Месяц: Февраль 2020

Кубанский государственный университет,

Краснодар

ЦЕННОСТНО-СМЫСЛОВЫЕ ОРИЕНТАЦИИ ЛИЧНОСТИ: ГЕНДЕРНЫЕ РАЗЛИЧИЯ

В наши дни проблематика самореализации личностью своих ценностей стала неотъемлемой частью большинства зарубежных и отечественных исследований. Общепризнанно, что творческая самореализация, стремление к ней является одной из ведущих движущих сил развитой личности, побуждающей ее деятельность. Однако сам процесс выбора значимых ценностей и смыслов, способов их экспансии во вешние пространства может быть достаточно противоречивым и трудным для личности.

Быстро меняющаяся социально-экономическая ситуация подталкивает современного человека к высоко мобильному поведению. Приспосабливаясь к новым условиям он (человек) не успевает порой «прожить», интегрировать возникающую в Я-концепции новую идентичность, буквально «теряет себя» и свободу в конструировании бытия, аутентичного своим ценностям и смыслам.

Свобода личности в реализации своих ценностей может быть детерминирована еще и культурными ожиданиями, связанными с гендерными нормами и стереотипами. Доказано, что в результате гендерной социализации происходит формирование гендерной идентичности личности, которая в свою очередь в современной гендерной психологии понимается как сложный мультиполярный (а не биполярный как ранее) феномен, существующий в субъективном пространстве личности. Гендерная идентичность включает в себя: биологический пол, который приписывает себе сам человек; особенности маскулинности и феминности, которые тоже определены личностью в соответствии с нормами его культуры; гендерные характеристики, через которые личность конструирует (описывает) свой Образ Я как женщина, как мужчина или как некоторая другая нонфонформистская личность (Знаков, 2010; Клецина, 2004; Кон, 2001; Ожигова, 2006).

То есть, гендерная социализация во многом определяет развитие личности, ценности и ориентиры ее реализации в обществе.

Все это определило цель нашего исследования, направленного на выявление особенностей ценностно-смысловых ориентиров личности в контексте гендерной теории.

В исследовании использовалась методика методика «Ценностные ориентации» М. Рокича (модификация Е.Б. Фанталовой). Выборка составила 131 женщину и 114 мужчин, из них: 45 девочек и 44 мальчика – подростки 13-15 лет; 52 девушки и 41 юноша – молодежь в возрасте 19-22 г. (студенты гуманитарных специальностей – психологи, менеджеры по персоналу, социальные работники); 34 женщины и 29 мужчин – в возрасте 25-34 г. (из них 18 мужчин и 15 женщин – актеры, 19 женщин и 11 мужчин – менеджеры среднего звена в области экономики, юриспруденции, торговли). Все жители города Краснодара, русские.

Анализ результатов ценностных ориентаций всех женщин показал, что значимость и доступность таких ценностей, как общественное признание, уверенность в себе, познание и развитие, наличие хороших и верных друзей, высокое служебное положение для женщин не актуальна. Для молодых девушек доступна продуктивная жизнь, любовь и здоровье, но не доступны интересная работа, свобода, семейная жизнь. Для зрелых женщин, зоной неудовлетворенности выступает: здоровье, свобода и любовь. Для всех женщин недоступной является материальная обеспеченность. При этом молодые девушки удовлетворены, продуктивностью, здоровьем и любовью, а зрелые женщины вполне удовлетворены своей продуктивностью, работой и семейной жизнью.

Таким образом, ведущими ценностно-смысловыми ориентирами личности молодой девушки являются: свобода, интересная работа, материальная обеспеченность и создание семьи. Для зрелой женщины актуально здоровье, свобода, гармония с любимым человеком, материальная обеспеченность.

Для мужчин такие ценности, как любовь, уверенность в себе, познание и развитие, общественное признание, во всех представленных возрастах по степени значимости не поднимается выше 8-го ранга. Для молодых юношей наиболее значимы и доступны продуктивная жизнь, здоровье и наличие друзей, и не доступны интересная работа, свобода, семья и материально обеспеченная жизнь. Для мужчин зрелого возраста доступны и значимы продуктивная жизнь, интересная работа, свобода, здоровье, семейная жизнь и наличие друзей.

Таким образом, ведущими ценностно-смысловыми ориентирами личности молодого юноши являются свобода, интересная работа, профессиональный рост, материальная обеспеченность, создание семьи. Зрелые мужчины больше заинтересованы в решении проблемы профессионального роста и статуса.

Мы видим, что общим ценностным ориентиром и для мужчин, и для женщин являются ценности, которые могут быть отнесены к таким пространствам бытия, как профессия и семья. Но в юношеском возрасте девушки и юноши стремятся к достижению сходных ценностей – это интересная работа, свобода, материальная независимость и создание семьи. В зрелом возрасте мы наблюдаем уже существенные различия: для мужчин актуальным становится стремление повысить свой профессиональный рост и статус, а для женщин – улучшить здоровье, гармонизировать отношения с любимым человеком и приобрести свободу. Единственным общим переживанием для мужчин и женщин является стремление улучшить свое материальное состояние.

Полученные результаты подтверждают другие исследования. Известно, что работающие женщины, состоящие в браке, имеют худшее психическое здоровье, чем мужчины. Это связано с тем, что, решая проблему совмещения карьеры и семьи, женщины испытывают двойную нагрузку, частично лишают себя личной свободы и подчиняют свои профессиональные и другие потребности семейным, а именно обслуживанию других (детей, мужа, родителей), переживают состояние непонимания и отсутствие гармонии с любимым человеком. Нашла подтверждение и идея об ориентации женщины на область межличностных отношений, выделяемая другими исследователями (Ярская- Смирнова, 2003).

Женщины стремятся к «свободе от» — от плохого самочувствия, материальной и психологической зависимости, бытовых семейных обязанностей, непонимания. Но для чего женщинам свобода? Женщина часто стремится к свободе, но не всегда видит сферы приложения своих сил. Стремясь быть свободной в чувствах и желая гармонизировать отношения с любимым человеком, женщина может «не видеть» других значимых областей реализации: профессионального роста, общественного признания, друзей, своих увлечений. То есть собственного мира или, позволим себе феминистскую метафору, «мира без мужчины» и «мира для себя, для чего-то своего суверенного, личного».

Дж. Бенжамин, определяя структуру и специфику социальных взаимосвязей в иерархически организованном современном мире, пишет о том, что мы усваиваем логику доминирования и подчинения в отношениях. Наши способы познания, попытки изменить или контролировать мир пронизаны отношениями соревнования, идеал свободы включает идею подчинения другого, а автономия – значит бег от зависимости (Бенжамин, 1988).

От зависимости или от взаимности? Слабая автономия женщины, некоторая невротизация и ориентация на слияние с «другим» (любимым, близким), воспринимается мужчиной, имеющим в этот период ценность собственного мира (работы, друзей), как интервенция и захват (Соколова, 2001).

Это значит, что внутренние противоречивые состояния женщины находят отражение в области межличностных взаимодействий и могут, как показывают исследования Г.Ю. Фоменко, Т.К. Хозяиновой, только усиливаться, если личность не осознает свои потребности и новые формы поведения (Фоменко, 2005; Хозяинова, 2004).

Однако ряд исследований показывает, что могут быть выделены другие группы женщин, которые имеют нонконформистские ценности и приоритеты реализации: сотрудничество бизнеса и государства во благо общества, обогащение среды профессионального общения, стремление к реализации общечеловеческих ценностей, повышение роли женщин в обществе, стремление стать собственницей, личное счастье, общественное признание и жизнь, полная удовольствий (Молл, 2003).

Мужчины точно знают для чего им свобода – это «свобода для» для реализации своих потребностей, целей, интересов. И здесь невозможность реализовать свои карьерные и материальные амбиции может вызывать некоторое понижение гендерной самооценки и кризисные состояния, так называемый, по определению И.Н. Тартаковской, кризис несостоявшейся маскулинности или «срыв сценария». Данный феномен – это невозможность мужчинами реализовать личный сценарий мужественности – состояться как мужчина, т. е. занять доминантную позицию в социуме. В постсоветском кризисе маскулинности автор выделяет следующие типы сценариев: смирившиеся неудачники, несправедливо обиженные, алкоголики, эскаписты, домохозяева, отцы-одиночки (Тартаковская, 2002, c. 10.).

Тезис о кризисе маскулинности предполагает существование некоторой нормативной модели маскулинности, возможности реализации настоящего мужчины. Так, отмечает И.Н. Тартаковская, Р. Бреннон сформулировал четыре основные компоненты «мужской роли»: необходимость отличаться от женщин; необходимость быть лучше других; необходимость быть независимым и самодостаточным; необходимость обладать властью над другими. В стремлении и необходимости соответствовать внутреннему и внешнему стереотипу маскулинности и заключается проблема субъектности для мужчин. В мире с ярко выраженной гегемонией маскулинности, даже самому «нормальному» мужчине сложно быть «нормальным» в этой гонке за первыми местами, ресурсами, властью (Тартаковская, 2002, c. 11-18).

В результате мужчина может достичь только вечное напряжение и страдание. М. Кауфман пишет, о что быть мужчиной – значит жить в странном мире власти и страдания, и в этом парадокс мужской власти. Маскулинность, по мнению M. Кауфмана, хрупка и иллюзорна, так как ни один мужчина не может постоянно и полностью быть уверенным в том, что достиг и реализует ее (Кауфман, 2002). Уделом мальчиков и мужчин становится постоянная уязвимость и необходимость доказывать свою мужественность скорее перед другими мальчиками и мужчинами, чем перед женщинами.

Таким образом, в ходе исследования уточнено, что ведущие ценностно-смысловые ориентации личности определяются всем комплексом его биосоциальных и индивидуальных характеристик, являются результатом конкретной личной истории (вариантом гендерной идентичности, возрастом, профессиональной деятельностью и т.д.). Выявлено, что женщины стремятся к «свободе от» — от плохого самочувствия, материальной и психологической зависимости, бытовых семейных обязанностей, непонимания. Мужчины точно знают для чего им свобода – это «свобода для», то есть для реализации своих потребностей, целей, интересов.

В обоих случаях ценностно-смысловые ориентиры личности подчинены гендерным ожиданиям и ограничивают свободу в реализации своих ценностей и смыслов. Следует далее изучить то, какие последствия имеют такая ориентации для личности и межличностных отношений.

Литература

1. 
   Знаков В.В. Понимание мужчинами и женщинами моральной допустимости абортов // вопросы психологии. 2010. № 2. с. 90-100.
   

2. 
   Кауфман М. Фрагменты из книги «Chacking the armour: power, pain and the lives of men» (Toronto: Viking,1993) // Гендерная педагогика и гендерное образование в странах постсоветского пространства: Сб. матер. Междунар. летней школы. Иваново: Ивановский государственный университет. 2002.
   

3. 
   Клецина И.С. Психология гендерных отношений: Теория и практика. СПб.: Алетейя. 2004.
   

4. 
   Кон И.С. История и теория «мужских исследований» // Гендерный калейдоскоп: Курс лекций / Под общ. ред. М.М. Малышевой. М.: Academia. 2001.
   

5. 
   Молл Е.Г. Управление карьерой менеджера. СПб.: Питер. 2003.
   

6. 
   Ожигова Л.Н. Психология гендерной идентичности личности. Краснодар: КубГУ. 2006.
   

7. 
   Соколова Е.Т. Общая психотерапия. М.: Тривола. 2001.
   

8. 
   Тартаковская И.Н. «Несостоявшаяся маскулинность» как тип поведения на рынке труда // Посиделки: Информационный листок. СПб. 2002. № 3 (71).
   

9. 
   Фоменко Г.Ю. Личность в экстремальных условиях: два модуса бытия. Краснодар: КубГУ. 2005.
   

10. 
    Хозяинова Т.К. Отношение матери к ребенку: личностный аспект. Краснодар: КубГУ. 2006.
    

11. 
    Социальная политика и социальная работа: Гендерный подход: учебное пособие / Под. Ред. Е.Р. Ярской – Смирновой. Саратов: Саратов. гос. техн. ун-т. 2003.
    

12. 
    Benjiamin J. Nhe Bonds of Love. Psychoanalysis, feminism, and the problem of domination. L., 1988.
    

Введение.

Проблема познания является одной из важнейших в философии. Как возможно познание мира? Возможно ли оно? Что есть истина? – те вопросы, которые изначально были продиктованы любовью к знанию (мудрости) и до сих пор образуют существо философской проблематики. Эти вопросы философские потому, что заданы в общей форме (т.е. обращены к миру в целом) и являются только обобщенной формулировкой проблем, постоянно встающих перед человеком. Теорию познания (или гносеологию) в общем виде можно определить как раздел философии, в котором изучается природа познания, его возможности и границы, отношение знания к реальности, субъекта – к объекту познания, выявляются условия достоверности и истинности знания.

Термин «гносеология» происходит от греческих слов «gnosis» – знание и «logos» – учение, слово и означает учение о знании, несмотря на то, что сам термин «гносеология» введен в философии сравнительно недавно (шотландским философом Дж. Феррером в 1854 г), учение о познании стало разрабатываться со времен Гераклита, Платона, Аристотеля. В последние десятилетия для обозначения теории познания часто используется принятое в англоязычных странах понятие «эпистемология». Этот термин происходит от греч. «эпистема» («знание», «наука»). Но каких-то особо глубоких причин для терминологических изменений в отношении понятий «гносеология» и «эпистемология» не существует.

Позна́нием является совокупность процессов, процедур и методов приобретения знаний о явлениях и закономерностях объективного мира.

Познание является основным предметом гносеологии (теории познания). Устанавливая сущность познания, его формы и принципы, теория познания стремится ответить на вопрос, как возникает знание и как оно соотносится с действительностью.

Познание изучается не только философией. Существует ряд других специальных наук и научных дисциплин, исследующих тот же предмет: когнитивная психология, научная методология, история науки, науковедение, социология знания и т. д. Однако большинство этих наук изучают познание, рассматривая только его отдельные аспекты. В целом познание остаётся особым предметом изучения именно философии. Исходными понятиями гносеологии являются : Субъект познания — это человек, который возникает исходным пунктом жизненной и познавательной активности, приобретает знания, выстраивает теории и концепции, сохраняет и исторически передает их новым поколениям, а также, объект познания — фрагмент (часть) всякой реальности (природной, социальной, субъективной, умственной, душевной и др.)., Который не совпадает в этот момент с интеллектом, познающего, и на который направлена познавательная активность

Познание обозначается своей многоаспектностью, и проявляется в различных видах. Так различают следующие виды познания:

— Обыденное познание, которое возникает непосредственным, прямо вписанным в процессы повседневной человеческой жизнедеятельности, оно является очень разнообразным по проявлениям, но нерасчлененное ни по содержанию, ни по формам существования: здесь эмоции переплетены со знанием, желанием и т.п.;

— художественное познание определяет реальность не отстраненно, а через переживания

— научное познание культивируется специально через осознание роли знания, оно является специализированным и специально организованным, контролирует свой ход, пытаясь достичь максимальной степени достоверности знания;

— Религиозно-мистическое познание часто определяет источники своих сведений как божественное откровение и т.д

Но, мы же остановимся на научном и обыденном познавании. Рассмотрим структуру, определим сущность познавательного процесса; Выделим особенности научного и обыденного познания.

Но в данной работе мы остановимся только на двух видах: обыденном и научном познании мира.

Целью настоящей работы является исследование отличий научного познания от обыденного.. 

В связи с поставленной целью можно формулировать следующие задачи исследования: 

определить сущность обыденного познания и научного познания и определить их структуру, рассмотреть ихособенности 

На правах рукописи

РОДИОНОВА СВЕТЛАНА ДМИТРИЕВНА

ПРЕОДОЛЕНИЕ БЕДНОСТИ В СИСТЕМЕ СОЦИАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ СЕВЕРНЫМ ГОРОДОМ

Специальность 22.00.08 – социология управления

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

кандидата социологических наук

Тюмень – 2014

Работа выполнена в ФГБОУ ВПО «Тюменский государственный нефтегазовый университет»

Русская Православная Церковь

Миссионерский отдел

Московского Патриархата

Концепция миссионерской деятельности

Русской Православной Церкви

Содержание

Преамбула

Миссия (свидетельство) – проповедь для пробуждения веры – присуща самой природе Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви¹ и заключается в провозглашении Благой вести всему миру: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари» (Мк. 16, 15). Она направлена на спасение каждого человека.

Православная Церковь именуется Апостольской не только потому, что члены Церкви «утверждены на основании Апостолов» (Ефес. 2, 20), но и особенно потому, что через неё проповедь апостолов Иисуса Христа продолжается до сего дня. Она непрерывно растёт как единосущная той Церкви, которая родилась в День Пятидесятницы, когда крестилось «душ около трех тысяч» (Деян. 2, 41).

Миссия, как апостольство, всегда составляла главнейшую из обязанностей церковных людей как исполнение заповеди Господа Своим ученикам: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча соблюдать их все, что Я повелел Вам» (Мф. 28, 19-20).

Миссия Церкви направлена на освящение не только человека, но и тварного мира, всех сфер жизни: «Сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только [она], но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего» (Рим. 8, 21-23).

Богословское понимание православной миссии основывается на её тринитарном измерении: источник миссии — в Пресвятой Троице, Которая выражает Себя через послание Иисуса Христа Отцом и ниспослании на апостолов Святого Духа (Ин. 20, 21-22). Послание Иисуса Христа включено в план Домостроительства нашего спасения, «ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3,16).

Православная миссия имеет пред собой задачу не только научения просвещаемых народов вероучительным истинам, воспитания христианского образа жизни, главным образом она нацелена на передачу опыта Богообщения посредством личного участия человека в таинственной жизни евхаристической общины. Ведь благовестие Церкви есть свидетельство о Христе как о Воскресшем Господе и введение в мир Его Царства – нового неба и новой земли (Откр. 21, 1), открывающихся в совершении Евхаристии.

Православное понимание миссии предполагает, что вселенская миссия является эсхатологическим событием, когда Евангелие будет проповедано «до скончания века» (Мф. 28, 20). Именно эта эсхатологическая перспектива определяет правильное взаимоотношение между миссией и национальной культурой, ведь целью миссии всегда остается преображение всего космоса — человечества и природы, по слову апостола Павла, «да будет Бог все во всем» (1 Кор. 15, 28). Поэтому миссия состоит в том, чтобы приближаться к миру, освящать и обновлять его, вкладывать новое содержание в привычный образ жизни, принимать местные культуры и способы их выражения, не противоречащие христианской вере, преобразуя их в средства спасения.

Современное миссионерское служение Церкви основывается на двухтысячелетнем опыте православного свидетельства и святоотеческой традиции.

Конкретные цели и задачи миссионерского служения определяются общецерковными и епархиальными концептуальными и программными документами.

В 1995 году на заседании Священного Синода Русской Православной Церкви была принята «Концепция возрождения миссионерской деятельности Русской Православной Церкви», призывающая всех верных чад нашей Церкви встать на путь Православного свидетельства. Она в значительной мере выполнила свое назначение.

В настоящее время, в связи с социально-экономическими, политическими, духовно-культурными изменениями, происходящими на территории пастырской ответственности Русской Православной Церкви, назрела необходимость подготовки концепции развития миссионерской деятельности, рассчитанной на ближайший исторический период.

Настоящая Концепция учитывает миссионерский опыт, накопленный за годы, прошедшие со времени принятия Священным Синодом «Концепции возрождения миссионерской деятельности Русской Православной Церкви», отражает современное состояние православной миссии и перспективы её развития.

Концепция основывается на документах и материалах Поместного Собора 1917-1918 годов, Архиерейских Соборов Русской Православной Церкви 1994, 1997, 2000 и 2004 годов, опирается на рекомендации докладов Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, а также «Основ социальной концепции Русской Православной Церкви» (2000 г.) по вопросам современного миссионерского служения, на положения «Концепции возрождения миссионерской деятельности Русской Православной Церкви» (1995 г.), постановления и итоговые документы Всецерковных миссионерских съездов, прошедших до 1917 года и в 1996–2002 гг.

Концепция формулирует общие принципы, цели и задачи миссионерского служения Русской Православной Церкви, которые могут творчески развиваться в ее епархиях, исходя из местных условий и конкретных возможностей.

Правильные ответы на «вечные» вопросы

Александр Сырбачев

Table of Contents

Предисловие Error: Reference source not found

I. Путь истины Error: Reference source not found

1. Истина существует Error: Reference source not found

2. Импликация в суггестии Error: Reference source not found

3. Правильный выбор Error: Reference source not found

4. Измерение всего Error: Reference source not found

5. Новая астрология Error: Reference source not found

II. Так устроенный мир Error: Reference source not found

6. Календарь Error: Reference source not found

7. Законы сохранения Error: Reference source not found

8. Законы причинности Error: Reference source not found

III. Вопросы к ответам Error: Reference source not found

9. О смысле жизни Error: Reference source not found

10. О вреде пользы Error: Reference source not found

11. Откуда берутся взрослые Error: Reference source not found

12. Люди у костра Error: Reference source not found

13. Леммингократия Error: Reference source not found

14. Рождение разума Error: Reference source not found

15. О любви Error: Reference source not found

16. Счастье — друг человека Error: Reference source not found

Заповеди Error: Reference source not found

Библиография Error: Reference source not found

Предисловие

Надо быть оптимистом. Как бы плохо ни написали вы свою повесть, у нее обязательно найдутся читатели — многие тысячи читателей, которые сочтут эту повесть без малого шедевром.

Надо быть скептиком. Как бы хорошо вы ни написали свою повесть, обязательно найдутся читатели — многие сотни тысяч читателей, которые будут искренне полагать, что у вас получилось сущее барахло.

Надо быть реалистом. Как бы хорошо, как бы плохо ни написали вы вашу повесть, всегда обнаружатся миллионы людей, которые останутся к ней совершенно равнодушны, им будет попросту безразлично — написали вы ее или даже не начинали вовсе.

А. и Б. Стругацкие

Так получилось, что я действительно знаю правильные ответы на многие из вопросов, которые принято называть «вечными» — в чем смысл жизни, что такое счастье и т. д. Я встречал немало людей, которые тоже знают ответы на эти вопросы, но почему-то гораздо больше людей, полагающих эти вопросы трудными или даже неразрешимыми. И хотя эти вопросы представляются мне не самыми интересными, мне достаточно часто приходится рассказывать людям ответы на них.

Эти ответы можно сформулировать коротко, но в таком виде они понятны только тем, кто их и так знает, остальным приходится долго и подробно излагать уже не единожды изложенное. В итоге я решил, что проще будет один раз написать все эти мысли в книге, и потом просто ссылаться на эту книгу. В качестве литературного жанра для изложения своих мыслей я избрал религиозно-философское учение (почему бы и нет?).

Поэтому все, что сказано в этой книге — правильно, кроме, может быть, этого утверждения.

Table of Contents

1. Истина существует Error: Reference source not found

2. Импликация в суггестии Error: Reference source not found

3. Правильный выбор Error: Reference source not found

4. Измерение всего Error: Reference source not found

5. Новая астрология Error: Reference source not found

Chapter 1. Истина существует

Истина, с таким трудом рожденная в споре, была тут же утоплена в вине.

«Приказание и наступление»

Любое учение, пытающееся объяснить вам мир и научить вас жить в этом мире, претендует на то, что именно оно несет вам истину, истинное знание. Некоторые из этих учений выглядят убедительными сами по себе, другие внушают уважение своими историческими или культурными особенностями, третьи просто широко распространены и многим привычны, четвертые иногда действительно помогают жить, принимать решения, понимать происходящее с вами.

То, что предлагается вам в качестве истины в каком-нибудь весьма уважаемом учении, может очень сильно отличаться от истин другого, не менее уважаемого учения. Поэтому вам, наверное, уже доводилось слышать от кого-нибудь, считающего себя очень умным, что абсолютных истин не бывает, что все относительно, что все зависит от точки зрения и тому подобное.

Так как я обещал изложить свои мысли в виде религии, следовательно, я тоже собираюсь утверждать некоторые истины. Поэтому сначала я должен показать вам, что истина на самом деле существует. Настоящая, абсолютная истина, не зависящая от точек зрения и культурных контекстов.

Проще всего показать существование истины на примере. Я задам вам вопрос, потом предложу несколько вариантов ответа, похожих на правильные, а затем дам правильный, истинный ответ.

Вопрос такой: какую дверь нельзя открыть? Если вы не знаете ответа на этот вопрос, попытайтесь ответить, а если уже знаете, сделайте вид, что не знаете. Итак, варианты ответа:

Вариант 1. Нельзя открыть дверь, которая заперта на замок. Это достаточно тривиальный ход, который легко опровергается — запертую дверь можно отпереть и открыть. Или даже не отпирая — просто выломать. При попытке преодолеть это опровержение получается более интересный вариант — сверхпрочная (невыламываемая) дверь, запертая на сверхнадежный (неотпираемый) замок. Однако, если допустить существование таких артефактов, как замок, не отпираемый никаким ключем, то следует допустить и существование ключа, отпирающего любые замки.

Вариант 2. Нельзя открыть дверь, которой нет. Если у вас нет двери, то ее действительно нельзя открыть. Но в таком решении то, чего нельзя открыть, это уже не дверь, а в лучшем случае дверной проем, если вокруг него есть стены, а то может быть и проема нет. А в задаче спрашивается все-таки про дверь, а не про проем или что-нибудь еще.

Правильный ответ. Нельзя открыть дверь, которая открыта. Это действительно дверь, которая есть, и которая не обвешана мифическими замками и ключами с волшебными свойствами. И это действительно дверь, которую нельзя открыть. Можно попробовать испытать на прочность и этот вариант, сказав например, что такую дверь можно закрыть и потом открыть. В том-то и дело, что потом. Потом это будет уже не открытая дверь. А открытую дверь открыть нельзя.

Приведенный пример, демонстрирующий существование истины, очень прост. В жизни истина может существовать гораздо более сложным способом. Но она существует, ее только нужно найти. А для этого ее нужно искать. И уметь узнавать.

Многие учения рекламируют вам свой путь к познанию истины. Иногда на этих путях можно обнаружить немало интересного и полезного. Есть, например, условное разделение таких путей истины на «западный» и «восточный». В приведенном примере про неоткрываемую дверь первый вариант ответа в каком-то смысле иллюстрирует движение мысли «западным» способом, а второй — «восточным» (это очень упрощенная иллюстрация различий между подходами, не претендующая на то, чтобы быть моделью).

Правильное решение использует лучшие черты обоих подходов — существование двери из «западного» подхода и отсутствие закрытости из «восточного». В принципе, представитель любого из подходов, с полным правом может отнести правильное решение к своему подходу. Но истина, как уже было показано, существует независимо от подходов. Поэтому в познании мира важно не столько то, во что вы верите и каким путем идете к истине, сколько то, умеете ли вы отличать настоящую, истинную истину от того, что вам предлагают считать истиной из каких-нибудь невнятных соображений.

Религия, изложенная в данной книге, предлагает вам верить в то, что вы в состоянии разобраться в себе и в мире, если пойдете путем истины. Истины, которая существует.

Chapter 2. Импликация в суггестии

Учение Маркса всесильно, потому что оно верно.

В. И. Ленин

Среди истин окружающего вас мира очень много того, что только похоже на истину. Во многих случаях это подобие создается сознательно — когда вами манипулируют, когда кому-то выгодно, чтобы вы что-то сделали, что-то купили, за кого-то проголосовали — по возможностии не задумываясь над тем, почему вы это делаете и действительно ли вам это надо. Существует специальный термин: «суггестия», который обозначает внушение такого рода, когда вас явно не погружают в состояние гипноза, но специальными приемами заставляют вас уменьшить критическое отношение к информации, которую вы должны принять за истину. Таких приемов много — цитирование авторитетов, использование этических и эстетических категорий, многократное повторение и т. д.

Один из весьма распространенных приемов суггестии — использование в рассуждениях причинно-следственных связок там, где причинно-следственные связи на самом деле отсутствуют (в огороде бузина, поэтому в Киеве дядька). В качестве исходных посылок берется то, что для большинства является истинным (мы хотим быть счастливыми, успешными, здоровыми и т. д.), и потом после некоторого количества «поэтому», «вот почему» и других аналогичных связок «выводится» то, что вам внушают в качестве истины. Например, «я хочу быть успешным, поэтому я употребляю такой-то продукт» — связка «поэтому» употреблена там, где связи нет никакой.

Другой способ манипулированть причинно-следственными связками — произвольно менять местами причины и следствия. «Я вижу то, что ем» и «я ем то, что вижу» — далеко не одно и то же. Однако многие суггестивные тексты используют именно такой прием — половинки рассуждения как-то связаны между собой, но связка в предложении использована в противоположном направлении. Например, «если вы хотите быть здоровыми, то должны покупать и использовать наш продукт». На самом деле имелось в виду, что если вы будете использовать наш продукт, то в результате должны быть здоровыми (тоже кстати далеко не факт, что будете).

Следующий прием также использует обращение причины и следствия, но менее явно, чем в предыдущем случае — если из первого следует третье и из второго следует третье, значит первое и второе эквивалентны. Например, все великие люди часто болели, я тоже часто болею, значит я — великий человек. Понятно, что в рекламе вместо «часто болели» применяется «употребляли продукт такой-то» — структуры это не меняет. Подобного рода структуры тоже часто применяются в «доказательствах» того, что вам предлагается воспринимать как истину.

В предыдущем примере использован еще один прием — необоснованное обобщение. Лучше было сказать «многие великие люди часто болели», или даже «некоторые великие люди часто болели», но это снизило бы суггестивный эффект. К использованию слов «все», «никто», «всегда», «никогда» и т. д. нужно подходить очень осторожно. Небезызвестный «парадокс брадобрея» вызван как раз неосторожным обращением с этими словами — брадобрей бреет всех, кто не бреется сам, и никого из тех, кто бреется сам; кто в таком случае бреет брадобрея? Или еще пример — может ли тот, кто может все, создать камень, который не сможет поднять?

Многие из описанных приемов позволяют выдавать ложь за истину. Однако, в некоторых случаях за свои слова приходится отвечать, и ложью воспользоваться не удается. Но даже в этом случае вам могут предложить истину таким образом, что вы услышите вместо нее совсем другую истину. Можно, например, использовать для этого тавтологические конструкции вида «если что-то истинно, то это что-то истинно», при этом в качестве этого-чего-то может быть названо что угодно, не обязательно являющееся истиной. Например: «если продукт такой-то так прекрасен, то зачем искать другой?» — сама структура фразы должна убедить в замечательности рекламируемого продукта. Или еще пример такого рода структуры: «продукт такой-то — единственный, имеющий качество продукта такого-то». Аналогичную структуру удобно использовать в качестве комплимента, когда хорошего сказать нечего, а врать нельзя, например: «О наидостойнейший из занимающих это место».

Если вы уже уверенно стоите на пути истины и вас так просто не обмануть и не запутать, вам не составит труда найти потерянный доллар в следующем примере. Трое джентльменов пообедали в ресторане, и официант принес им счет на 30 долларов. Обрадовавшись, что сумма так удачно делится на 3, джентльмены заплатили по 10 долларов и удалились. Однако официант, пересчитав заказ, обнаружил, что обсчитал джентльменов на 5 долларов. Дав эти деньги мальчику-помощнику, он попросил его догнать джентльменов и вернуть им деньги. Мальчик, рассудив, что 5 на 3 не делится, отдал им только 3 доллара. После того, как джентльмены забрали себе по доллару, получилось, что каждый из них заплатил по 9 долларов, то есть всего 27 долларов. И 2 доллара остались у мальчика, то есть в сумме получается 29 долларов. Куда исчез еще один доллар?

Chapter 3. Правильный выбор

Налево пойдешь — по морде получишь. Направо пойдешь — по морде получишь. Прямо пойдешь — по морде получишь. Решай скорее, а то прямо здесь по морде получишь.

Надпись на камне

На пути истины часто приходится делать выбор. И не всегда на момент выбора удается с уверенностью определить, какой из выбираемых вариантов более правильный, более истинный. Многие люди жалеют о сделанном когда-то неправильно выборе, а некоторые вообще стараются избегать ситуаций, связанных с необходимостью выбора и принятия решений.

Человек привык считать себя существом разумным, то есть таким, чье поведение отличается от поведения большинства живых существ на Земле. Это отличие заключается не в последнюю очередь в том, что в одинаково устроенных ситуациях большинство животных поступает одинаково, в соотвтетствии со своими инстинктами и рефлексами, а у человека, если он является существом разумным (а не персонажем латиноамериканского сериала), всегда есть выбор между несколькими альтернативными вариантами поведения.

Большинство психологических проблем, возникающих у людей, связанно как раз с уменьшением пространства перебора линий поведения, уменьшением свободы маневра в неблагоприятных ситуациях. Если человек убежден, что гвоздь можно забить только молотком, и ему обязательно нужно забить гвоздь, а молотка у него нет — у такого человека большие психологичские проблемы. И лучшей помощью в такой ситуации будет повысить вариативность поведения — показать, что гвоздь можно забить любым твердым и массивным предметом, даже если таким предметом окажется подставка микроскопа. Важно не столько предложить человеку один из правильных вариантов, сколько повысить у него собственную вариативность, которая позволит ему в трудных ситуациях видеть как можно больше возможных решений (даже если вас сожрали, у вас как минимум два выхода из этой ситуации).

Таким образом, умение видеть выбор — это свойство разума, которое делает человека сильнее. Еще сильнее делает человека умение делать этот выбор, и делать его правильно. Правильность выбора означает, что в каждом варианте есть возможность оценить результаты и последствия выбора по некоторому набору критериев, и эта оценка позволяет упорядочить варианты по их предпочтительности. Рассмотрим препятствия на пути правильного выбора и некоторые способы их преодоления.

В самой простой ситуации выбора все последствия выбора известны заранее, а оценка результатов осуществляется по одному единственному критерию. Например, что лучше с точки зрения техники безопасности — пилить сук, сидя на дереве, или сидя на этом самом суку? В таких ситуациях выбор очевиден, но ошибочно полагать, что выбора здесь нет. Потому что люди, не видящие в таких ситуациях вариантов и не оценивающие их последствия, каждый год пополняют собой список лауреатов премии Дарвина. Посмертно. Как избавившие генофонд Человечества от своих бестолковых генов.

Однако самое интересное начинается, когда выбор устроен хотя бы чуть сложнее. Например, выбрать ли сегодня маленькие, но по три, или большие по пять, но вчера? Такой выбор называется многокритериальным. Делать его тоже просто, в этом деле здорово помогает расстановка приоритетов. Предположим, вы выбираете себе в магазине нечто, что бывает за очень разную цену и очень разного качества. Если вам неважно, сколько это будет стоить, то есть нет приоритета сэкономить, а есть наоборот приоритет пустить всему миру пыль в глаза — вы выберете что-то, что на эпсилон лучше и в разы дороже всего остального. Если наоборот денег нет и не предвидится, но покупка необходима, вы выберете нечто за минимальную цену, и может быть это нечто даже будет работать некоторое время. Если же вы избавлены от обеих вышеперечисленных проблем, вы выберете сбалансированное по цене и качеству решение, подходящее для ваших задач.

Еще интереснее, когда даже по совокупности критериев в момент выбора не удается оценить все последствия различных вариантов. То есть выбирать надо, а что из этого получится — пока неизвестно. Для таких ситуаций путь истины предлагает несколько следующих принципов.

Обратимость выбора. Этот принцип опровергает житейское правило про то, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. К слову сказать, в одну и ту же реку нельзя войти как раз один раз — тогда река не сможет быть одной и той же , поскольку в случае одного раза ее не с чем сравнивать. Что касается дважды и более, то причиной невозможности принято считать анизотропность времени, метафорой которого является река, и как следствие — необратимость протекающих во времени процессов. То есть если в какой-то момент сделавший выбор вдруг осознает, что выбор оказался неудачен, то нельзя вернуться в точку выбора и предпочесть другой вариант, потому что с тех пор необратимо изменился весь мир и точку выбора восстановить уже нельзя. При таком подходе к жизни человек похож на идущего по лабиринту и судорожно боящегося свернуть не в тот коридор, опасаясь провести остаток дней в тупике. Далеко он так уйдет? Принцип обратимости выбора делает жизнь гораздо менее похожей на работу сапера, и позволяет выбираться из трудных тупиков.

Во-первых, чтобы сделать выбор обратимым, надо принять саму идею обратимости выбора. Человечество медленно, но учится использовать преимущества такой обратимости. Например, при выборе супруга, профессии, места проживания и других важных параметров своей жизни — в прежние времена перед большинством людей такой выбор вообще не стоял, все было предрешено заранее; потом выбор стал делаться один раз на всю жизнь; и, наконец, в наше время многие люди могут сделать такой выбор в любой момент своей жизни.

Во-вторых, надо освоить откат вне времени. С момента совершения выбора мир может сильно измениться. Чтобы выбрать альтернативный вариант, необходимо вернуться в точку выбора, а для этого нужно полностью восстановить состояние мира в момент совершения выбора. Как правило, это действительно невозможно, так как многие из прошедших в мире изменений являются необратимыми. Но это и не нужно.

Путь истины предлагает принцип именования точек выбора для выполнения отката без восстановления состояния мира. Когда вы делаете выбор, вы даете ему название. Когда в мире вокруг вас происходят вызванные этим выбором изменения, вы связываете эти изменения с этим же названием. Если возникает необходимость вернуться и сделать другой выбор, то все, что надо для этого сделать, это запомнить, что все, связанное с названием предыдущего выбора, больше для вас неактуально. Не надо тратить время и силы на избавление от всего этого и восстановление исходного состояния. Просто если что-то из мира вдруг понадобится, и оно связано с уже неактуальным выбором — можно считать, что оно свободно от последствий этого выбора.

Наример, выбирая где жить, вы выбрали населенный пункт А. В соответствии с уровнем цен в этом населенном пункте вы определили для себя минимальную зарплату; в соответствии с уровнем зарплат выбрали профессию; в соответствии с профессией выбрали ВУЗ и т. д. Все это изменения в вашей жизни, связанные с именем А. Предположим теперь, что вы решили перебраться в Б., в котором цены на все гораздо ниже. Или просто решили поселиться в лесу и жить охотой, или провести себе в лес Интернет и работать удаленно. Это означает, что вы свободны от всего, связанного с именем А. Вы можете позволить себе меньшую зарплату и больше свободного времени; при желании вы можете поменять профессию на менее престижную и ниже оплачиваемую, но более увлекательную для вас — вы свободны.

Откат вне времени — это всегда освобождение от последствий неудачно сделанного выбора. Техника именования точек выбора позволяет сделать выбор более обратимым, поэтому не следует бояться ответвтвенности выбора — можно позволить себе выбирать спокойно и разумно. И пробовать, не боясь ошибиься. А если не получится — пробовать еще.

Может возникнуть вопрос — а как быть, если на то, чтобы убедиться в неправильности сделанного выбора, уходит слишком много времени? Да, бывает, что ошибки молодости осознаются только в старости, но даже это не препятствует обратимости выбора. Путь истины предлагает специальный принцип для таких ситуаций выбора. Название этого принципа лучше всего не переводить с английского: first fail principle. Суть же его в том, что если неизвестно, на каком пути нас ждет тупик, но можно оценить время и силы, которые придется затратить для того, чтобы убедиться, что это тупик, то лучше начать с того варианта, где этот тупик, если он окажется тупиком, будет обнаружен быстрее. Тогда если мы ошиблись, наша ошибка будет обнаружена раньше, и будет стоить нам меньше времени и сил, чем в любом другом случае.

Проиллюстрирую этот принцип на следующей модели. Предположим, что перед нами два лабиринта — большой и маленький. Известно, что в одном из них спрятано сокровище, но неизвестно в каком, и вероятность одинакова для обоих лабиринтов. С какого лабиринта начинать поиски? В соответствии с принципом first fail — с маленького. Если там сокровище, мы очень быстро его найдем, если же нет — мы потеряем на поиски пустом лабиринте не так много времени. А вот если бы мы начали с большого лабиринта, и при этом ошиблись — потраченное впустую время было бы гораздо больше, если, конечно, считать целью поиска сокровище, а не сам увлекательный процесс поиска.

Примеров из жизни можно привести великое множество. Например, если человек сомневается, вступать ли ему в брак, значит он (она) не знает, какой вариант точно ошибочен. Если он вступит в брак и пожалеет впоследствии об этом, то в ошибочности своего выбора он убедится все-таки достаточно быстро. Если же человек решит никогда не вступать в брак, то так и не узнает, правильный это выбор или нет. Жениться или выйти замуж — это как раз меньший лабиринт, и если есть сомнения, то возможно стоит хотя бы раз попробовать. Вот если человек точно решил для себя, что брак ему не нужен, тогда, конечно, пока лучше не надо. Важно лишь, чтобы любой из выбираемых и выбранных вариантов не воспринимался как необратимый.

Другие примеры приведите сами. Дочитав досюда, вы уже достаточно уверенно стоите на пути истины, и можете попробовать применить описанные принципы к вашей жизни. Или самостоятельно вывести остальные принципы выбора пути истины, их еще много. Например, локальная совместность, которая позволяет избегать многих тупиков, не заглядывая в них — из выбора исключаются альтернативы, противоречащие уже принятым решениям и другим существующим ограничениям. Или активная дилемма, которая до того, как выбор уже сделан, позволяет использовать общую для всех альтернатив информацию при принятии других решений. Я не хочу перегружать эту книгу слишком большим количеством принципов. Пусть ваши принципы выбора будут основаны на ваших собственных знаниях и опыте, главное, чтобы вы владели выбором, а не он вами. И делая выбор, и уже сделав его, вы — свободны.

Chapter 4. Измерение всего

— А в попугаях-то я гораздо длиннее!

Удав

Для того, чтобы правильно выбирать, правильно принимать решения, правильно оценивать последствия, надо уметь измерять и сравнивать результаты измерений. Однако мы знаем, что далеко не все можно измерить. Точнее, думаем, что знаем. Трудности возникают в том случае, если для измерения мы всегда пытаемся использовать одну и ту же жесткую, сильную шкалу. На самом деле существует несколько шкал измерений различной степени жесткости, и для любой ситуации может быть применена хотя бы одна из этих шкал. Важно лишь понимать возможности применяемой шкалы и не выходить за их пределы.

Сначала рассмотрим самую слабую шкалу измерений, которая называется номинальной. В этой шкале существует только два вида отношений между измеренными величинами — равно и не равно. По этой шкале может быть измерен любой признак, который у двух сравниваемых объектов может быть одинаковым или разным. Например, по этой шкале у человека могут быть измерены пол или национальность (как они записаны в паспорте и в переписи населения, не вдаваясь в биологические и этнографические изыски). Найдутся люди, убежденные в том, что между различными полами и национальностями можно ставить отношения больше или меньше, лучше или хуже и т. д., но эти люди не правы — хужесть или лучшесть людей определяется далеко не этими признаками. Не правы и люди, предлагающие ставить между разными полами знак равенства. Они не равны, они просто разные. Значения величин, измеренных по номинальной шкале, могут только совпадать или различаться, других отношений между ними быть не может.

Интересно, что для обозначения значений, измеренных по номинальной шкале, иногда используются числовые коды. Например телефонные номера очень похожи на числа, но это — номинальная шкала. Если у двух людей совпадают номера домашних телефонов, то эти люди живут вместе. Если не совпадают, то скорее всего отдельно. А вот если один номер больше другого, то это не дает никакой информации о сравниваемых людях. Точно так же незачем складывать их номера и делить пополам, чтобы вычислить средний номер.

Еще один аналогичный пример — с идентификаторами в базе данных. Предположим, чтобы не писать длинные слова в графе «национальность» мы ввели коды — 1 для русских, 2 для немцев, 3 для китайцев. Предположим в какой-то области проживает миллион русских, миллион китайцев и четыре немца. Так как коды национальностей похожи на числа, мы можем попытаться вычислить среднюю национальность в этой области — она получится равной 2, то есть средней национальностью в этой области являются немцы. Абсурдность этих примеров вызвана тем, что мы пытаемся работать с тем, что только похоже на числа, как с числами.

Рассмотрим теперь следующую по силе шкалу, которая называется шкалой порядка. Это тоже слабая шкала, к возможностям предыдущей шкалы в ней добавляются только отношения больше и меньше, однако в этой шкале еще нет равенства интервалов. По такой шкале измеряется уровень знаний в учебных заведениях. Например, при оценке по пятибалльной школьной системе получение тремя учениками оценок 3, 4 и 5 означает, что получивший 4 знает больше, чем получивший 3, а получивший 5 — больше, чем получивший 4. Но не означает, что на столько же больше.

Обратите внимание, что школьные оценки опять похожи на числа 3, 4 и 5. Однако для чисел верно, что 4-3 = 5-4, а, как уже было сказано, для школьных оценок это неверно. Поэтому оценки не являются числами — это только числовые коды, как в случае телефонных номеров и кодов национальностей. И вычисление среднего балла (сложить все оценки в школьном журнале и поделить на количество оценок) — операция не более оправданная, чем вычисление среднего телефонного номера или средней национальности. Однако на практике операции такого рода часто проделываются, бездумно и бессмысленно.

Строго говоря, сущестет еще промежуточная шкала между номинальной шкалой и шкалой порядка — шкала частичного порядка, в которой отношение больше или меньше применимо к некоторым, но не ко всем сравниваемым значениям. Например, должность в иерархии должностей организации. Один сотрудник может быть подчиненным другого, начальником другого, либо эти сотрудники могут просто работать в одной организации в разных должностях, не связанных отношением подчинения.

Перейдем к третьей шкале. Это уже достаточно сильная шкала равенства интервалов, то есть помимо статистических методов в ней уже частично работает арифметика, а значения величин могут быть измерены физическими приборами. Значения, измеренные по этой шкале, можно выражать числами, но на числовой шкале нет объективного нулевого значения, оно выбирается произвольно. Примерами таких шкал являются все кроме одной шкалы измерения температуры (вопрос на знание школьной программы — кроме какой?). Если рассматривать значения температуры, измеренные по Цельсию или Фаренгейту, то уже можно рассматривать среднюю температуру, однако нельзя говорить например, что сегодня в два раза холоднее чем вчера. Перейдите от одной шкалы к другой (с другим нулем) — и будет уже не в два раза (хотя по-прежнему холоднее)ы.

Наиболее распространенная из сильных шкал — относительная. В этой шкале с нулем все понятно. Например, ни у кого не возникает сомнений в том, что считать нулевой длиной или нулевой массой. По-разному может быть выбрана только единица — мерка, относительно которой измеряются все остальные величины. Например, если такой меркой выбран попугай, то длина удава равна 38 (в одноименном мультфильме). В целом выбор единицы в относительной шкале произволен и является результатом договоренности.

Самая сильная шкала — абсолютная. В ней фиксирован не только нуль, но и единица. По этой шкале измеряют количество некоторых объектов, количество раз, которое произошло некоторое событие и т. д. Например, число комнат в квартире. Этаж дома и номер подъезда. Количество детей у человека. Количество жен или мужей. В общем та величина, про которую измерить означает просто сосчитать количество раз чего-то, что либо есть, либо нет (хотя на вопрос «состоите ли вы в браке» возможен ответ «слегка»).

Таким образом, измерить можно практически все. А вот делать с результатами измерений можно только то, что позволяет шкала, по которой доспустимо измерять то, что вы собираетесь мерить. Но даже самая слабая шкала позволяет структурировать хаос, а следовательно делает вас сильнее и ближе к истине.

Михаил Величко

Послушные и безвольные

Видео http://poznavatelnoe.tv/velichko_poslushnie_bezvolnie

Часть из «Разговор о жизни 3»

Видео http://poznavatelnoe.tv/velichko_razgovor_03

Михаил Величко – кандидат экономических наук

Михаил Величко: И в языке есть поговорка, что «У животного побудка, у человека воля». То есть реальность такова, что если воли нет, то человека тоже нет. Есть индивид вида Homo sapiens, который пребывает либо при животном типе строя психики, либо запрограммирован, как автомат, и фактически является зомби.

А теперь давайте посмотрим на то, что происходит в большинстве наших семей. Чего родители хотят добиться от ребенка прежде всего?

Ответ: Послушания.

Михаил Величко: А если добились послушания, то что? Воли нет. Потому что воля формируется тогда, когда ребёнок проявляет свою инициативу и хочет чего-то достичь. Да, его инициатива может быть направлена не на то, на что хотелось бы родителям. Но тут надо помогать ребёнку расти, и заботиться о том, чтобы его инициатива была благой. Тем более, что в раннем детстве вот совесть и стыд ещё не затюканы, не вытеснены и ребёнок эти вещи может различать. Он не может этого интеллектуально осмыслить, потому что интеллект ещё не развит в должной мере, но, тем не менее, что добро, что зло — интуитивно дети очень чётко определяют. Поэтому если ребёнок проявляет инициативу, то обязанность взрослых — соучаствовать в этой инициативе, придавая ей правильную направленность. А если ребёнок проявляет инициативу и сталкивается с затюкиванием, то будут проблемы.

Например, ребёнок, девочка, в возрасте 3-х лет после того, как родители поклеили новые обои в гостиной, решила, что обои недостаточно красивые и их надо разукрасить. Берутся цветные карандаши – обои разукрашены. Приходят родители с работы – получает ребёнок фитиль. 16 лет девушка, воспоминание осталось, но помнится то, что её незаслуженно и несправедливо наказали, её обидели тогда, когда она хотела сделать как лучше. То есть, если вы сталкиваетесь с тем, что ребёнок считает, что обои некрасивые и их надо разукрасить, то надо взять краски и вместе с ребёнком разукрасить обои. Может быть, заранее для этого одну из стен следует поклеить белым ватманом для того, чтобы было, где расходиться и разгуляться фантазии.

А теперь давайте посмотрим, что получается, когда добились послушания от ребёнка. Ребёнок вырос, пошли половые инстинкты и инстинкты стадно-стайного поведения. Подростковая преступность в большинстве своём, как? Собрались детишки, сила есть – ума не надо. Энергии через край. Рядом барышни. Перед барышнями надо повыпендриваться. Барышни ещё подзуживают, поскольку, кто круче, тот и лучше. Инстинкты стадно-стайного поведения заработали, и на выходе преступление, тяжёлое, которого никто не хотел, но которое, тем не менее, совершилось. Почему? Потому что воли нет, инстинкты властвуют, сформировался коллективный эгрегор: в нём есть какая-то алгоритмика, есть какая-то целесообразность взаимодействия с окружающим миром этой стаи, или стада. И пошло-поехало в автоматическом режиме: никто ничего не хотел, тяжёлое преступление есть. Кто виноват? Родители всех их. Потому что они в раннем детстве добились послушания и у подростков нет воли. Потому что воля человеческая, она действительно проявляется (по крайней мере, в той культуре, в которой мы живём, в нашу историческую эпоху) вовсе не в том, что человек гонит себя в качалку и качает там мышцы, или зубрит три иностранных языка, не видя света белого. Воля проявляется в том, что когда инстинкты требуют чего-то неуместного, или нормы культуры требуют чего-то неуместного, то человек способен сказать себе «цыц», и выйти из той программы, в которой он оказался.

А какие у нас есть неуместные нормы в культуре? Главным образом две: курево и выпивка. И пьют, как все, курят, как все, потому что, быть белой вороной в коллективе, где пьют и курят, как-то некомфортно. А поставить себя по отношению к этому коллективу так, что:

— «Я не пью и не курю, и на это имею право. А вы не можете, потому что вы подражаете тем, кого считаете взрослыми и крутыми» — это оказывается слабо, потому что воли нет.

Набор текста: Наталья Малыгина, Маргарита Надточиева

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv — образовательное интернет-телевидение

Поделитесь с Вашими друзьями:

Карл Шмитт

“ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО”

Понятие государства предполагает понятие политического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территориальной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства. Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. Государство по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается наиважнейшим (massgebend), а потому в противоположность многим мыслимым индивидуальным и коллективным статусам это просто статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба признака, входящие в это представление, – статус и народ — получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, т. е. политическому, и, если неправильно понимается сущность политического, они становятся непонятными.

Редко можно встретить ясное определение политического. По большей части слово это употребляется лишь негативным образом, в противоположность другим понятиям в таких антитезах, как «политика и хозяйство», «политика и мораль», «политика и право», а в праве это опять-таки антитеза «политика и гражданское право» и т. д. Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое чем-то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен.

В специальной юридической литературе имеется много такого рода описаний политического, которые, однако, коль скоро они не имеют политически-полемического смысла, могут быть поняты, лишь исходя из практически-технического интереса в юридическом или административном разрешении единичных случаев. Такого рода определения, отвечающие потребностям правовой практики, ищут в сущности лишь практическое средство для отграничения различных фактических обстоятельств, выступающих внутри государства в его правовой практике, но целью этих определений не является общая дефиниция политического как такового. Поэтому они обходятся отсылками к государству или государственному, пока государство и государственные учреждения могут приниматься за нечто само собой разумеющееся и прочное. Понятны, а постольку и научно оправданны также и те общие определения понятия политического, которые не содержат в себе ничего, кроме отсылки¹ к «государству», покуда государство действительно есть четкая, однозначно определенная величина и противостоит негосударственным и именно потому «неполитическим» группам и «неполитическим» вопросам, т. е. пока государство обладает монополией на политическое.

Напротив, приравнивание «государственного к политическому» становится неправильным и начинает вводить в заблуждение, чем больше государство и общество начинают пронизывать друг друга; все вопросы, прежде бывшие государственными, становятся общественными, и наоборот: все дела, прежде бывшие «лишь» общественными, становятся государственными, как это необходимым образом происходит при демократически организованном общественном устройстве (Gemeinwesen). Тогда области, прежде «нейтральные» — религия, культура, образование, хозяйство, – перестают быть «нейтральными» (в смысле негосударственными и неполитическими). В качестве полемического контрпонятия против таких нейтрализации и деполитизации важных предметных областей выступает тотальное государство тождественности государства и общества, не безучастное ни к какой предметной области, потенциально всякую предметную область захватывающее. Вследствие этого в нем все, по меньшей мере возможным образом, политично, и отсылка к государству более не в состоянии обосновать специфический различительный признак «политического».

Определить понятие политического можно, лишь обнаружив и установив специфически политические категории. Ведь политическое имеет свои собственные критерии, начинающие своеобразно действовать в противоположность различным, относительно самостоятельным предметным областям человеческого мышления и действования, в особенности в противоположность моральному, эстетическому, экономическому. Поэтому политическое должно заключаться в собственных последних различениях, к которым может быть сведено все в специфическом смысле политическое действование. Согласимся, что в области морального последние различения суть «доброе» и «злое»; в эстетическом — «прекрасное» и «безобразное»; в экономическом — «полезное» и «вредное» или, например, «рентабельное» и «нерентабельное». Вопрос тогда состоит в том, имеется ли также особое иным различениям, правда, не однородное и не аналогичное, но от них все-таки независимое, самостоятельное и как таковое уже очевидное различение, как простой критерий политического, и в чем оно состоит.

Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага. Оно дает определение понятия через критерий, а не через исчерпывающую дефиницию или сообщение его содержания. Поскольку это различение невыводимо из иных критериев, такое различение применительно к политическому аналогично относительно самостоятельным критериям других противоположностей: доброму и злому в моральном, прекрасному и безобразному в эстетическом и т. д. Во всяком случае оно самостоятельно не в том смысле, что здесь есть подлинно новая предметная область, но в том, что его нельзя ни обосновать посредством какой-либо одной из иных указанных противоположностей или же ряда их, ни свести к ним. Если противоположность доброго и злого просто, без дальнейших оговорок не тождественна противоположности прекрасного и безобразного или полезного и вредного и ее непозволительно непосредственно редуцировать к таковым, то тем более непозволительно спутывать или смешивать с одной из этих противоположностей противоположность друга и врага. Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой², и для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чуждое, так что в экстремальном случае возможны конфликты с ним, которые не могут быть разрешены ни предпринятым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором «непричастного» и потому «беспристрастного» третьего³.

Возможность правильного познания и понимания, а тем самым и полномочное участие в обсуждении и произнесении суждения даются здесь именно и только экзистенциальным участием и причастностью. Экстремальный конфликтный случай могут уладить между собой лишь сами участники; лишь самостоятельно может каждый из них решить, означает ли в данном конкретном случае инобытие чужого отрицание его собственного рода существования, и потому оно [инобытие чужого] отражается или побеждается, дабы сохранен был свой собственный, бытийственный род жизни. В психологической реальности легко напрашивается трактовка врага как злого и безобразного, ибо всякое различение и разделение на группы, а более всего, конечно, политическое как самое сильное и самое интенсивное из них привлекает для поддержки все пригодные для этого различения. Это ничего не меняет в самостоятельности таких противоположностей. А отсюда следует и обратное: морально злое, эстетически безобразное или экономически вредное от этого еще не оказываются врагом; морально доброе, эстетически прекрасное и экономически полезное еще не становятся другом в специфическом, т. е. политическом, смысле слова. Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляются уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как «друг — враг», от других различений и понимать ее как нечто самостоятельное.

Понятия «друг» и «враг» следует брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы; к ним не должны подмешиваться, их не должны ослаблять экономические, моральные и иные представления, и менее всего следует понимать их психологически, в частно-индивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций. «Друг» и «враг» — противоположности не нормативные и не «чисто духовные». Либерализм, для которого типична дилемма «дух — экономика» (более подробно рассмотренная ниже в разделе восьмом), попытался растворить врага со стороны торгово-деловой в конкуренте, а со стороны духовной в дискутирующем оппоненте. Конечно, в сфере экономического врагов нет, а есть лишь конкуренты; в мире, полностью морализованном и этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет, усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том, что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или есть надежда, что однажды это различение исчезнет с лица земли; а также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше нет, – все это здесь во внимание не принимается. Здесь речь идет не о фикциях и нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разделять эти надежды и воспитательные устремления; то, что народы группируются по противоположности «друг — враг», что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, – это разумным образом отрицать невозможно.

Итак, враг не конкурент и не противник в общем смысле. Враг также и не частный противник, ненавидимый в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т. е. по реальной возможности, – это только борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо все, что соотнесено с такой совокупностью людей, в особенности с целым народом, становится поэтому публичным. Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить «врага своего», т. е. своего противника.

Политическая противоположность — это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг — враг». Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принимает для себя решение о друге и враге, наряду с первичными политическими решениями и под защитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о «политическом». Сначала это происходит при помощи рассмотренного в разделе 1 отождествления политического с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например, противопоставление «государственно-политической» позиции партийно-политической или же возможность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, социальной политике и т. д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститутивны противоположность и антагонизм внутри государства (разумеется, релятивированные существованием государства как охватывающего все противоположности политического единства). Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до паразитарности и карикатурности виды «политики», в которых от изначального разделения на группы «друг — враг» остается уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий свое выражение во всякого рода тактике и практике, конкуренции и интригах и характеризующий как «политику» самые диковинные гешефты и манипуляции. Но то, что отсылка к конкретной противоположности содержит в себе существо политических отношений, выражено в обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание «серьезного оборота дел»⁴.

Повседневным образом это позволяют видеть два легко фиксируемых феномена. Во-первых, все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл; они предполагают конкретную противоположность, привязаны к конкретной ситуации, последнее следствие которой есть (находящее выражение в войне или революции) разделение на группы «друг — враг», и они становятся пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие слова, как «государство», «республика», «общество», «класс» и, далее, «суверенитет», «правовое государство», «абсолютизм», «диктатура», «план», «нейтральное государство» или «тотальное государство» и т. д., непонятны, если неизвестно кто in konkreto должен быть поражен, побежден, подвергнут отрицанию и опровергнут посредством именно такого слова. Преимущественно полемический характер имеет и употребление в речи самого слова «политический», все равно, выставляют ли противника в качестве «неполитического»⁵ (т. е. того, кто оторван от жизни, упускает конкретное) или же, напротив, стремятся дисквалифицировать его, донести на него как на «политического», чтобы возвыситься над ним в своей «неполитичности («неполитическое» здесь имеет смысл чисто делового, чисто научного, чисто морального, чисто юридического, чисто эстетического, чисто экономического или сходных оснований полемической чистоты). Во-вторых, способ выражения, бытующий в актуальной внутригосударственной полемике, часто отождествляет ныне «политическое» с «партийно-политическим»; неизбежная «необъективность» всех политических решений, являющаяся лишь отражением имманентного всякому политическому поведению различения «друг — враг», находит затем выражение в том, как убоги формы, как узки горизонты партийной политики, когда речь идет о замещении должностей, о прибыльных местечках; вырастающее отсюда требование «деполитизации» означает лишь преодоление партийно-политического и т. д. Приравнивание политического к партийно-политическому возможно, если теряет силу идея охватывающего, релятивирующего все внутриполитические партии и их противоположности политического единства («государства»), и вследствие этого внутригосударственные противоположности обретают большую интенсивность, чем общая внешнеполитическая противоположность другому государству. Если партийно-политические противоположности внутри государства без остатка исчерпывают собой противоположности политические, то тем самым достигается высший предел «внутриполитического» ряда, т. е. внутригосударственное, а не внегосударственное разделение на группы «друг — враг» имеет решающее значение для вооруженного противостояния. Реальная возможность борьбы, которая должна всегда наличествовать, дабы речь могла вестись о политике, при такого рода «примате внутренней политики» относится, следовательно, уже не к войне между организованными единствами народов (государствами или империями), но к войне гражданской.

Ибо понятие «враг» предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы. Тут надо отрешиться от всех случайных, подверженных историческому развитию изменений в технике ведения войны и изготовления оружия. Война есть вооруженная борьба между организованными политическими единствами, гражданская война — вооруженная борьба внутри некоторого (становящегося, однако, в силу этого проблематическим) организованного единства. Существенно в понятии оружия то, что речь идет о средстве физического убийства людей. Так же, как и слово «враг», слово «борьба» следует здесь понимать в смысле бытийственной изначальности. Оно означает не конкуренцию, не чисто духовную борьбу-дискуссию, не символическое борение, некоторым образом всегда совершаемое каждым человеком, ибо ведь и вся человеческая жизнь есть борьба и всякий человек — борец. Понятия «друг», «враг» и «борьба» свой реальный смысл получают благодаря тому, что они в особенности соотнесены и сохраняют особую связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть только крайняя реализация вражды. Ей не нужно быть чем-то повседневным, чем-то нормальным, но ее и не надо воспринимать как нечто идеальное или желательное, а скорее, она должна оставаться в наличии как реальная возможность, покуда смысл имеет понятие врага.

Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно политическое бытие (Dasein) — это не что иное, как кровавая война, а всякое политическое действие — это действие военное и боевое, словно бы всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого иного народа поставлен перед альтернативой «друг или враг», а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны. Даваемая здесь дефиниция политического не является ни белли-цистской (от латинского bellum — война), или милитаристской, ни империалистической, ни пацифистской. Она не является и попыткой выставить в качестве социального идеала победоносную войну или удачную революцию, ибо ни война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное.

Поэтому «друг — враг» как критерий различения тоже отнюдь не означает, что определенный народ вечно должен быть другом или врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие нейтральности, как и всякое политическое понятие, тоже, в конечном счете, предполагает реальную возможность разделения на группы «друг — враг», а если бы на земле оставался только нейтралитет, то тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как таковому, равно как и всякой политике, в т. ч. и политике по избежанию войны, которая кончается, как только реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай или нет.

Исключительность этого случая не отрицает его определяющего характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей мощи, насколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и сегодня — «серьезный оборот дел». Можно сказать, что здесь, как и в других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной борьбе сказываются крайние последствия политического разделения на группы друзей и врагов. От этой чрезвычайной возможности жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.

Мир, в котором была бы полностью устранена и исчезла бы возможность такой борьбы, окончательно умиротворенный земной шар, стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого миром без политики. В нем, быть может, имелись бы множество весьма интересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проливать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия «политическое» тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен «политическое» можно понять лишь через отнесение к реальной возможности разделения на группы друзей и врагов, все равно, что отсюда следует для религиозной, моральной, эстетической, экономической оценки политического.

Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в основе всякого политического представления возможность этого различения друга и врага и потому имеет смысл лишь до тех пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей мере реально возможно в человечестве. Напротив, война, которую ведут по «чисто» религиозным, «чисто» моральным, «чисто» юридическим или «чисто» экономическим мотивам, была бы противна смыслу. Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невозможно вывести разделение по группам друзей и врагов, а потому и какую-либо войну тоже. Войне не нужно быть ни чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным; ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усиливаются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или экономической, она является противоположностью политической. Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как действительность или же его нет, независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.

Ничто не может избежать неумолимых следствий политического. Если бы враждебность пацифистов войне стала столь сильна, что смогла бы вовлечь их в войну против непацифистов, в некую войну против войны, то тем самым было бы доказано, что она имеет действительно политическую силу, ибо крепка настолько, чтобы группировать людей как друзей и врагов. Если воля воспрепятствовать войне столь сильна, что ей не страшна больше сама война, то, значит, она стала именно политическим мотивом, т. е. она утверждает, пусть даже лишь как вероятную возможность, войну и даже смысл войны. В настоящее время это кажется самым перспективным способом оправдания войны. Война тогда разыгрывается в форме «последней окончательной войны человечества». Такие войны — это войны по необходимости, особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они, выходя за пределы политического, должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подлежащим водворению обратно в свои пределы врагом. Но в возможности таких войн особенно явственно сказывается то, что сегодня война как возможность еще вполне реальна, а только об этом и идет речь при различении друга и врага и познании политического.

Всякая противоположность — религиозная, моральная, экономическая или этническая — превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в определяемом этой реальной возможностью поведении, в ясном познании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага. Религиозное сообщество, которое как таковое ведет войны, будь то против членов другого религиозного сообщества, будь то иные, есть — помимо того, что оно является сообществом религиозным — некое политическое единство. Оно является политической величиной даже тогда, когда лишь в негативном смысле имеет возможность влиять на этот чрезвычайно важный процесс, когда в состоянии препятствовать войнам путем запрета для своих членов, т. е. решающим образом отрицать качества врага за противником. То же самое относится к базирующемуся на экономическом фундаменте объединению людей, например промышленному концерну или профсоюзу. Так же и «класс» в марксистском смысле слова перестает быть чем-то чисто экономическим и становится величиной политической, если достигает этой критической точки, т. е. принимает всерьез классовую «борьбу», рассматривает классового противника как действительного врага и борется против него, будь то, как государство против государства, будь то внутри государства, в гражданской войне. Тогда действительная борьба необходимым образом разыгрывается уже не по экономическим законам, но наряду с методами борьбы в узком, техническом смысле имеет свою политическую необходимость и ориентацию, коалиции, компромиссы и т. д.

Если внутри некоего государства пролетариат добивается для себя политической власти, то возникает именно пролетарское государство, которое является политическим образованием в не меньшей мере, чем национальное государство, государство священников, торговцев или солдат, государство чиновников или какая-либо иная категория политического единства. Если по противоположности пролетариев и буржуа удается разделить на группы друзей и врагов все человечество в государствах пролетариев и государствах капиталистов, а все иные разделения на группы друзей и врагов тут исчезнут, то явит себя вся та реальность политического, какую обретают все эти первоначально якобы чисто экономические понятия. Если политической мощи класса или иной группы внутри некоторого народа хватает лишь на то, чтобы воспрепятствовать всякой войне, какую следовало бы вести вовне, но нет способности или воли самим взять государственную власть, самостоятельно различать друга и врага и в случае необходимости вести войну, тогда политическое единство разрушено.

Политическое может извлекать свою силу из различных сфер человеческой жизни, из религиозных, экономических, моральных и иных противоположностей; политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за собой разные соединения и разъединения. Реальное разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и имеет столь определяющее значение, что неполитическая противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отодвигает на задний план свои предшествующие критерии и мотивы: «чисто» религиозные, «чисто» хозяйственные, «чисто» культурные — и оказывается в подчинении у совершенно новых, своеобразных и, с точки зрения этого исходного пункта (т. е. «чисто» религиозного, «чисто» хозяйственного или иного), часто весьма непоследовательных и «иррациональных» условий и выводов отныне уже политической ситуации. Во всяком случае, группирование, ориентирующееся на серьезный оборот дел, является политическим всегда. И потому оно всегда есть наиважнейшее разделение людей на группы, а потому и политическое единство, если оно вообще наличествует, есть наиважнейшее «суверенное» единство в том смысле, что по самому понятию именно ему всегда необходимым образом должно принадлежать решение относительно самого важного случая, даже если он исключительный.

Здесь весьма уместно слово «суверенитет», равно как и слово «единство». Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования всякого человека, принадлежащего к некоему политическому единству, должна была бы определяться исходя из политического и, находиться под его командованием или же что некая централистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы экономически нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что принимают решение о серьезном обороте дел исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято вопреки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желательную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, однако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему решению назначать [bestimmen] войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет. Как бы то ни было, вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо либо является главенствующим для разделения на группы друзей или врагов единством и в этом (а не в каком-либо абсолютистском) смысле оказывается суверенным, либо же его вообще нет.

Государству как сущностно политическому единству принадлежит jus belli⁶, т. е. реальная возможность в некоем данном случае в силу собственного решения определить врага и бороться с врагом. Какими техническими средствами ведется борьба, какая существует организация войска, сколь велики виды на победу в войне, здесь безразлично, покуда политически единый народ готов бороться за свое существование и свою независимость, причем он в силу собственного решения определяет, в чем состоит его независимость и свобода. Развитие военной техники ведет, кажется, к тому, что остаются еще, может быть, лишь немногие государства, промышленная мощь которых позволяет им вести войну, в то время как малые и более слабые государства добровольно или вынужденно отказываются от jus belli, если им не удается посредством правильной политики заключения союзов сохранить свою самостоятельность. Это развитие отнюдь не доказывает, что война, государство и политика вообще закончились. Каждое из многочисленных изменений и переворотов в человеческой истории и развитии порождало новые формы и новые измерения политического разделения на группы, уничтожало существовавшие ранее политические образования, вызывало войны внешние и войны гражданские и то умножало, то уменьшало число организованных политических единств.

Государство как наиважнейшее политическое единство сконцентрировало у себя невероятные полномочия: возможность вести войну и тем самым открыто распоряжаться жизнью людей. Ибо jus belli содержит в себе такое полномочие; оно означает двойную возможность: возможность требовать от тех, кто принадлежит к собственному народу, готовности к смерти и готовности к убийству, и возможность убивать людей, стоящих на стороне врага. Но эффект, производимый нормальным государством, состоит, прежде всего, в том, чтобы ввести полное умиротворение внутри государства и принадлежащей ему территории, установить «спокойствие, безопасность и порядок» и тем самым создать нормальную ситуацию, являющуюся предпосылкой того, что правовые нормы вообще могут быть значимы, ибо всякая норма предполагает нормальную ситуацию и никакая норма не может быть значима в совершенно ненормальной применительно к ней ситуации.

В критических ситуациях эта необходимость внутригосударственного умиротворения ведет к тому, что государство как политическое единство совершенно самовластно, покуда оно существует, определяет и «внутреннего врага». Это в зависимости от поведения того, кто объявлен врагом, является знаком гражданской войны, т. е. разрушения государства как некоего в себе умиротворенного, территориально в себе замкнутого и непроницаемого для чужих, организованного политического единства. Через гражданскую войну решается затем дальнейшая судьба этого единства. К конституционному, гражданскому, правовому государству это относится в не меньшей степени, чем к любому другому государству, а пожалуй, даже считается тут еще более несомненным, несмотря на все ограничения, налагаемые конституционным законом на государство.

В экономически функционирующем обществе достаточно средств, чтобы выставить за пределы своего кругооборота и ненасильственным, «мирным» образом обезвредить побежденного, неудачника в экономической конкуренции или даже «нарушителя спокойствия», говоря конкретно, уморить его голодом, если он не подчиняется добровольно; в чисто культурной, или цивилизационной, общественной системе не будет недостатка в «социальных показаниях», чтобы избавить себя от нежелательных угроз или нежелательного прироста. Но никакая программа, никакой идеал, никакая норма и никакая целесообразность не присвоят права распоряжения физической жизнью других людей. Всерьез требовать от людей, чтобы они убивали людей и были готовы умирать, дабы процветали торговля и промышленность выживших или росла потребительская способность их внуков, – жестоко и безумно. Проклинать войну как человекоубийство, а затем требовать от людей, чтобы они вели войну и на войне убивали и давали себя убивать, чтобы «никогда снова не было войны», – это явный обман. Война, готовность борющихся людей к смерти, физическое убиение других людей, стоящих на стороне врага, – у всего этого нет никакого нормативного смысла, но только смысл экзистенциальный, и именно в реальности ситуации действительной борьбы против действительного врага, а не в каких-то идеалах, программах или совокупностях норм. Нет никакой рациональной цели, никакой сколь бы то ни было правильной нормы, никакой сколь бы то ни было образцовой программы, никакого сколь бы то ни было прекрасного социального идеала, никакой легитимности или легальности, которые бы могли оправдать, что люди за это взаимно убивают один другого.

Конструкции, содержащие требование справедливой войны, обычно служат опять-таки какой-либо политической цели. Требовать от образовавшего политическое единство народа, чтобы он вел войны лишь на справедливом основании, есть именно либо нечто само собой разумеющееся, если это значит, что война должна вестись только против действительного врага, либо же за этим скрывается политическое устремление подсунуть распоряжение jus belli в другие руки и найти такие нормы справедливости, о содержании и применении которых в отдельном случае будет судить не само государство, но некий иной, третий, который, таким образом, будет определять, кто есть враг. Покуда народ существует в сфере политического, он должен — хотя бы и только в крайнем случае (но о том, имеет ли место крайний случай, решает он сам, самостоятельно) — определять различение друга и врага. В этом состоит существо его политической экзистенции. Если у него больше нет способности или воли к этому различению, он прекращает политически существовать. Если он позволяет, чтобы кто-то чужой предписывал ему, кто есть его враг и против кого ему можно бороться, а против кого нет, он больше уже не является политически свободным народом и подчинен иной политической системе или же включен в нее. Смысл войны состоит не в том, что она ведется за идеалы или правовые нормы, но в том, что ведется она против действительного врага. Все замутнения этой категории «друг — враг» объясняются смешением с какими-либо абстракциями или нормами.

Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым в силу положения дел она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что лично у них врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов; такими заявлениями он в лучшем случае хочет сказать, что он желал бы выйти из той политической совокупности, к которой он принадлежит по своему тут-бытию, и отныне жить лишь как частное лицо. Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага. Таким образом мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем самым политическое господство; покровитель (Schutzherr) определяет затем врага в силу извечной взаимосвязи защиты (Schutz) и повиновения⁷.

Из категориального признака политического следует плюрализм мира государств. Политическое единство предполагает реальную возможность врага, а тем самым и другое, сосуществующее политическое единство. Поэтому на Земле, пока вообще существует государство, есть много государств и не может быть обнимающего всю Землю и все человечество мирового «государства». Политический мир — это не универсум, а плюриверсум.

Политическое единство по своему существу не может быть универсальным, охватывающим все человечество и весь мир единством. Если различные народы, религии, классы и другие группы обитающих на Земле людей окажутся в целом объединены таким образом, что борьба между ними станет немыслимой и невозможной, то и гражданская война внутри охватывающей всю Землю империи даже как нечто возможное никогда уже не будет фактически приниматься в расчет, т. е. различение друга и врага прекратится даже в смысле чистой эвентуальности, тогда будут лишь свободные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, беседы и т. д., но не будет ни политики, ни государства. Наступит ли, и если да, то когда, такое состояние на Земле и в человечестве, я не знаю. Но пока его нет. Предполагать его существующим было бы бесчестной фикцией. И весьма недолговечным заблуждением было бы мнение, что ныне (поскольку война между великими державами легко перерастает в мировую войну) окончание войны должно представлять собой мир во всем мире и тем самым идиллическое состояние полной и окончательной деполитизации.

Человечество как таковое не может вести никакой войны, ибо у него нет никакого врага, по меньшей мере на этой планете. Понятие «человечество» исключает понятие «враг», ибо и враг не перестает быть человечеством, и тут нет никакого специфического различения. То, что войны ведутся во имя человечества, не есть опровержение этой простой истины, но имеет лишь особенно ярко выраженный политический смысл. Если государство во имя человечества борется со своим политическим врагом, то это не война человечества, но война, для которой определенное государство пытается в противоположность своему военному противнику оккупировать универсальное понятие, чтобы идентифицировать себя с ним (за счет противника), подобно тому как можно злоупотребить понятиями «мир», «справедливость», «прогресс», «цивилизация», чтобы истребовать их для себя и отказать в них врагу. «Человечество» — особенно пригодный идеологический инструмент империалистических экспансий, и в своей этически-гуманитарной форме это специфическое средство экономического империализма.

Напрашивается, однако, вопрос, каким людям достанется та чудовищная власть, которая сопряжена со всемирной хозяйственной и технической централизацией. Ответить на него можно оптимистическими или пессимистическими предположениями, которые в конечном счете сводятся к некоторому антропологическому исповеданию веры.

Все теории государства и политические идеи можно испытать в отношении их антропологии и затем подразделить в зависимости от того, предполагается ли в них, сознательно или бессознательно, «по природе злой» или «по природе добрый» человек. Различение имеет совершенно обобщенный характер, его не надо брать в специальном моральном или этическом смысле. Решающим здесь является проблематическое или непроблематическое понимание человека как предпосылки всех дальнейших политических расчетов, ответ на вопрос, является ли человек существом «опасным» или безопасным, рискованным или безвредным, нерискованным.

Что к этим формулам можно свести в особенности противоположность так называемых авторитарных и анархистских теорий, это я показывал неоднократно. Часть теорий и конструкций, которые таким образом предполагают, что человек «хорош», либеральны и полемическим образом направлены против вмешательства государства, не будучи в собственном смысле слова анархическими. Когда речь идет об открытом анархизме, то уже совершенно ясно, насколько тесно связана вера в «естественную доброту» с радикальным отрицанием государства, одно следует из другого и взаимно подкрепляется. Напротив, для либерала доброта человека не более чем аргумент, с помощью которого государство ставится на службу «обществу»; таким образом, это означает только, что «общество» имеет свой порядок в себе самом, а государство есть лишь его недоверчиво контролируемый, скованный жестко определенными границами подданный. Враждебный государству радикализм возрастает в той же мере, в какой растет вера в радикальное добро человеческой природы. Буржуазный либерализм никогда не был радикален в политическом смысле. Но, само собой разумеется, что его отрицание государства и политического, его нейтрализации, деполитизации и декларации свободы равным образом имеют политический смысл и в определенной ситуации полемически направляются против определенного государства и его политической власти. Только это, собственно, не теория государства и не политическая идея. Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не обнаружил никакой позитивной теории государства и никакой собственной государственной реформы, но только попытался связать политическое исходя из этического и подчинить его экономическому; он создал учение о разделении и взаимном уравновешении «властей», т. е. систему помех и контроля государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как политический конструктивный принцип.

Соответственно сохраняет свою силу то примечательное и весьма беспокоящее многих утверждение, что во всех политических теориях предполагается, что человек — «злое» существо, т. е. он никоим образом не рассматривается как непроблематический, но считается «опасным» и динамичным.

Поскольку же сфера политического, в конечном счете, определяется возможностью врага, то и политические представления не могут с успехом брать за исходный пункт антропологический «оптимизм». Иначе вместе с возможностью врага они бы отрицали и всякие специфически политические следствия.

Либерализмом последнего столетия все политические представления были своеобразно и систематически изменены и денатурированы. В качестве исторической реальности либерализм столь же мало избег политического, как и любое значительное историческое движение, и даже его нейтрализация и деполитизация, касающаяся образования, хозяйства и т. д., имеют политический смысл. Либералы всех стран вели политику, как и другие люди, и вступали в коалиции также и с нелиберальными элементами и идеями, оказываясь национал-либералами, социал-либералами, свободно-консервативными, либеральными католиками и т. д. В особенности же они связали себя с совершенно нелиберальными, по существу своему политическими и даже ведущими к тотальному государству силами демократии. Вопрос, однако, состоит в том, можно ли из чистого и последовательного понятия индивидуалистического либерализма получить специфически политическую идею. На это следует ответить: нет. Ибо отрицание политического, которое содержится во всяком последовательном индивидуализме, может быть, и приводит к политической практике недоверия всем мыслимым политическим силам и формам государства, но никогда не дает подлинно позитивной теории государства и политики. И вследствие этого имеется либеральная политика как полемическая противоположность государственным, церковным или иным ограничениям индивидуальной свободы, торговая политика, церковная и школьная политика, культурная политика, но нет просто либеральной политики, а всегда лишь либеральная критика политики.

Что хозяйственные противоположности стали политическими и, что могло возникнуть понятие «хозяйственная властная позиция», только показывает, что точка политического может быть достигнута исходя из хозяйства, как и всякой предметной области. Экономически фундированный империализм, конечно, попытается ввести на Земле такое состояние, в котором он сможет беспрепятственно применять свои хозяйственные средства власти: эмбарго на кредиты, эмбарго на сырье, разрушение чужой валюты и т. д. — и сможет обходиться этими средствами. Он будет считать «внеэкономическим насилием», если народ или иная группа людей попытается избежать действия этих «мирных» методов. Наконец, в его распоряжении еще имеются технические средства для насильственного физического убиения — технически совершенное современное оружие, которое с применением капитала и интеллекта делается столь неслыханно пригодным, чтобы в случае необходимости его действительно можно было использовать. Для приложения таких средств образуется, конечно, новый, по существу своему пацифистский словарь, которому больше неизвестна война, но ведомы лишь экзекуции, санкции, карательные экспедиции, умиротворение, защита договоров, международная полиция, мероприятия по обеспечению мира. Противник больше не зовется врагом, но вместо этого он оказывается нарушителем мира и как таковой объявляется hors-la-loi и hors l»humanite⁸; война, ведущаяся для сохранения или расширения экономических властных позиций, должна быть усилиями пропаганды сделана «крестовым походом» и «последней войной человечества». Этого требует полярность этики и экономики. В ней, конечно, обнаруживается удивительная систематичность и последовательность, но и эта система, мнимо неполитическая и якобы даже антиполитическая, либо служит существующему разделению на группы друзей и врагов, либо же ведет к новому и потому неспособна избежать политического как своего неминуемого следствия.

Примечания

¹ В оригинале более строгая юридическая формула: отсылка к последующему и отсылка к предшествующему (Weiter-und RSckverweisung).

² Здесь обыгрывается важнейшее для социологии понятие «чужак», разработанное, в частности, Г. Зиммелем.

³ Это тоже выпад против Зиммеля, в социологии конфликта которого особенно подчеркивается роль «третьего», впрочем, не только беспристрастного судьи, но и tertius gaudens («третьего радующегося»), который извлекает выгоду из распри двух соперников.

⁴ Ernstfall, т. е. «серьезный случай», означает, по словоупотреблению, как правило, именно случай войны, значительную угрозу.

⁵ По-русски мы в таких случаях сказали бы, что такой-то, к сожалению, «не политик».

⁶ Jus belli [as pacis] — право войны [и мира] (лат.).

⁷ Это классическая формула Гоббса, к которой неоднократно обращался Шмитт: «Трактат этот […] не имеет другой цели, как лишь показать людям воочию взаимоотношение между защитой и повиновением, ненарушимого соблюдения которого требуют состояние человеческой природы и божественные законы (естественные и положительные)». (Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского.- М., 1936. С. 495).

⁸ вне закона и вне человечности (фр.).