Культура в культуре

Идентичность — это образ (образы) я, отвечающий надличностному сценарию, определенному в миссии. При этом ложным было бы считать, что только человек выбирает миссию (нас приучили к этому еще в средней школе, а в высшей школе эта мифологема была закреплена в сознании благодаря соответствующей традиции философствования, сочетающей в себе диалектический материализм, экзистенциализм и ряд других течений, которые говорят о «выборе жизненного пути», или миссии). Выбирать миссию — это абсурд из области американской кинематографии, так как миссия задается надличностным и конституирует идентичность. Все, что может выбрать носитель идентичности — это образ, в котором он мог бы находиться в миссии. Миссия является является скорее продуктом имплементации соответствующего сценария в процессах инкультурации-социализации. И мы, разумеется, не исключаем полностью естественное сопротивление человека этому процессу при попытке навязать ему неимманентную миссию, которая не соответствует индивидуальной и социетальной психике. Понятно, что защитной реакцией на такое навязывание человеку или обществу определенной искусственной миссии становится имитация, или симуляция, которая позволяет нейтрализовать социализационное/инкультурационное насилие и сорвать планы субъекта воздействия по формированию зависимости / прирученности социальности¹

По мере своего духовного роста и освобождения от гипноза конкретно данной социальной действительности (их множеств) человек начинает осознавать искусственность социально-смоделированных миссий², которые вполне предсказуемо заложены в нормативные социотипы. Ясно то, что идентичность, как и аттрактор, и миссия, может быть целостной, диффузной или расщепленной (при попытке совместить в себе два и более образов я, которые оказываются разнородными но не интегрированными). При этом структура идентичности имеет иерархическое строение, которую можно представить себе в виде кругов различной размерности (радиуса).

Внешний (самый большой) радиус является семейной идентичностью, радиус чуть меньшей размерности — гендерной), еще меньше — профессиональной, еще меньше — социально-политической, еще меньше — этнической, далее — рассово-антропологической и самой наименьшей (но не в аспекте влиятельности на все прочие идентичности) — религиозной. При этом уровни идентичности, находящиеся ближе к центру, задают и определяют частичные признаки, присущие кругам большего радиуса (то есть, подчиненным идентичностям).

Религия задает расово-антропологическую идентичность, рассово-антропологическая — этническую, этническая — социально-политическую, социально-политическая — профессиональную, профессиональная — семейную и гендерную. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что расовая и этническая идентичность стоят ближе всего к миссии, поскольку образы земли и крови являются, по сути, системообразующими детерминантами конституирования культурной и социальной системы, социетальной и индивидуальной психики, тела и телесности во всех их проявлениях. При этом «выбор» (этот термин автор берет в скобки именно потому, что он, с позиции иерархического строения психики является эфемерным или иллюзорным) низших уровней идентичности задается высшими уровнями, а в конечном счете — аттрактором и миссией соответствующего сообщества. Автор, разумеется, не исключает выделения идентичностей по другому признаку (возрастному, половому), но их включенность в осевые идентичности подразумевает их вторичную (третичную) наполненность и, соответственно, созависимость.