости отразилось двойственное отношение к науке и к интеллекту, которым отличается, как мы показали выше, современное буржуазное философское сознание.)

Характеристика интуиции, таким образом, оказывается у Бергсона всегда двоящейся. Это как бы ткань, всегда переливающая двумя противоположными цветами. То подчеркивается несоизмеримость интуиции с интеллектом, несводимость интуиции к интеллекту, трудность и редкость ее осуществления в познании, ее своеобразие, не сравнимое ни с какими интеллектуальными формами, то, напротив, выдвигается на первый план общность интеллекта и интуиции, связь между ними и даже неизбежность для интуиции облекаться в интеллектуальные и наукообразные формы.

По Бергсону, интуиция — исключительное состояние духа. Принципиально доступная каждому, интуиция обычно подавляется не только непосредственными интересами практического действия, но еще в большей мере основанными на этих интересах формами, категориями и точками зрения интеллекта. Интуиция доступна философам. Однако, по уверению Бергсона, история философии доказывает, будто в философии интуиция осуществлялась крайне редко. Какой бы острой ни казалась борьба философских школ и направлений, борьба эта протекала на общей для борющихся арене интеллектуализма, не выходя из его границ и не достигая сферы интуиции.

Так как философская интуиция, согласно Бергсону, всегда возникает в борьбе с интеллектуализмом, то интуиция есть не столько положительное усмотрение положительной истины, сколько чисто отрицательный акт — отвращение ума от всех привычных схем и категорий интеллектуалистической логики. Условия возникновения интуиции — чисто отрицательные и состоят в освобождении сознания от практической заинтересованности, в устранении практической установки. Чтобы познавать интуитивно, не нужно ничего иметь, не нужно ничего предпринимать, требуется только переменить точку зрения, смотреть на вещи не практически, а теоретически, то есть чисто созерцательно. Отвернуться от всего, что связано с практической точкой зрения, — это и значит, по Бергсону, обладать интуицией. «Не заключается ли роль философии в том, — спрашивает Бергсон, — чтобы привести нас к более полному восприятию реальности путем известного перемещения внимания? Вопрос шел бы о том, чтобы отвратить наше внимание от той стороны вселенной, в кото|рой мы заинтересованы практически, и повернуть его к тому, что практически ничему не служит. Таким поворотом внимания и была бы сама философия» (25, 150).

В докладе «Философская интуиция», прочитанном на международном конгрессе философов в Болонье в 1911 г., Бергсон с особой силой подчеркнул «отрицающую» природу интуиции, свел интуицию к своеобразному запрету — запрету рассматривать мир в интеллектуальных формах, порожденных и закрепленных практикой, действованием. В этом докладе Бергсон сравнивает свою интуицию с «демоном Сократа». Как известно из рассказа о Сократе, «демон» этот не внушал и не советовал Сократу никакого положительного поступка или действия; он только удерживал, предостерегал, отрицал. «Мне кажется, — говорил Бергсон, — что интуиция играет в сфере умозрения такую же роль, какую играл демон Сократа в практической жизни. По крайней мере в таком виде она впервые обнаруживается и в таком же виде она и в дальнейшем ярче всего сказывается: она запрещает. Наперекор общепринятым идеям и как будто самоочевидным тезисам, наперекор утверждениям, признававшимся до того научными, она шепчет философу на ухо: «Невозможно!»» (25, 119—120).

Бергсон удивляется, почему инстинктивная сила отрицания не обратила на себя должного внимания историков философии. Он утверждает, будто первое, что делает философ, когда мысль его еще не уверена и когда в его учении еще нет ничего окончательного, это то, что он решается отвергнуть некоторые вещи. «Впоследствии взгляды его могут измениться в том, что он будет утверждать; но они не будут изменяться в том, что он отрицает» (25, 120). Интуиция Бергсона не говорит нам, что и каким именно способом должны мы познавать. Она только запрещает нам совершать акты познания, связанные с практикой, мыслить вещи в формах интеллекта, навязанных сознанию практическим интересом.

Казалось бы, во всех этих утверждениях противопоставление интеллекта и интуиции достигает величайшей степени. Поворот от интеллекта к инстинкту Бергсон изображает как труднейший акт, требующий предельного напряжения воли. «Если метафизика возможна, — говорит он, — то она может быть только трудным, даже мучительным усилием, направленным к тому, чтобы пойти против естественной склонности работы мысли, чтобы сразу войти путем расширения духа (par une dilatation de l’esprit) в ту вещь, которую изучают — словом, чтобы идти от реальности к понятиям, а не от понятий к реальности» (25, 197).

Едва, однако, сформулировав постулируемую им противоположность интуиции интеллекту, Бергсон тут же, буквально в тех же самых исследованиях, стремится засыпать пропасть между ними, вырытую им самим. В результате учение Бергсона об интуиции утрачивает всякую четкость и определенность. Бергсон одновременно отделяет интуицию от интеллекта до полярной противоположности и вновь сближает их до подчинения ее тем самым интеллектуальным формам, которым было отказано в способности постигать реальную жизнь и становление. Если философская интуиция в ее чистом, но слишком трудном и редко достижимом виде есть прикосновение к глубинной реальности вещей, то сама философия, по Бергсону, есть обратный порыв, выводящий нас из недр интуитивного восприятия на поверхность, где даже текучие и гибкие интуиции неизбежно принимают форму свойственных интеллекту застывших и неподвижных категорий и форм мысли. «Опустимся вовнутрь самих себя: чем глубже будет расположена та точка, которой мы коснемся, тем сильнее будут давление и порыв, которые вытолкнут нас наверх». «Философская интуиция, — поясняет Бергсон, — есть это касание, философия — этот порыв» (25, 135).

Выведенные наружу импульсом, который приходит из глубины, «мы достигаем науки — по мере того, как наша мысль развернется, рассеиваясь». Поэтому, даже руководимая интуицией, философия в последнем счете не должна противостоять форме науки: «Идея, якобы интуитивная по своему происхождению, но которая не смогла бы путем последовательных делений и подразделений охватить наблюдаемые вовне факты и законы, служащие науке для связывания этих фактов между собой, — такая идея, которая не оказалась бы способной внести даже поправки в некоторые обобщения и в некоторые наблюдения, была бы чистой фантазией; она не имела бы ничего общего с интуицией» (25, 135).

Бергсона отнюдь не радует эта неизбежная кристаллизация интуиции в формах интеллекта и в методах научного знания. По его мысли, эта кристаллизация приводит только к тому, что правильное понимание истинной — интуитивной — природы философского знания становится недоступным даже для самих философов. Обычно философы — равно эмпирики и рационалисты — впадают в иллюзию: обозначения частей они принимают за реальные части и таким образом смешивают анализ с интуицией, науку с философией, или метафизикой (см. 25, 185).

Но если даже в самой философии подлинная интуиция оказывается слишком редкой и неуловимой, то в какой сфере познания она может быть найдена? Если бы интуитивное познание ограничивалось только формой философской интуиции, то пределы возможного для нас адекватного познания действительности в ее реальном становлении, в ее конкретной длительности (duree), в ее творческом изменении были бы, очевидно, крайне узкими.

Бергсон сам сознает возникшую здесь перед ним трудность. Поиски чистой интуиции в границах науки и даже философского знания оказались если не вовсе безуспешными, то во всяком случае дали незначительный результат. «Каким образом, — спрашивает Бергсон, — можно требовать от тела или духа, чтобы они видели более того, что они видят? Внимание может осветить, увеличить точность наблюдения, углубить его, но оно не может заставить появиться в поле восприятия то, чего там не было сначала» (25, 146). Вот возражение, которое формулирует сам Бергсон и которое он предвидит как аргумент против возможности интуиции.

Однако, по мысли Бергсона, одной философией область интуиции не исчерпывается. Не философы и тем более не ученые — преимущественные носители и добытчики интуитивного познания. Подлинная область интуитивного познания, по Бергсону, скорее искусство. «Нам кажется, — отвечает Бергсон на сформулированное им выше возражение, — что возражение это опровергается опытом… Во все времена встречаются люди, назначение которых как бы именно в том и состоит, чтобы видеть самим и заставлять видеть других то, чего естественным образом мы не замечаем. Эти люди — художники» (25, 146).

Художника от всех остальных людей отличает лишь умение смотреть на вещи независимо от тех точек зрения, которые в нас внедряет интеллект и которые, как бы они ни казались отрешенными от непосредственно практических интересов, в конечном итоге все же коренятся в потребностях и интересах нашей практики. По Бергсону, всякое искусство, будь то живопись, скульптура, поэзия или музыка, «имеет своей единственной целью устранять практически полезные символы, общепринятые условные общие положения — одним словом, все, что скрывает от нас действительность, чтобы поставить нас лицом к лицу с самой действительностью» (27, 100).

Искусство, согласно этому взгляду, возвращает нам подлинное видение вещей. Художник показывает нам ту действительность, которая всегда перед нами, но которой мы обычно не видим, так как мы всегда вынуждены рассматривать ее не через прозрачное и ясное окно познания, а через плотную пленку представлений, сформированных в интересах действия.

Возможность понимания художественных произведений другими лицами, кроме самого мастера, объясняется с этой точки зрения тем, что художник не создает новую реальность — он лишь делает уже существующую, наличную реальность видимой, ощутимой, слышимой.

«Поэт и романист, изображающие состояние души, — утверждает Бергсон, — конечно не создают это состояние целиком. Они не были бы поняты нами, если бы мы сами не испытывали, хотя бы в зачаточном состоянии, того, что они нам описывают. По мере того как они нам говорят, пред нами встают оттенки эмоций, которые, без сомнения, были в нас в течение долгого времени, но которые оставались невидимыми…» (25, 146—147). То же с еще большей отчетливостью происходит при восприятии произведений живописи: «Углубимся в то, что мы испытываем перед Тернером, перед Коро: мы найдем, что если мы их принимаем и прославляем, то это потому, что нами уже воспринято то, что они нам показывают. Но мы восприняли не замечая» (25, 147).

Итак, функция искусства — познавательная. Но это познание не в формах интеллекта, а в форме интуиции. Искусство усиливает присущую потенциально и не-художникам способность к непрактическому бескорыстному созерцанию вещей, которое и есть интуиция.

Отрешенность от практического воззрения — врожденная черта людей искусства. Время от времени «по счастливой случайности рождаются люди, которые своими чувствами или сознанием менее привязаны к жизни. Природа, — уверяет Бергсон, — позабыла связать их способности восприятия с их способностью действия. Когда они смотрят на вещь, они ее видят не для себя, а для нее самое. Они воспринимают не для того лишь, чтобы действовать; они воспринимают, чтобы воспринимать, только ради удовольствия» (25, 149).

Интуиции художника, отрешенные от практики, вводят наше восприятие в подлинную реальность. Художник действительно видит цвета и формы, действительно слышит тона и голоса. Он обладает даром показывать в вещах ту их сторону, которая не имела отношения к их практическому назначению — не только к действительному, но и к возможному — и которая образует реальное ядро вещи. «Таким образом,— говорит Бергсон, — то, что мы находим в различных искусствах, есть не что иное, как более прямое видение реальности; и именно потому, что художник всего менее думает о том, чтобы утилизировать свое восприятие, он и воспринимает большее количество вещей» (25, 149).

Таковы в оценке Бергсона преимущества интуиции перед интеллектом, художественного созерцания— перед научным познанием. Однако и художественная интуиция не может дать нам, согласно Бергсону, полного воспроизведения реальности. Даже художественная интуиция, будучи непосредственным постижением жизни, как она есть, все же неадекватна этой жизни. Безусловная отрешенность восприятия и созерцания от всех практических связей, отношений, точек зрения, по Бергсону, вообще недостижима: «Если бы эта отрешенность была полной, если бы душа не соприкасалась ни одним из своих восприятий с действием,то это была бы душа художника, какого еще не видел свет». Она преуспела бы во всех искусствах, вернее, слила бы их все в единое искусство. Такая душа «воспринимала бы все вещи в их первоначальной чистоте — формы, краски и звуки мира материального — в той же степени, что и движения внутренней жизни». Но такая всесторонняя непосредственность интуитивного восприятия лежит вне границ возможного. Требовать даже от художника подобной всесторонности адекватного постижения «значило бы требовать от природы слишком многого». Действительная художественная интуиция, признает Бергсон, не такова. Она по необходимости одностороння. Природа ограничила для отдельного человека, пусть даже наделенного интуицией художника, возможности художественного видения вещей. Даже для тех из людей, которых она создала художниками, она лишь случайно и лишь с одной стороны приподнимает завесу. Только в одном направлении она забыла связать восприятие с потребностью. Поэтому «художник обыкновенно слу^ жит искусству одним из своих чувств и только одним» (27, 99). Поэтому в каждом искусстве отрыв художественного восприятия от действия, от практических интересов происходит не по всей линии соприкосновения художника с жизнью, а лишь на известных отрезках этой линии: «Известной стороной своего существа, сознанием ли или своими чувствами, они (художники) рождаются отрешенными». И именно, «смотря по тому, касается ли эта отрешенность того или иного их чувства или их сознания, они будут живописцы или скульпторы, музыканты или поэты» (25, 149).

Во всем, о чем до сих пор шла речь, Бергсон, по-видимому, говорит о преимуществах большей аде-кватности, присущей художественной интуиции (ера-внительно с представлениями и понятиями интел-лекта). Ограничив всесторонность художественной интуиции, Бергсон подчеркивает, что, будучи по не-обходимости селективной, односторонней, она все же всегда остается даже и в этой своей односторонности адекватной по отношению к реальности. Такая интуиция, разъяснял он, без всякого сомнения, не естьпо-знание всей реальности; но одно дело — познание от-носительное, другое дело — познание ограниченное. «Я полагаю, — утверждает Бергсон, — и я сделал все, что мог для того, чтобы это доказать, что наше познание реальности ограниченно, но что оно не отно-сительно» (см. 64, 35).

Однако более внимательный анализ показывает, что бергсоновская «адекватная» реальности художественная интуиция не только не есть интеллектуальное постижение реальности, но и в очень малой сте-пени может быть вообще характеризована как познание. Из разъяснений самого Бергсона следует, что его художественная интуиция не столько непосред-ственный образ видимой реальности, сколько совершенно алогическое внушение,. порождаемое в восприятии запечатлевающими средствами искусства.

Здесь, если можно так выразиться, Бергсон «по-правляет» или «уточняет» самого себя. Рискуя обна-жить непоследовательность в понимании познавательной функции искусства, которое было только что объявлено совершеннейшей формой видения вещей, он поясняет, что, строго говоря, искусство не столько даже видение, созерцание, сколько особое состояние души, и притом состояние, не нами свободно избирае-мое или достигаемое личным усилием, а скорее навя-зываемое, внушаемое нам со стороны, извне.

Согласно Бергсону, цель искусства — «запечатлевать в нас чувства, а не выражать их». Искусство «нам их внушает, причем оно охотно обходится без подражания природе, когда находит более действенные средства» (24, 25). Искусство не отражение реальности, а особый род гипноза, сообщающего нам то или другое впечатление реальности. «В приемах искусства, — утверждает Бергсон, — можно найти в более утонченной, изысканной и, так сказать, одухотворенной форме те же самые приемы, посредством которых достигают обычно состояния гипноза» (24, 24). Но тем самым вопрос о художественной интуиции из плана рассмотрения образов искусства переносится в плоскость художественных эмоций и алогических способов их запечатления.

Согласно этой теории, воспринимающий не тот, кто видит реальность, показанную ему художником через систему образов искусства. Воспринимающий— тот, кто захвачен силой внушения, цель которого— заставить его видеть то, чего он, собственно говоря, даже не видит.. Каждое из этих внушений само по себе единственно в своем роде, неопределимо, и, чтобы схватить его во всей его сложной особенности, необходимо, казалось бы, заново пережить жизнь того, кто эти эмоции испытывает. Но в действительности, уверяет Бергсон, дело обстоит иначе: цель художника — ввести в нас эту эмоцию, столь богатую, столь личную, столь новую, и заставить нас пережить то, что художник не способен, не может заставить нас понять (см. 24, 26).

И вот, чтобы достигнуть этой цели, художник создает особый механизм внушения: «Из всех внешних проявлений своего чувства он выбирает такие, созерцание которых заставляет наше тело машинально и без усилий подражать им, для того чтобы мгновенно перенести нас в то неопределимое психическое состояние, которое их вызвало» (24, 26—27).

Чем богаче идеями, чем обильнее впечатлениями и эмоциями то чувство, в сферу которого нас ввел художник, тем больше глубины и возвышающего действия будет заключать в себе выраженная им красота (см. 24, 27). Градация эстетических впечатлений не количественная, а качественная: в развитии эстетического чувства, «как это бывает в состоянии гипноза, можно различить несколько стадий, и стадии эти соответствуют не столько изменениям в степени, сколько разнице в состоянии или в качестве» (24,26).

Но как бы сильно ни дифференцировалось эстетическое состояние — в зависимости от вида искусства,— задача искусства во всех случаях остается одна: «Усыпить активные или, вернее, борющиеся силы нашей личности и привести нас таким образом к состоянию совершенной покорности, заставляющей нас переживать внушаемую идею и симпатизировать выражаемому чувству» (24, 24).

Этот механизм внушения, усыпляющего в читателе, зрителе, слушателе всякую активность мышления и чувства, действует, по Бергсону, в каждом из искусств. В музыке ритм и такт приостанавливают нормальное течение наших ощущений и представлений, заставляют наше внимание колебаться между строго определенными точками и «с такой силой овладевают нами, что даже весьма бледное подражание стонущему голосу способно уже наполнить нашу душу крайней печалью» (24, 24).

На сходном внушении основано и очарование поэзии. У поэта чувства развертываются в образы, образы же — в слова, послушные выражающему их ритму: Когда перед нами вновь проходят эти образы, мы испытываем чувство, бывшее их эквивалентом; однако, не будь ритма, мы не смогли бы пережить так сильно эти образы: «Душа наша, убаюканная и усыпленная правильными движениями ритма, забывается как бы во сне для того, чтобы мыслить и видеть вместе с поэтом» (24, 25).

Аналогичной силой внушения, запечатлением гипноза объясняет Бергсон и действие изобразительных искусств. И эти искусства достигают присущего им эффекта с помощью устойчивой неподвижности, которую они вдруг налагают на жизнь и которая внушается зрителю, сообщается его вниманию посредством физического соприкосновения. «Если произведения античной скульптуры выражают легкое волнение, которое едва окружает их, подобно дыханию, то бледная неподвижность камня придает зато выраженному чувству и начавшемуся движению облик чего-то законченного и вечного; в нем теряется наша мысль и парализуется наша воля» (24, 25).

Даже в архитектуре, в неподвижности, охватывающей нас в момент созерцания ее произведений, можно, по Бергсону, найти эффекты, аналогичные ритму.. Симметрия форм, бесконечное повторение одного и того же архитектурного мотива вызывают правильные повторные колебания нашей способности восприятия: она отвыкает от тех беспрерывных перемен, которые в нашей повседневной жизни постоянно вызывают в нас сознание своей личности. «Даже легкого намека на какую-нибудь идею, — утверждает Бергсон, — бывает поэтому уже достаточно для того, чтобы эта идея заполнила собой всю нашу душу» (24, 25).

Из этой теории, сближающей эстетическое восприятие с сеансом гипнотизера, следует вывод, что прекрасное не столько природная и объективная категория, сколько продукт общежития и отношений между людьми. Если сущность эстетического восприятия не в сообщении объективного содержания воспринимаемого, а во внушаемом впечатлении или эмоции, то ясно, что там, где нет налицо специального механизма для передачи внушения, не может быть и самого эстетического впечатления. Правда, и «природа подобно искусству действует внушением, но она при этом не располагает ритмом» (24, 25). И если все же некоторые объекты природы квалифицируются нами как эстетически ценные, то эта оценка сама обусловлена наличием искусства и есть явление вторичного порядка. Оценка эта возможна лишь потому, что долгое сотрудничество, созданное между природой и нами общностью испытанных нами воздействий, восполняет характерный для природы недостаток средств внушения. Благодаря этому сотрудничеству «при малейшем намеке на какое-нибудь чувство мы уже симпатизируем природе подобно постоянному пациенту, повинующемуся жесту магнетизера» (24, 25).

В согласии со всеми этими положениями Бергсон отрицает специфичность чувства прекрасного. Так как сущность искусства — в деятельности внушения и в способности воспринимать внушаемое, то любое чувство, говорит Бергсон, может стать эстетическим: «Чувство прекрасного не есть какое-либо особое чувство… Всякое испытанное нами чувство может приобрести эстетический характер, если только оно будет внушено нам, а не вызвано в нас какой-либо причиной» (24, 26).

д. Критика учения Бергсона об интуиции. Мы располагаем уже данными, достаточными для суждения о бергсоновской теории интуиции в целом. Перед нами раскрылась картина удивительного противоречия, облеченного в изощренные формы философии и эстетики.

Теория Бергсона внушает, вернее, стремится внушить впечатление, будто в ней искусство возводится на огромную высоту познавательной деятельности. Эстетическая интуиция провозглашается в ней высшей и наиболее адекватной формой познания. Однако на деле это «возвышение» интуиции и основанного на ней искусства оказывается крайним принижением познания. Принижением, так как понятие интуиции — философской и художественной — у Бергсона лишено какого бы то ни было положительного познавательного содержания. Интуитивным Бергсон называет только антиинтеллектуалистическое восприятие мира. Бергсоновское понятие интуиции соткано из одних отрицательных по отношению к интеллекту признаков. Интуитивное познание не интеллектуальное, не облеченное в логические формы, не дискурсивное, не понятийное, не руководимое практическим интересом и т. д. — все одни лишь отрицания! Что же такое это познание в положительном отношении? И вот, оказывается, интуитивное познание (как мы узнали это из эстетики Бергсона), строго говоря, не есть познание. Это не видение, или созерцание мира. Это род внушения, гипноза. И внушаются в нем не столько образы или картины мира, отображающие его объективное содержание, сколько субъективные эмоции художника, повторяющиеся в эмоциях воспринимающего. В докладе о философской интуиции Бергсон еще характеризует интуицию как единственное для каждого отдельного философа видение мира, к которому он приближается в течение всей своей жизни и которое он скорее стремится выразить, чем выражает в действительности. Но в эстетических экскурсах Бергсона даже это антиинтеллектуалистическое понимание интуиции подвергается дальнейшей метаморфозе. Интуитивное созерцание реальности подменяется внушением эмоции. Независимое от логических форм интеллекта видение становится иррациональным, алогическим переживанием внушаемого чувства, а художник, виновник этого внушения, уподобляется гипнотизеру.

Даже там, где Бергсон восстает против слишком стабильных, негибких рассудочных понятий, ответственными за все эти их недостатки он делает не рассудочность, не метафизичность мышления, а весь интеллект, всю логику, всю науку в целом! Это незаконное расширение критики приводит к тому, что логику, интеллект, науку Бергсон критикует не за их заблуждения и извращения, подлежащие исправлению и доступные исправлению, а принципиально, в самой их сути.

Совершенно неверно думать, как полагает Бергсон, будто гибкими, текучими, адекватными движению, развитию, жизни наши понятия могут стать, только переставши быть интеллектуальными. Область диалектики не есть область * алогического, иррационального. Диалектическое познание остается познанием интеллектуальным, и расширение сферы логического, преодоление недостатков рассудочности, разумеется, ни в коем случае не есть упразднение самой логики.

Бергсон хотел возвести интуицию в ранг единственно полного и адекватного познания действительности. На деле он перевел интуицию с высоты интеллектуализма в низший план биологизма и волюнтаризма. Это сведение — признак поразительного декаданса буржуазной философской мысли эпохи империализма. О всей глубине этого декаданса можно получить ясное представление, сопоставив учение Бергсона об интуиции с соответствующими учениями Шеллинга и даже Шопенгауэра.

У Шеллинга, учение которого, по-видимому, было вместе с философией Шопенгауэра одним из теоретических источников философии Бергсона, мы также находим и учение об интуиции и теорию искусства как познания особого рода. Тем поразительнее разница между учениями Шеллинга и Бергсона по их результатам. Оба учения выражают совершенно различные стадии теоретического развития буржуазного класса.

Интуиция, о которой говорит Шеллинг, есть интуиция интеллектуальная. Для Шеллинга интуиция — лишь завершение интеллекта, его высшая, диалектическая ступень. Не хуже Бергсона Шеллинг видит, что содержание художественного произведения не может быть сполна и без остатка исчерпано или выражено в рассудочных понятиях. В подлинно художественном произведении содержится в возможности гораздо больше, чем намерен был в нем выразить его автор. В этом смысле значительное художественное произведение неисчерпаемо: оно может и должно быть предметом множащихся истолкований и тем не менее никогда не может быть разложено на конечное число представлений. И все же эта «многосмыслен-ность» художественного произведения, возможность варьирующихся его толкований вовсе не означает, по Шеллингу, будто художественная интуиция иррациональна или алогична. Напротив, по воззрению Шеллинга, творчество искусства отличается от творчества природы именно тем, что в произведении искусства бессознательный момент присущ лишь продукту искусства, в самом же акте художественного творчества господствуют сознание, разум, конструкция, расчет.

Художественное созерцание, о котором говорит Шеллинг, есть в сущности акт интеллектуальный: художественную интуицию Шеллинг понимает как диалектическое тождество бессознательного и сознательного. Поэтому он в ней подчеркивает ее предметное, объективное содержание. Искусство есть, по Шеллингу, никаким способом не устранимая и потому всеми признанная объективность интеллектуального созерцания.

Таким образом, общее Бергсону и Шеллингу стремление опираться на искусство и на художественную интуицию имеет источником глубоко различные тенденции *.

Впрочем, вряд ли Шеллинг был непосредственным и главным вдохновителем Бергсона. Вероятно, Бергсон больше, чем Шеллингу, был обязан Шопенгауэру. Обстоятельство это также знаменательно. В сравнении с гениальным идеалистом-диалектиком Шеллингом Шопенгауэр был уже явным декадентом. Диалектика Шеллинга превратилась у Шопенгауэра в рассудочное воззрение, интеллектуализм — в пессимистическую мифологию волюнтаризма. И не случайно, конечно, что декадент Бергсон предпочел обратиться к эпигону Шопенгауэру, отвернувшись от инициатора романтического учения о художественной интуиции.

У Шопенгауэра Бергсон нашел учение о том, что художественное созерцание, будучи свободным от связи с практикой и с практическим интересом, дает нам адекватное познание мира. По Шопенгауэру, художник, или «гений», как он предпочитает называть его, — это интеллект, изменивший своему первоначальному назначению, освободившийся от своей исконной службы воле, действующий по собственному почину. Свободный от внушений воли и практического интереса, «гений» воспринимает вещи уже не только в их отношениях, но и такими, каковы они сами по себе; кроме их относительного бытия, он по-стигает и их бытие абсолютное.

• 
  1 В содержательной работе Карла Дирсена «Бергсон и немецкая романтика» показано, что интуитивизм Шеллинга остается еще в пределах теоретического воззрения. Напротив, согласно теории интуиции Бергсона, воссоединение познающего с безусловной реальностью осуществляется не на почве интеллекта. Интуиция Бергсона не столько акт мышления, сколько некая «сила», «напор», «жизненный порыв» (см. 35, 22).
  

При всей близости к Шеллингу и Шопенгауэру Бергсон в итоге резко отклонился от них, развив их идеи в духе алогизма и антиинтеллектуализма, характерного для буржуазной идеалистической мысли XX в.

Даже неверное по сути учение Шеллинга о бескорыстии художественного созерцания и о «гении» как о носителе практической незаинтересованности имело совсем иной смысл и вытекало совсем из иных тенденций, чем те, которыми руководствуется Бергсон в своем интуитивизме. Плеханов блестяще доказал, что тезис о «незаинтересованности» искусства и художественного созерцания выражал в различные эпохи в зависимости от диалектики исторического процесса и от развития общественного сознания различных классов общества различные тенденции классового мышления. В эпоху, когда Шеллинг писал «Систему трансцендентального идеализма» (1800 г.), читал свои лекции «Об отношении изобразительных искусств к природе» (1805 г.) и даже несколько позже, когда Шопенгауэр обдумывал свое главное произведение (до 1818 г.), тезис практической незаинтересованности искусства был актуальным лозунгом многих передовых мыслителей и художников немецкой буржуазии конца XVIII — начала XIX в. Лозунг этот выражал стремление людей искусства освободиться от жесткой опеки бюрократически-полицейской монархии, от грубых попыток полуфеодальной власти превратить искусство в свое послушное орудие, навязать ему дидактические функции проводника официальной идеологии.

Поэтому учения Шеллинга, а отчасти даже и Шопенгауэра об искусстве и о «гении», несмотря на всю превратность самого принципа «незаинтересованного созерцания», заключали в своем составе и совсем иные идеи, сближавшие их с передовыми идеями эпохи. Даже у реакционера Шопенгауэра учение об эстетической и философской интуиции еще не переходит в восстание против интеллекта и логики. В предшествующей главе было показано, что Шопенгауэр сам подчеркивает интеллектуальный характер художественной интуиции. Сама «гениальность», о тельного. Поэтому он в ней подчеркивает ее предметное, объективное содержание. Искусство есть, по Шеллингу, никаким способом не устранимая и потому всеми признанная объективность интеллектуального созерцания.

Таким образом, общее Бергсону и Шеллингу стремление опираться на искусство и на художественную интуицию имеет источником глубоко различные тенденции 1 .

Впрочем, вряд ли Шеллинг был непосредственным и главным вдохновителем Бергсона. Вероятно, Бергсон больше, чем Шеллингу, был обязан Шопенгауэру. Обстоятельство это также знаменательно. В сравнении с гениальным идеалистом-диалектиком Шеллингом Шопенгауэр был уже явным декадентом. Диалектика Шеллинга превратилась у Шопенгауэра в рассудочное воззрение, интеллектуализм — в пессимистическую мифологию волюнтаризма. И не случайно, конечно, что декадент Бергсон предпочел обратиться к эпигону Шопенгауэру, отвернувшись от инициатора романтического учения о художественной интуиции.

У Шопенгауэра Бергсон нашел учение о том, что художественное созерцание, будучи свободным от связи с практикой и с практическим интересом, дает нам адекватное познание мира. По Шопенгауэру, художник, или «гений», как он предпочитает называть его, — это интеллект, изменивший своему первоначальному назначению, освободившийся от своей исконной службы воле, действующий по собственному почину. Свободный от внушений воли и практического интереса, «гений» воспринимает вещи уже не только в их отношениях, но и такими, каковы они сами по себе; кроме их относительного бытия, он по-стигает и их бытие абсолютное.

• 
  1 В содержательной работе Карла Дирсена «Бергсон и немецкая романтика» показано, что интуитивизм Шеллинга остается еще в пределах теоретического воззрения. Напротив, согласно теории интуиции Бергсона, воссоединение познающего с безусловной реальностью осуществляется не на почве интеллекта. Интуиция Бергсона не столько акт мышления, сколько некая «сила», «напор», «жизненный порыв» (см. 35, 22).
  

При всей близости к Шеллингу и Шопенгауэру Бергсон в итоге резко отклонился от них, развив их идеи в духе алогизма и антиинтеллектуализма, характерного для буржуазной идеалистической мысли XX в.

Даже неверное по сути учение Шеллинга о бескорыстии художественного созерцания и о «гении» как о носителе практической незаинтересованности имело совсем иной смысл и вытекало совсем из иных тенденций, чем те, которыми руководствуется Бергсон в своем интуитивизме. Плеханов блестяще доказал, что тезис о «незаинтересованности» искусства и художественного созерцания выражал в различные эпохи в зависимости от диалектики исторического процесса и от развития общественного сознания различных классов общества различные тенденции классового мышления. В эпоху, когда Шеллинг писал «Систему трансцендентального идеализма» (1800 г.), читал свои лекции «Об отношении изобразительных искусств к природе» (1805 г.) и даже несколько позже, когда Шопенгауэр обдумывал свое главное произведение (до 1818 г.), тезис практической незаинтересованности искусства был актуальным лозунгом многих передовых мыслителей и художников немецкой буржуазии конца XVIII — начала XIX в. Лозунг этот выражал стремление людей искусства освободиться от жесткой опеки бюрократически-полицейской монархии, от грубых попыток полуфеодальной власти превратить искусство в свое послушное орудие, навязать ему дидактические функции проводника официальной идеологии.

Поэтому учения Шеллинга, а отчасти даже и Шопенгауэра об искусстве и о «гении», несмотря на всю превратность самого принципа «незаинтересованного созерцания», заключали в своем составе и совсем иные идеи, сближавшие их с передовыми идеями эпохи. Даже у реакционера Шопенгауэра учение об эстетической и философской интуиции еще не переходит в восстание против интеллекта и логики. В предшествующей главе было показано, что Шопенгауэр сам подчеркивает интеллектуальный характер художественной интуиции. Сама «гениальность», о которой Шопенгауэр говорит как о единственной носительнице «незаинтересованного познания», оказалось не чем иным, как избытком интеллекта. Шопенгауэровская «гениальность» — только полная объективность. Понятая в этом смысле художественная интуиция не только не требует отказа от интеллекта, но, напротив, есть акт крайнего напряжения именно интеллектуальной деятельности. Художественная деятельность требует, чтобы перевес познания над хотением, ясной мысли над смутным порывом имел место не в виде редкого исключения, а был постоянным состоянием и постоянным преимуществом художника.

В согласии в этими положениями сущность гениальности Шопенгауэр видит в обдуманности. В ней единственное преимущество гения перед другими людьми, так как гений владеет значительно высшей, чем обычные люди, степенью размышления и отличается большей устойчивостью объективного познания. Это и позволяет ему достигать обдуманности, необходимой для того, чтобы воспроизводить познание в свободном творении: подобное воспроизведение и есть, по Шопенгауэру, создание искусства.

Но, связанные с передовыми тенденциями искусства, эстетики и философии начала XIX в., эти учения стали явно и безусловно реакционными в начале XX столетия. Реставрируя и ретушируя гносеологические и эстетические теории Шеллинга и Шопенгауэра, Бергсон свидетельствует о глубоком падении буржуазной мысли.

Более того. Устарелые учения, давно превзойденные и неповторимые в новых условиях, Бергсон воспринял и усвоил, строго говоря, даже не в их собственном содержании. Он вложил в них худшие тенденции и стороны современной буржуазной мысли: ее алогизм, отвращение к ясным и строгим формам интеллектуального, знания, разочарование в науке и в научных методах. Интуитивизм Бергсона метафизически отрывает теорию от практики, познание от действия, науку от философии, понятие от представления и образа. «Интеллектуальная интуиция» классических немецких идеалистов превратилась у Бергсона в алогическое вчувствование, возникающее по мановению гипнотизера. Только удалив из понятия об интуиции ее прежнее — интеллектуальное — содержание, Бергсон оказался способным развить поразительно противоречивое воззрение, которое пронизывает всю его философию, эстетику и которое обнажает классовое тяготение его системы.

Это противоречие — в несоответствии между признанием познавательной функции искусства и сведением сущности искусства к актам внушения, гипноза. В изображаемых Бергсоном актах внушения, достигаемого средствами искусства, становится пассивной воля, гаснет интеллект, не остается места для обдуманности и для сознательной рефлексии.

Наконец, учение Шеллинга и Шопенгауэра о «гении»— учение, в котором, правда, в превратной форме, выдвигалась все же мысль об объективном значении искусства, о возвышении художественного сознания над личным произволом, о сознательном и конструктивном характере художественной деятельности, — развилось в теорию, безоговорочно провозгласившую художественное творчество достоянием и привилегией элиты, немногих избранников духа.

Во всех своих метаморфозах, во всех своих тезисах теория интуиции, развитая Бергсоном, — яркое свидетельство глубокого упадка буржуазной философии эпохи империализма. В построениях бергсонов-ского интуитивизма меркнут и сходят на нет все признания практической ценности интеллекта, которыми Бергсон прикрывает свою борьбу против интеллекта и против мыслящей в формах интеллекта науки. Ло-гомахия и наукоборчество — первое и последнее слово философии Бергсона.