Месяц: Февраль 2020

Исторические свидетельства, факты, документы христианства

Оглавление

Предисловие к английскому изданию

От издателей русского перевода

Несколько слов ко второму изданию

ЧАСТЬ I. МОЖНО ЛИ ВЕРИТЬ БИБЛИИ?

Глава 1. Уникальность Библии

Глава 2. Как создавалась Библия

Глава 3. Канон

Глава 4. Достоверность Библии

ЧАСТЬ II. ЕСЛИ НЕ СЫН БОЖИЙ, ТО КТО?

Глава 5. Иисус — историческая личность

Глава 6. Иисус — Сын Божий

Глава 7. Три варианта: Бог, обманщик или безумец?

Глава 8. Что было бы, если,

Глава 9. Ветхозаветные пророчества о Мессии, исполнившиеся в Иисусе из Назарета

Глава 10. Воскресение: обман или исторический факт?

ЧАСТЬ III. ВОЗДЕЙСТВИЕ БОГА НА ИСТОРИЮ И ЖИЗНЬ ОТДЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Южный федеральный университет

Педагогический институт

В настоящее время, в эпоху социальной, экономической и политической нестабильности проблема межкультурного взаимодействия является одной из самых важных в жизни современного общества. Культура является основой общественных отношений не только потому, что она передается от одного человека к другому в процессе политической социализации и контактов с представителями других культур, но также и потому, что формирует у людей чувство принадлежности к определенной общности, определяет их психологический портрет.

Это, возможно имеет отношение и к изучению проблемы образа мира. Тезис о «двойном содержании» любой модели культуры, о наличии в ней двух основных составляющих – образа мира и образа человека, детальное описание которых позволяет, в сущности, исчерпать всю ее конкретику, сегодня уже не является дискуссионным (2, с 40). Образ мира – предмет исследования многих наук заинтересованных в человекознании. На протяжении веков образ мира выстраивался, раскрывался и обсуждался мыслителями, философами, ученными с различных точек зрения. Подобные описания присутствуют во многих областях гуманитарного знания, отражая саму историю взглядов на природу человека.

Можно выделить несколько линий исследования образа мира в психологической науке, в рамках которых возможны взаимопереходы и «наложения» проблематики.

Первая линия связанна с исследованиями в области психологии познания. В этих работах образ понимается как ментальная репрезентация внешней реальности, исходный пункт и конечный результат любого познавательного акта, интегральный продукт активности всей системы познавательных процессов личности (Л.В.Барсалу, Р.Блейк, Д.Деннет, М.Купер, Р.Лайн, Р.Левин, У.Найссер, Ж.Пиаже, Л.Постман, Э.Френкель-Брунсвик, К.Хигби, А.Чейн, К.Шеннон, М.Шериф, а также А.Г.Асмолов, А.Н.Леонтьев, В.В.Петухов, С.Д.Смирнов и др.).

В качестве основных характеристик образа мира выделяются амодальность, целостность, многоуровневость, эмоционально-личностный смысл, вторичность по отношению к внешнему миру. Подчеркивается, что образ мира предшествует чувственным впечатлениям от воспринимаемого стимула. Построение образа внешней реальности предстает как актуализация, и затем уточнение, корректировка, обогащение первоначального (исходного) образа мира личности. При этом формирование внутренней репрезентации действительности происходит через активное действие субъекта.

В структуре образа мира выделяются два уровня: поверхностный – мир образов, чувственно оформленных представлений о мире, и ядерный – амодальная схема, целостно отражающая мир (образ или схема мира) (8).

Вторая линия касается исследований психологии сознания. Образ мира рассматривается как интегральная система значений, идеальный продукт процесса сознания, его составляющая часть наряду с чувственной тканью и личностным смыслом (Е.Ю.Артемьева, Г.А.Берулава, В.П.Зинченко, Г.А.Золотова, А.Ю.Козловская-Тельнова, Г.В.Колшанский, А.Н.Леонтьев, Ю.М.Лотман, В.В.Налимов, В.Ф.Петренко, В.И.Похилько, С.Л.Рубинштейн, В.П.Серкин, В.Н.Топоров, Т.В.Цивьян, А.Г.Шмелев, Е.С.Яковлева и др.). Формирование образа мира выступает как процесс трансформации чувственной ткани сознания в значения. Индивидуальная система значений и специфика отношений между ними определяют особенности индивидуального семантического пространства личности. В системе деятельностей в процессе усвоения культурного и индивидуального опыта формируется индивидуальный язык личности и ее языковая картина мира,

Образ мира предстает в качестве субъективной, пристрастной модели мира, включающей в себя рациональное и иррациональное, и может трактоваться как «фантом» мира, миф, а также универсальный и интегральный текст, представленный в нашем сознании сложной системой разнообразных смыслов (текст культуры).

Третья линия исследований относится к психологии личности. Образ мира предстает как субъективная интерпретация человеком реальности, позволяющая ему ориентироваться в действительности, а также как субъективное пространство личности, отражающее индивидуальный субъективно преобразованный и структурированный опыт человека в его реальных неповторимых связях и отношениях с окружающей действительностью (К.А.Абульханова-Славская, Б.Г.Ананьев, Л.И.Анциферова, Г.А.Берулава, Ф.Е.Василюк, В.Е.Клочко, А.К. Белоусова, Д.А.Леонтьев, А.В.Нарышкин, С.Л.Рубинштейн, Ю.К.Стрелков, и др.).

Образ мира формируется в системе деятельностей, в которую включена личность. В целом образ мира рассматривается как подсистема образа жизни. В качестве источников развития образа мира определяются практическая деятельность, коммуникация.

В становлении и развитии образа мира особая роль принадлежит социальному миру. Образ мира личности отражает тот конкретно-исторический, социально-культурный фон, на котором происходит становление и развитие личности. При построении образа социального мира большую роль играют принимаемые стереотипы, ценности, характеристики идентичности. Происходящие в мире перемены, трансформации реа­лий бытия человека содержательно изменяют наполнение структурных звеньев самосознания личности и модифи­цируют образ мира. В процессе общественных трансформаций могут возникать ситуации параллельного существования старых и новых образцов поведения и образов мира, кроме того, в различных социальных группах могут бытовать разные представления, ценности, стереотипы, различные образы мира. Кроме того, образ мира дифференцируется и принадлежностью к определенным социальным группам, этносам, когортам, профессиональным сообществам и т.д.

В рамках выше изложенного нам представилось интересным изучить особенности образа мира у представителей различных этнических групп.

В исследовании принимали участие представители разных этнических групп. Всего три группы русской, итальянской и французской культуры. Выборка по каждой группе составила 128 русских, 162 француза, 138 итальянца, как мужчин, так и женщин в возрасте от 20 до 65 лет. Испытуемые во всех трех группах принадлежали к разным социальным группам: студенты, предприниматели, работники социальной сферы обслуживания, а так же пенсионеры.

Для изучения образа мира у представителей различных национальностей мы использовали рисуночный тест «Картина мира» (6), в котором на основании особенностей изображения выделяется пять основных видов рисунка: планетарная картина мира, пейзажная картина мира, непосредственное окружение (обстановка вокруг себя), опосредованная или метафорическая картина мира, абстрактная или схематическая картина мира.

При обработке результатов исследования нами были использованы методы математической статистики: непараметрический х²-критерий.

После оценки рисуночного теста «Образ мира», мы установили следующее, что наибольший разброс вариантов рисунка прослеживается у русских: — 54 испытуемых изобразили пейзажную картину мира (42,19%), 32 испытуемых — опосредованную или метафорическую картину мира (25%), 24 испытуемых нарисовали – планетарную картину мира (18,75%), 16 испытуемых – непосредственное окружение (12,5%), 2 испытуемых изобразили абстрактную картину мира (1,56%).

Наименьший разброс вариантов рисунка наблюдался у французов: 104 испытуемых изобразили планетарную картину мира (64,2%), 34 испытуемых – пейзажную картину мира (21%), 14 испытуемых – опосредованную или метафорическую картину мира (8,6%), 6 испытуемых — непосредственное окружение (3,7%), 4 испытуемых – абстрактную картину мира (2,5%).

«Промежуточное» положение наблюдается у представителей итальянской национальности: 68 испытуемых изображали планетарную картину мира (49,2%), 44 испытуемых – пейзажную картину мира (31,9%), 20 испытуемых – непосредственное окружение (14,5%), 6 испытуемых – изобразили опосредованную или метафорическую картину мира (4,3%).

Это дало нам основания говорить о том, что у представителей русской этнической идентичности наблюдается более многообразный (наибольшее количество вариантов) образ мира по сравнению с представителями французской и итальянской этнической идентичности. Использование х² критерия для определения значимости различий в распределении выборки у представителей трех этнических групп показал, что только у представителей французской этнической идентичности при уровне значимости α= 0,01, планетарный тип образа мира статистически достоверно преобладает над остальными. Чего нет у итальянцев и у русских.

По мнению О.Ф. Потемкиной, преобладание «планетарной» картины мира это преобладание когнитивной картины мира. В представлении З.Д.Поповой и И.А.Стернина она представляет собой результат когниции (познания) действительности и выступает в виде совокупности упорядоченных знаний — «концептосферы», и таким образом когнитивная картина мира может быть определена как совокупность тех понятий и стереотипов, которые в восприятии и понимании мира задаются культурой (7. c. 4).

В завершении можно сделать следующие выводы:

1. 
   В изучении особенностей образа мира у представителей различных этнических группами было выявлено, что наименьший разброс вариантов рисунка наблюдался у французов, «промежуточное» положение наблюдается у представителей итальянской этнической идентичности, наименьший разброс вариантов рисунка наблюдался у французов, что дает нам основание говорить о том, что у представителей русской этнической идентичности наблюдается более многообразный (наибольшее количество вариантов) образ мира по сравнению с представителями французской и итальянской этнической идентичности.
   

2. 
   При расчете х²— критерия было установлено, что только у представителей французской этнической идентичности планетарный тип (когнитивный) образа мира статистически достоверно преобладает над остальными. Чего нет у итальянцев и у русских. Это говорит о том, что образ мира французов создается в результате прямого познания сознанием окружающей действительности при помощи органов чувств и абстрактного мышления. Такой образ мира системен и включает в себя как содержательное, концептуальное знание о действительности, так совокупность ментальных стереотипов, определяющих понимание и интерпретацию тех или иных явлений действительности [9].
   

Список литературы

1. 
   Андреева Г.М. Психология социального познания. М.,1997.- 239с.
   

2. 
   Белинская Е.П., Мир психологии №3, 1999, с .40-46.
   

3. 
   Клочко В.Е. Человек как психологическая система // Сибирский психологический журнал (Томск). 1996. выпуск 2, стр. 10-13.
   

4. 
   Леонтьев А.А. Деятельный ум (Деятельность. Знак. Личность.), М., Смысл, 2001.-380с.
   

5. 
   Нарышкин А.В. Строение образа мира человека и соотношение понятий «знак» — «символ» и «значение» — «смысл» // Вопросы психологии, 2005, №1. С.88-99.
   

6. 
   Потемкина О.Ф., Романова Е.С. Графические методы в психологической диагностике. — м.: Дидакт, 1992. — 256с.
   

7. 
   Попова З.Д., Стернин И.А. Когнитивная лингвистика. Из-во Восток-Запад, АСТ, 320с.
   

8. 
   Смирнов С.Д. Мир образов и образ мира //Вестн. МГУ. Сер. 14. Психология. 1981. №2.С. 15-29.
   

    Ортега также дает обобщенную картину эволюции техники, разделяя ее историю на три главных периода, напоминающие описанную выше классификацию данную Мэмфордом. Эти периоды следующие: а) техника, связанная с отдельными случаями; б) техника ремесленника; в) техника, создаваемая техниками и инженерами. Различие между этими тремя видами техники состоит в способе, открываемом и выбираемом человеком для реализации созданного им проекта того, кем он хотел бы стать, «делать себя». В первый период истории техники она – техника – может быть изобретена только случайно, по обстоятельствам. Во второй период некоторые достижения техники, изобретения осознаются как таковые, сохраняются и передаются от поколения к поколению ремесленниками, т.е. специальным классом общества. Однако и в этот период еще отсутствует сознательное изучение техники, то, что мы называем технологией. Техника является лишь мастерством и умением, но не наукой. И только в третий период, с развитием указанного аналитического способа мышления, исторически связанного с возникновением науки Нового времени появляется техника техников и инженеров, научная техника, «технология» в буквальном ее понимании.

    Открытие технических средств реализации той или иной цели само становится самоосознаваемым научным методом или техникой. В наше время, считает Ортега, человечество прежде всего обладает la tecnica, техникой в существенном смысле этого термина, т.е. технологией, и лишь затем — техникой в смысле технических устройств. Люди теперь хорошо знают, как реализовать любой проект, который они могли бы выбрать даже до того как они выберут тот или иной конкретный проект.

    Усовершенствование научной техники ведет, согласно Ортеге к возникновению уникальной современной проблемы: отмиранию и иссяканию способности человека воображать и желать — этого первичного и врожденного качества, ставящего на первое место объяснение того, как создаются человеческие идеалы. В прошлом в большинстве случаев люди осознавали, что есть вещи, которые они не в состоянии делать, т.е. они сознавали пределы своих умений. После того как человек желал и выбирал себе определенный проект, он должен был в течение многих лет тратить свою энергию на решение технических проблем, нужных для реализации этого проекта. В наши дни, имея в своем распоряжении общий метод создания технических средств для реализации любого запроектированного идеала, люди, кажется, утратили всякую способность желать ту или иную цель и стремиться к ней. Человек вложил в новую технику столько веры, что просто забыл: Быть техником и только техником означает способность быть всем, а следовательно, быть ничем. В руках одних лишь техников, т.е. личностей, лишенных способности воображения, техника «есть лишь пустая форма — подобно всем формализованным логикам; такая техника неспособна определять содержание и смысл жизни» [8, стр. 44]. Основывающийся на науке техник зависит от источника, с которым он не в состоянии справиться. Исходя из этих суждений, Ортега предсказывает, что Запад, по всей вероятности, будет вынужден обратиться к техникам Азии.

   

   

Мартин Хайдеггер: вопрос о технике

    Философию техники Хайдеггера не так легко выразить обобщенно, хотя она, несомненно, имеет схожие черты с философией техники Мэмфорда и, более углубленно, с воззрениями Ортеги-и-Гассета.

    Вместе с тем, взявшись за анализ хайдеггеровских суждений относительно техники, мы обязаны учесть два важных обстоятельства. Во-первых, Хайдеггер является, в известном смысле, философом сократических традиций: он, скорее, ставит вопросы, чем отвечает на них. Он полагает, что вопросы, головоломки, или проблемы, их выдвижение являются в большей степени истинным занятием философии, чем что-либо другое. И действительно, Хайдеггер относится крайне подозрительно ко всяким ответам и решениям. Во-вторых, наиболее часто встречающийся у Хайдеггера вопрос касается бытия.

    Три произведения Хайдеггера, название которых начинается со слов «Вопрос о …», называется «Вопрос о бытии» (1955), другое – «Вопрос о вещи» (1967) и третье – «Вопрос о технике» (1954) как бы подсказывают нам, что вопрос, касающийся техники, следовало бы рассматривать в его отношении вопросу о бытии и не в меньшей мере к вопросу, касающемуся вещи. Может быть даже так, что эти два вопроса, касающиеся вещи и техники, помогут нам пролить свет на наиболее фундаментальный вопрос, так или иначе связанный с бытием.

    Техника представляет собой проблему по меньшей мере в трех смыслах. Первый смысл касается сущности того, что мы называем техникой. Хайдеггер отвергает традиционные ответы, которые сводятся к тому, что техника является нейтральным средством в руках человека или человеческой активности. В противоположность инструментальному воззрению на технику как на нейтральное средство, Хайдеггер доказывает, что техника лишь часть истины или откровения, что, с одной стороны, современная техника является откровением, при котором человек использует природу, не нарушая ее естественного состояния, с другой – бросает ей вызов тем, что из природного материала производит тот или иной вид энергии и, не будучи зависимым от природы, накапливает и передает их.

    Для того чтобы охарактеризовать современную технику как «откровенную», обладающую особым характером «полагания», «вызова», Хайдеггер сопоставляет традиционную ветряную мельницу и электростанцию. Каждое из технических сооружений как бы обуздывает природную энергию и используется человеком для осуществления тех или иных своих целей. Однако ветряная мельница и мельница с водяным колесом находятся в таком отношении с природой, которое дает основание сравнивать их с произведениями искусства, утверждает Хайдеггер. Прежде всего, они, конечно, связаны определенным образом с землей, так как просто передают движение. Если нет ветра и не бежит вода, то движение прекращается. Кроме того, именно как определенные структуры эти сооружения в целом приспосабливаются к ландшафту, интенсифицируя и углубляя его характерные черты.

    Работающая на каменном угле электростанция, наоборот, вырабатывает базовые формы физической энергии и затем накапливает их в чувственно не воспринимаемой форме. Электростанция не передает никакого движения. Она преобразовывает или высвобождает движение и затем трансформирует его. Однако современная техника идет по новому пути использования земных ресурсов – она экстрагирует накопленную энергию в виде каменного угля, затем преобразовывает его в электрическую энергию, которая, в свою очередь, может быть накоплена, а затем использована для дальнейшего распределения по человеческим потребностям или применена по воле человека. «Высвобождение, преобразование, накопление, распределение и коммутирование (переключение) – таковы пути технических открытий» [4, стр. 131], характерные для современного развития техники. Более того, какая-нибудь электростанция редко вписывается в естественный ландшафт или дополняет его. Огромные дамбы пересекают каньоны и пороги больших рек. Атомные электростанции не только загрязняют окружающую среду выделяемыми ими теплом и радиацией. Их строительство вызвано нуждами городов, а внешне их очертания зависят только от научных и математических расчетов, поэтому все они похожи друг на друга и в таком виде как бы накладываются на любой ландшафт независимо от его характера.

    Это одна из последних реальностей технического прогресса, связывающая вопрос о технике с вопросом о вещи. Хайдеггер пытается показать, что технологические процессы, в отличие от традиционной техники, никогда не создают вещей в строгом смысле этого слова. На место уникальной вещи наподобие изготовленного гончаром глиняного горшка современная техника порождает мир, который Хайдеггер называет Bestand («резервы на длительное время», «запасы») – объекты, готовые для продажи. Мир современных артефактов всегда готов и пригоден для всяческого манипулирования, употребления или выбрасывания. И причина этого вовсе не в массовом производстве, а зависит от характера тех вещей, которые появляются в результате массового производства. Этот Bestand состоит из предметов, которые за рамками человеческих потребностей не представляют никакой ценности. Примером являются предметы, изготовленные из пластмасс, форма которых полностью зависит от человеческих решений относительно того, для чего они должны быть использованы или как они должны быть декорированы и упакованы.

    Это связывается с тем, что говорил Хайдеггер об отношении, сложившемся между современной наукой и техникой. Современная наука, по Хайдеггеру, характеризуется посредством объектификации (опредмечивания) естественной окружающей среды в описании мира в математических терминах, при котором неизбежно игнорируется сам земной характер мира, его естественность, и это создает возможность производства предметов, объектов без подлинной индивидуальности и вещности. И Хайдеггер утверждает, что вместо того, чтобы рассматривать технику в качестве прикладной науки, точнее было бы рассматривать науку как теоретическую технику.

    Именно при таком положении дел Хайдеггер поднимает вопрос о технике во втором его аспекте: кто или что является причиной технического открытия мира как чистого объекта? По его мнению, «за спиной» или на «изнанке» современной техники в качестве способности открытия стоит нечто, что полагает мир и бросает ему вызов. Это нечто Хайдеггер называет Gestell.

    Термин Gestell являет собой, если использовать язык Канта, трансцендентальную предпосылку современной техники. Предлагая этот термин, Хайдеггер пытается закрепить общезначимое слово, которое, в обычном его значении, переводится как «стойка», «каркас», «подставка» или что-то в этом роде. Однако он придает этому термину более глубокий философский смысл. Gestell выражает объединенное содержание тех ориентаций, которые направляют человека, бросают ему вызов, зовут его к раскрытию реального, подобно приказу. Gestell означает тот способ открытия, который определяет сущность современной техники, но и сам он не имеет технической природы. Этот каркас, или Gestell, не является частью техники; он является той установкой, которая лежит в самой основе современной техники, пребывает внутри технической деятельности. Проще говоря, этот термин означает техническое отношение к миру.

    С определенной точки зрения, Gestell является безличностным познавательным «каркасом». Однако, с точки зрения Хайдеггера, Gestell – нечто более фундаментальное, чем то, что может быть выражено термином «безличностное воление». И это – наиболее интересное и «интригующее» его утверждение. Gestell не только «полагает» и делает вызов миру, – такого рода идеи уже содержат в себе элементы воли – он также ориентирует человека и призывает его самому бросать вызов миру, «творить» мир. И, наконец, причина возникновения современной техники – вовсе не потребности человека. Сущность современной техники ставит человека на путь открытий, благодаря чему реальное всюду, где с ним сталкивается человек, более или менее явно становится Bestand. Возможно, Хайдеггер хочет сказать: сам тот факт, что реальность «позволяет» человеку манипулировать ею техническими средствами, в известном смысле означает, что сама действительность поощряет человека к такого рода действиям, призывает к манипулированию природой. Реальность поэтому должна нести как бы определенную ответственность за ее же эксплуатацию человеком, подобно тому (если позволителен такой пример) как хозяин, когда он уходит из дома и оставляет дверь открытой, в какой-то мере провоцирует на грабеж.

    В воззрениях Хайдеггера, современная техника может быть охарактеризована как овеществленный догматизм. Техника хорошо знает, как надо что-то конструировать и как надо производить. Техника обладает эффективным методом, исключающим все другие методы. И в этом отношении техника не обладает знанием собственных границ, она не признает их. Она неспособна познать саму себя.

    «Техника, сущностью которой является само бытие, никогда не может позволить людям преодолеть ее. Это, в конечном счете, означает, что именно человек является господином бытия» [4, стр. 145].

    В заключение очерка «Вопрос о технике» Хайдеггер достаточно четко ставит акцент только на вопрошание, ибо вопрошание – это благочестие мышления. И именно это вопрошание сущности техники или попытка поместить техническую уверенность в рамки философского вопрошания и является сердцевиной философии техники Хайдеггера.

   

    Техника как ставка века Жака Эллюля

    В те годы, когда Хайдеггер формулировал свой «Вопрос о технике», Жак Эллюль приступил к систематическому анализу «La technique» (Техника) как наиболее значительного социального феномена современного мира. По мнению Эллюля, капитал уже не является господствующей силой в обществе, как в XIX веке. Вместо капитала такой силой оказалась «техника», которую Эллюль определяет как «тотальность методов, рационально направленную (или имеющую своей целью) абсолютную эффективность (в каждый данный период развития) во всех областях человеческой деятельности».

    И действительно, целью Эллюля было открыть для XX века такие же основополагающие принципы ориентации человечества, каким был и замысел Маркса, когда он создавал свой «Капитал» (1867). Сам Эллюль в своем более позднем автобиографическом труде так говорил о том периоде, когда он писал свою «Технику» (1954):

    «Я был совершенно уверен в том, что, если бы Маркс жил в 1940-х годах, он не стал бы более исследовать экономическую структуру капиталистического общества, а стал бы изучать технику” [3, стр. 49].

    Книга Эллюля «Техника», переведенная на английский под названием «The Technological Society» (Техническое общество, 1964), содержит фундаментальный анализ техники, в основе которого лежит различие, проводимое им между понятиями «технические операции» и «феномен техники». Технических операций – множество, они традиционны и ограничены различными контекстами, в рамках которых они реализуются. Техника же, как феномен, или Техника (с большой буквы) – одна она уникальна и состоит в чисто современном способе изготовления и использования артефактов, заключающем в себе тенденцию доминирования над всеми видами человеческой деятельности и объединения их в себе.

    Противоположность между техническими операциями и феноменом техники напоминает проводимое Мэмфордом различие между «биотехникой» и «монотехникой». Технические операции включают в себя случайные технические открытия и ремесленную технику, как это описано у Ортеги-и-Гассета, а понятие «феномен техники» – то же, что и ортегианское – понятие «техника инженера». Смысл вызова, который бросает феномен техники человечеству, состоит в систематическом сопротивлении тому, чтобы его интерпретировали с заведомой целью включить его в систему нетехнических принципов и форм общественной мысли или подчинить этим последним. Феномен техники сам объясняет другие формы деятельности как свои собственные формы и тем пытается преобразовывать их по своим меркам и включать их в себя. Феномен техники Эллюля есть, так сказать, социальная форма проявления хайдеггеровского Gestell.

    Эллюль выделяет семь ключевых характерных черт современной техники, каковыми он считает рациональность, артефактность, самонаправленность, рост на собственной основе, неделимость, универсальность и автономность. Эти обобщенные характеристики Эллюль в дальнейших главах использует для демонстрации того, каким образом эти черты техники проявляются и преобразовывают такие социальные явления, как экономика, государство и – в терминах самого Эллюля – человеческую технологию (в сфере образования, труда, рекламы, отдыха, спорта, медицины).

    Для Эллюля, в противоположность Хайдеггеру, фундаментальный вопрос об этом новом способе бытия в мире должен заключаться в признании этого нового (технического) способа как ставки, как девиза нашего века. То, что совершается посредством техники – это не неквалифицированное «завоевание» природы, а замена нашего природного окружения окружением техническим. Современная ставка техники, ее рискованная игра, касающаяся этой новой среды, должна со временем стать лучше, хотя бы по мере возможности. Речь у Эллюля идет о ставке на способность человека познавать и контролировать или действовать с добрыми намерениями.

    Чтобы придать этой ставке века наибольшую четкость выражения, Эллюль рассматривает ее как диалектическую противоположность библейской вере. Он утверждает, что в то время, как техника являет собой попытку людей создать в этом мире свой дом, Библия отрицает то, что человек воистину когда-либо находится у себя дома в этом мире (см. Евангелие от Матфея, 8, 20, и Евангелие от Луки, 9, 58).

    Эллюль ратует за этику «отказа от власти», что, по его мнению, должно резко ограничить практику.

    «Этика отказа от власти – этого корня всех наши деяний – зиждется на идее о том, что люди соглашаются между собой не делать всего того, что они вообще способны делать. Вместе с тем не существует уже божественных законов, которые можно было бы противопоставлять технике как бы извне. Поэтому необходимо исследовать технику изнутри и признать невозможность жить с ней, если мы не станем придерживаться этики отказа от власти. В этом – наш фундаментальный выбор. Мы должны систематически и добровольно, без усилий над собой искать пути к отказу от власти (техники), что, разумеется, вовсе не означает признания нашего бессилия, рока, пассивности и т.д.» [3, стр. 52].

    Итак, сформулированная Эллюлем этика отказа от власти техники не только стремится устанавливать границы; она ставит своей целью также избавление от этой власти и тем самым вводит новые формы напряжения и конфликтов в технический мир. Эта этика стремится повернуть современную практику трансгрессии – попыток преступать законы (употребление наркотиков, нарушение сексуальных запретов и т.д.) – против такого понимания феномена техники, которое как раз делает допустимым и возможным современные виды трансгрессии. Эта этика призывает не включать телевизоры, водить машины с меньшей скоростью, отказаться от чрезмерного потребительства, от загрязнения окружающей среды – одним словом все, что может привести к созданию новых способов говорить и слушать друг друга, строить дома и жить в них мыслить, что, в свою очередь, может не только способствовать свободе ставить вопросы, но привести к появлению некой транстехнической веры.

   

Выводы

    Существуют ли традиции в философии техники помимо упомянутых двух? Очевидно, что ответ на этот вопрос надо дать положительный… и отрицательный. Само проведение различия между технической и гуманитарной философией техники является в некоторой степени результатом явного упрощения. Руководствуясь другими критериями, в философии техники можно было бы выделить столько же традиций, сколько существует философских школ: англо-американская аналитическая традиция, феноменологическая традиция, прагматическая, неотомистская, католическая, марксистская и т.д. Однако, тезис данной работы состоит в том, что любая из этих возможных традиций или, по меньшей мере, их отдельные представители, могут быть отнесены к одному из двух фундаментально различных подходов к философии техники и что такая классификация помогает понять технику, философию и отношение между ними.

    Проанализируем приведенные концепции с точки зрения спорности некоторых их положений, схожести и различия; соотносимости с сегодняшним уровнем развития техники; подчеркнем некоторые моменты, наиболее интересные и оригинальные.

    Как отмечалось, инженерная философия техники имеет явный исторический приоритет. Однако в этом состоит и ее очевидный минус. Концепции, которые создавались и развивались в основном до нашего века, не применимы к сегодняшнему состоянию техники.

    Так, например, механистическая философия техники относится к конкретному, довольно раннему историческому периоду. То же можно сказать и об Эрнсте Каппе, чья концепция техники, как проекции органов человека применима, наверное, лишь к ранним этапам развития техники или к тому виду техники, который окружает человека в самых простейших бытовых операциях, но не к сегодняшнему ее состоянию. Однако позицию Каппа можно несколько трансформировать, подчеркнув, что человек и в современной технике не выдумывает что-то принципиально новое, а расширяет и углубляет свои естественные возможности.

    Следует подчеркнуть, что в качестве одного из главных доказательств защиты техники против ее культурной критики и механисты и технократы называют свободу человека, достигаемую путем материального преодоления природы и снятия ограничения, налагаемых ею. В принципе и сегодня с этим утверждением трудно поспорить, ведь этим типом свободы могли пользоваться лишь немногие в обществе, основанном на рабстве. Однако здесь можно отметить и то обстоятельство, что при современном развитии техники общество все меньше завися от природы, все больше попадает в зависимость от техники. И один тип несвободы по сути сменяется другим.

    Из ряда представителей инженерной философии техники выделяется Фридрих Дессауер. Его ссылка на Канта представляется наиболее интересной. В противоположность Канту, который считал, что научное знание не может вступить в непосредственную связь с “вещами самими по себе”, Дессауер утверждал, что такую связь способно установить именно делание, особенно в виде технических изобретений. В этом можно с ним согласиться. Ведь человек не изобретает на основе чистого воображения, фантазии. Изобретение возможно лишь тогда, когда человек находит полезные ему, и, что очень важно, реально существующие свойства объектов или явлений. Тем самым в процессе технического творчества каждый раз углубляются и расширяются знания о “вещи самой по себе”, хотя этот процесс и бесконечен в принципе.

    Гуманитарная философия техники подходит к человеку как к наиболее фундаментальной проблеме, которая в принципе никогда не может быть решена. Отсюда все они больше ставят вопросы, чем их решают.

    Представители гуманитарной философии техники интересны нам, кроме всего прочего и потому, что выражают современный взгляд на технику. Это выражается, например, в предложенной исторической классификации техники. Несложно заметить, что принципиально взгляды рассмотренных авторов на проблему эволюции техники не различаются. Они отмечают тот принципиальный скачок в технике, произошедший при переходе от техники случая, эмпирической техники к тому, что Жак Эллюль называет “феноменом техники”. Хосе Ортега-и-Гассет подчеркивает, что на современном этапе человечество обладает, прежде всего, технологией, методом реализации любого задуманного проекта. Хайдеггер замечает, что если раньше человек использовал природу, не нарушая ее естественного состояния, то теперь человек бросает ей вызов.

    Что касается точки зрения Мэмфорда, то он утверждает, что не материальная созидательность была главной движущей силой развития человечества, а открытие и интерпретация. Это утверждение кажется спорным. На мой взгляд, эта проблема схожа проблеме “курица – яйцо”. Всего скорей эти две стороны человеческой деятельности развивались одновременно и равнозначно, дав то, что мы имеем сегодня. Но Мэмфорд рассуждает здесь так, как положено гуманитарию, подчеркивая то, что принципиально отличает человека от животного – мыслительную деятельность.

    По Ортеге, человеческая жизнь реализуется посредством создания некоего проекта и материальной его реализации. Причем он отводит очень большую роль свободе выбора человека. По-моему, Ортега слишком абсолютизирует ее. То, чем человек хочет стать, определяется скорее не его личным выбором (хотя конечно определенная свобода у него есть), а ценностными установками, существующими в обществе, которые определяются исторически или географически.

    Хотелось бы упомянуть о высказывании Жака Эллюля о господстве в современном обществе техники над капиталом. На мой взгляд, как минимум, они существуют в тесной взаимосвязи, а зачастую капитал является направляющим и регулирующим механизмом техники. Это утверждение можно проиллюстрировать на примере сегодняшнего состояния нашей страны (нет устойчивого экономического развития – страдают и наука и техника).

    Для представителей гуманитарной философии техники характерно ставить проблему этики в сфере техники. Такие вопросы затрагиваются, например, у Мэмфорда. Он различает политехнику и монотехнику. Первая существует в гармонии с потребностями и устремлениями человека, вторая же ориентирована главным образом на власть. И Мэмфорд призывает ставить границы технике, которая ограничивает и сужает человеческую жизнь в рамках власти и силы. Аналогично Эллюль формулирует свою этику отказа от власти.

    Таким образом, в результате синтеза широкого круга вопросов, поднимаемых как технической, так и гуманитарной философией техники, произойдет переход от обсуждения концептуальных различий между инструментами, машинами, изобретениями, от методологических дискуссий по вопросам изобретений, проектирования и производства к размышлениям об этических проблемах, порожденных самыми разнообразными специальными технологиями, о различных политических последствиях технологических решений. Такой широкий, систематический или междисциплинарный анализ должен, в конечном счете, занять подчиненное положение по отношению к философии, которая будет и впредь ставить вопрос о началах технического даже тогда, когда оно, осуществляя рискованные предприятия от случая к случаю, пытается демонстрировать свои потенции. Часто этот упорный, сохраняющийся и доныне возврат к вопросам справедливости, добродетели, порядочности будет восприниматься просто как некое упрямство. Но если философию техники рассматривать только как философское осмысление идейных установок техники, то философия не только окажется оторванной от богатейшего разнообразия действительности, но ей придется также отказаться от претензии быть философией. Вопрошание, т.е. задавание вопроса обо всем, или превращение в проблему всего, что с первого взгляда может казаться даже очевидным, есть древнейшее наследие и сама жизнь человеческого мышления.

   

   

Литература

1. А. Кестлер Дух в машине // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 93 – 122.

2. Горохов В.Г. Русский инженер-механик и философ техники Петр Климентьевич Энгельмейер //Вопросы истории естествознания и техники. – 1990. – №4. – С. 51-60.

3. К. Митчем Что такое философия техники? А-Пресс, 1995.

4. М. Хайдеггер. Семинар в Ле Торе, 1969 // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 123 – 151.

5. Попов Е.В. Идейное содержание и проблемы западногерманской философии техники // Вопросы философии. – 1985. – №12. – С. 122 — 130.

6. Рапп Ф. Направления развития философии техники // Вопросы истории естествознания и техники. – 1992. – №2. – С. 60 – 63.

7. Х. Блюменберг Жизненный мир и технизация с точки зрения феноменологии // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 69 – 92.

8. Х. Ортега-и-Гассет Размышления о технике // Вопросы философии. – 1993. — №10. – С. 32 – 68.

    1

   

   В.Г. Недорезов,

кандидат философских наук

детский сад комбинированного вида

№26 «Звездочка»

Консультация для родителей

Ранний возраст

группы №3 «Солнышко»

«Организация совместных физкультурных занятий»

Московская область, г. Егорьевск

2012 г.

Организация совместных физкультурных занятий.

Трудности общения с собственным ребенком испытывает сегодня большинство родителей.

Во многих семьях сведены к минимуму игровая деятельность и двигательная активность дошкольников. Участие в совместных с детьми физкультурных занятиях, организованных в ДОУ, позволит родителям лучше узнать своего малыша, наладить с ним отношения, а также получить знания об организации физического воспитания в семье.

Основу системы взаимодействия дошкольного учреждения с семьями воспитанников составляет идея о том, что за воспитание детей несут ответственность родители, а все остальные институты призваны поддержать и дополнить их деятельность. И здесь важен принцип сотрудничества, а не параллельности. Целью взаимодействия детского сада и семьи является создание единого образовательного пространства, в котором всем участникам педагогического процесса (детям, родителям, педагогам) уютно, интересно и полезно. Такой союз ориентирован на согласованность воспитательных и развивающих воздействий на ребенка.

По мнению педагогов, успехов в укреплении здоровья дошкольников, их полноценном развитии, оптимизации двигательной активности можно добиться только при наличии единой системы физического воспитания в детском саду и семье.

Все родители мечтают, чтобы их дети были здоровыми, умными, добрыми, и прилагают для этого соответствующие усилия. Большинство готово принимать участие в физическом развитии малышей, но этому мешает отсутствие необходимых знаний и умений. Зачастую родители стремятся быть примером для ребенка, но испытывают трудности в организации физкультурных, в т. ч. совместных занятий.

Организация систем — живых и неживых

В. А. Геодакян

Окружающий нас мир состоит из разных систем: наша галактика — система, отдельный атом — система, организм — система, автомобиль — система. Каждый класс систем изучается определенной наукой, но все науки при исследовании систем решают в принципе один и тот же последовательный ряд задач возрастающей трудности, связанных с поведением систем. Первая задача — описание поведения систем. Вторая — объяснение поведения. Третья — предсказание поведения. Четвертая — управление поведением. Наконец, последняя — создание систем с определенным поведением.

Прежде всего возникают вопросы определения и рациональной классификации систем.

В физике обычно систему определяют как совокупность тел, выделенных из окружающего пространства. В общей теории систем под системой имеется -в виду совокупность взаимодействующих элементов. Поскольку взаимодействующие элементы не обязательно должны быть материальными телами, последнее определение включает более обширный круг систем, чем первое: система идей, понятий, символов и пр.

Если говорить о классе материальных систем, то в принципе взаимодействие существует между любыми элементами Вселенной. Следовательно, согласно второму определению, строго говоря, системой является вся Вселенная в целом. Поэтому удобнее определить систему как совокупность взаимодействующих элементов, выделенных из среды.

Тем самым рассматриваемые взаимодействия делятся на две категории: внутренние (взаимодействия между выделенными из среды элементами системы) и внешние (взаимодействия между системой или ее элементами и средой). В зависимости от того, какие взаимодействия мы кладем в основу выделения системы, внутренние или внешние, получится тот или иной тип системы.

Если во взаимодействиях, которые мы кладем в основу выделения системы, доминирующую роль играют внешние взаимодействия, то мы имеем дело с системами популяцлонного типа — эктосистемами. Такие системы детерминированы статистически. Они существуют в основном благодаря одинаковому взаимодействию элементов со средой: именно оно и объединяет элементы в систему.

Следовательно, система популяционного типа должна состоять, как правило, из однотипных элементов. Для однотипных же элементов характерны их взаимозаменяемость, конкурентные взаимоотношения между ними и, как следствие этого, отбор.

Примерами эктосистем могут служить: макроколичества газа, песчаные дюны, популяции клеток, организмов или звезд, серийная продукция завода или фабрики и т. д.

Наоборот, если мы выделили систему таким образом, что в ее организации доминирующую роль играют внутренние взаимодействия (между элементами), то мы имеем дело с системами организменного типа — эндосистемами, с сильными связями между элементами и со слабыми — между элементами и средой. Системы организменного типа, как правило, состоят из определенного числа разнотипных элементов, объединенных сильными взаимодействиями. Такие системы жестко детерминированы. Они характеризуются прежде всего не взаимозаменяемостью элементов, а их дополнительностью, поэтому вместо конкурентных взаимоотношений, господствующих между однотипными элементами популяционных систем, здесь доминируют коалиционные взаимоотношения между разнотипными элементами и, как следствие этого, в системах организменного типа действует правило слабого звена, а не отбора. Примерами эндосистем могут служить: отдельный атом, молекула, организм, солнечная система, машина и т. д,

Эти два крайних типа систем в основном совпадают с типами, выделенными А. А. Малиновским. По терминологии А. А. Малиновского, первый тип называется дискретным, или корпускулярным, а второй — жестким. Мне представляется, что главной отличительной чертой выделенных типов являются внешние или внутренние взаимодействия, создающие систему, а не сила или жесткость связей. Кроме того, эти названия неточно передают основную суть выделенных систем: множественность связанных внешними взаимодействиями однотипных элементов (эктосистема) и определенное число разнотипных элементов, объединенных внутренними взаимодействиями (эндосистема).

Выделение крайних типов имеет большое методологическое значение, так как крайние типы более просты и легче поддаются описанию и объяснению. И в более сложных промежуточных типах можно выделить простые элементарные структуры крайних типов. Здесь можно провести аналогию с агрегатными состояниями вещества. Твердый кристалл и газ являются простыми и легче поддающимися теоретическому описанию крайними типами по сравнению с жидкостью. В этом случае кристалл соответствует организменной системе (сильные внутренние связи), а газ — популяционной системе (слабые внутренние взаимодействия).

Одна и та же система в зависимости от того, какие взаимоотношения, внутренние или внешние, мы кладем в основу, может выступать как организменная или как популяционная система. Например, если мы рассматриваем вид животных как совокупность отдельных особей, то имеем дело с системой популяционного типа, образуемой внешними взаимоотношениями однотипных элементов со средой (одна и та же пища, одни и те же опасности и т. д.). Если же рассматривать вид как совокупность двух полов, то это уже организменная система, построенная на внутренних коалиционных взаимоотношениях двух разнотипных элементов.

Помимо классификации систем по эндо- или эктовзаимодействиям, их удобно классифицировать также по характеру, физической природе взаимодействий (сил), образующих систему. Если в основу такой классификации положить формы движения материи, то можно говорить о механических, тепловых, электрических, химических, биологических, социальных, технических или экономических системах. Например, если какой-то шарик интересует нас с точки зрения того, что мы его бросаем, катаем и т. п., то мы имеем цело с механической системой; если мы интересуемся его теплоемкостью или электропроводностью, то он выступает как физическая система; если мы исследуем его химический состав, то это — химическая система; наконец, если из этого шарика вылупляется птенец, то это уже биологическая система. Следовательно, здесь можно говорить о разных уровнях систем, и уровень системы определяется характером взаимодействия между ее элементами. При этом системы высших уровней состоят из систем более низких уровней. Так, любая социальная система в конечном счете тем или иным образом опирается на биологическую систему, любая биологическая система включает химические системы и т. д. Классификация систем по уровням в основном совпадает с распределением их по изучающим их наукам.

Системы можно классифицировать и по другим принципам: по числу элементов, — на простые и сложные, по степени или характеру связи со средой — на изолированные, закрытые или открытые системы, по типу процессов, проходящих в системе, — на равновесные, стационарные, нестационарные, по типу организации — на упорядоченные, регулируемые, управляемые, адаптирующиеся, самоорганизующиеся, самовоспроизводящиеся и т. д.

Оставив эти задачи другим исследователям, обсудим теперь понятия, характеризующие системы, но исторически возникшие в разных науках и потому требующие специального рассмотрения. К числу таких понятий относятся внешние и внутренние степени свободы.

В физике числом степеней свободы называется количество независимых переменных, которое должно быть задано для определения положения тела (системы). У одного атома (рассматриваемого как точка) три степени свободы, поскольку любое движение точки в трехмерном пространстве можно описать как изменение трех ее координат. Если точку заставить двигаться только по фиксированной поверхности (наложить один внешний запрет), то у нее останутся две степени свободы; а если ее заставить двигаться только по какой-то фиксированной линии (два внешних запрета), то у нее останется одна степень свободы. Добавив еще один запрет, мы лишим систему последней степени свободы.

Если два атома соединяются в молекулу (налагается один внутренний запрет), то для описания такой системы (жесткая гантелька) необходимо уже пять независимых параметров: три — для описания движения центра тяжести и два — для описания вращения вокруг, этого центра (вращение вокруг оси молекулы из-за ничтожности момента количества движения вырождено).

О внутренних и внешних степенях свободы системы или о соответствующих запретах можно говорить и на уровне макроколичеств газа, жидкости или твердого тела. Например, то, что жидкость или твердое тело не может расширяться и занять весь объем сосуда, как это делает газ, или то, что твердое тело не может принимать форму сосуда, как это делает жидкость, целиком определяется внутренними степенями свободы, т. е. отсутствием у них соответствующих внутренних степеней свободы. А то, что одно и то же количество газа в разных сосудах имеет разные объемы и форму, определяется уже внешними степенями свободы (в данном примере сосудом), или внешними запретами, обусловливающими объем и форму.

Следовательно, можно сказать, что система реализует все с учетом внутренних и внешних степеней свободы, т. е. из того, что она в состоянии делать как таковая, делает только то, что позволяют ей условия среды. Иными словами, для реализации того или иного взаимодействия со средой необходимо наличие соответствующей пары степеней свободы.

Рассматривая системы более высоких уровней (тепловые, электрические и т. д.), мы должны ввести соответствующие этим формам движения степени свободы и запреты. Так, газ в цилиндре под поршнем не только расширяется или сжимается (если поршень не закреплен), но и охлаждается или нагревается, если нет тепловой изоляции, принимает или отдает электричество, если нет электроизоляции, и т. д. Картина, таким образом, слишком усложняется. Чтобы несколько облегчить ее понимание, введем три новых понятия — пространство способностей, пространство возможностей и пространство реализаций.

Под пространством способностей будем понимать совокупность внутренних степеней свободы системы, образующих некое многомерное пространство. Это — перечень того, что система в состоянии делать, перечень внутренних потенциальных программ системы.

Под пространством возможностей будем понимать совокупность внешних степеней свободы, также образующих некое многомерное пространство. Это перечень того, что системе позволяют реализовать условия среды.

Точки, принадлежащие одновременно пространству возможностей (1) и пространству способностей (2), образуют третье многомерное пространство — пространство реализаций (3), которое характеризует поведение системы (рис. 1).

Пространство способностей (внутренняя программа) системы образует некоторую матрицу, которая будет заполнена, если позволят условия среды. Например, пустая таблица Менделеева (без вписанных атомов) представляет изображение пространства способностей (матрицы) системы атомов. В зависимости от конкретных условий среды — пространства возможностей — эта матрица будет в той или иной степени заполнена. Для нашей планеты матрица заполнена на 92 клетки, а скажем, на Сириусе — всего на 30 клеток. Вместе с тем не исключена возможность, что во Вселенной существуют места с такими условиями, где матрица заполнена еще больше, чем у нас, и устойчивы трансурановые элементы.

Понятия пространства способностей, возможностей и реализаций можно применять как к системе в целом, так и к ее подсистемам и элементам. Можно говорить о программе элементов и программе системы в целом.

При объединении элементов в систему претерпевает изменения и их программа: на какие-то ее пункты налагаются запреты, и одновременно появляется новая программа системы в целом, отсутствовавшая у элементов. Например, при объединении двух атомов в молекулу из шести степеней свободы (по три у каждого атома) остается только пять. Но при этом появляется новая программа — вращательное движение. Здесь исчезнувшую степень свободы можно рассматривать как плату за новую программу. Аналогичную картину можно проследить при образовании из элементов более сложных систем.

При слабых взаимодействиях между элементами (популяционный тип систем) программы элементов складываются аддитивно, и система в целом представляет простую сумму свободных элементов. Эффект организации при этом минимален. По мере перехода к организменному типу систем число и ассортимент программ элементов уменьшается из-за потери элементами своих степеней свободы. Усиление взаимодействия между элементами сопровождается появлением новых программ — программ системы в целом, число и ассортимент которых растет с усилением взаимодействия (эффект организации). И в этом случае исчезнувшие программы элементов можно рассматривать как плату за новую организацию, за новые программы системы.

Вероятно, для каждой системы должна существовать некая оптимальная сила взаимодействия между элементами, при которой интегралъный эффект организации, учитывающий программы как элементов, так и системы, будет максимален. Если взаимодействие слабее оптимального, то интегральный эффект организации не достигает максимума из-за чрезмерной свободы элементов.

Если же взаимодействие сильнее оптимального, то интегральный эффект организации опять меньше максимума, но уже из-за чрезмерной утраты свободы элементов.

Понятия- пространства способностей, возможностей и реализаций можно связать с широко применяемыми в кибернетике понятиями черного ящика (система), входа (пространство возможностей), внутреннего механизма ящика (пространство способностей), выхода (пространство реализаций, поведение системы).

Вместе с тем понятие пространства реализаций близко биологическому понятию экологической ниши. Экологическую нишу, понимая под ней совокупность диапазонов условий существования системы, можно характеризовать, во-первых, по числу факторов среды, к которым система чувствительна (мерность ниши); во-вторых. по протяженности диапазона существования системы по данному фактору (ширина ниши). Для физико-химических систем факторами среды являются температура, давление и набор концентраций химических веществ. Для живых систем к этому надо добавить концентрации паразитов, хищников, жертв, особей своего и всех других видов и т. д.

В таком понимании физико-химические фазовые диаграммы — не что иное, как форма описания экологических ниш различных фаз. Например, экологическая ниша жидкой воды по температуре (при давлении в 1 атм) имеет ширину от 0 до 100°.

Чем выше уровень системы, тем многомернее, как правило, ее экологическая ниша, тем меньше ширина экологической ниши по различным факторам среды, тем чувствительнее и требовательнее система к условиям среды. Например, если взять человека как социальную систему, то экологическая ниша такой системы очень многомерна: помимо узких диапазонов температуры, давления, помимо пиши, воды, кислорода и пр., ему необходима масса других условий — то, что называется духовной пищей. При рассмотрении человека как биологической системы (уровнем ниже) мерность ниши уменьшается, ряд требований отпадает. Еще более упрощается экологическая ниша для человека, когда мы рассматриваем его как безжизненную химическую систему. Наконец, если рассматривать того же человека как физическую систему, то для нее экологическая ниша, наверное, только двухмерна — температура и давление в очень широких пределах. Следовательно, чем ниже уровень экологической ниши, тем фундаментальнее требования. Системы высших уровней не могут выйти за пределы экологических ниш всех нижележащих уровней.

Поведение системы определяется прежде всего ее программой, но из множества потенциально возможных программ реализуются только те, которые соответствуют данным конкретным условиям среды. В биологии часто спорят, что важнее — наследственность или среда. Развитые соображения позволяют уточнить представления о соотношении этих факторов.

Очевидно, поведение системы определяется или программой, или средой в зависимости от того, внутренние или внешние запреты действуют в данном случае. Если рассматривается граница пространства реализаций и пространства возможностей, то определяющую роль играет среда, а на границе пространства реализаций и пространства способностей эта роль переходит к наследственности. Сходные внутренние программы в разных пространствах возможностей приводят к сходным проявлениям, относимым в биологии к гомологиям. Таковы, например, руки человека, крылья птиц и ласты тюленя. Наоборот, разные программы в сходных пространствах возможностей имеют сходные проявления, называемые биологами аналогиями: аналогичное строение глаза у таких разных классов, как млекопитающие и головоногие моллюски, или плавники у кита и рыб и т. д.

Следующее важное понятие, которое следует обобщить и применять ко всем системам, — это условное понятие цели. Знание «цели» системы сильно облегчает объяснение и предсказание поведения системы. «Цель» четко выступает в поведении управляемых или регулируемых систем, но она может быть определена и для других систем. Разница в поведении систем, имеющих одинаковую «цель», вводится к разным способам достижения этой цели.

Это имеет важное значение при выявлении общих закономерностей. Пока мы ничего не знали о гравитации, трудно было видеть общее в поведении таких различных систем, как качающийся маятник, текущая река, вращающиеся вокруг Солнца планеты. Но как только удалось понять, что в основе их программ лежит одно и то же взаимодействие, найти для них общую «цель» — стремление к минимуму потенциала в гравитационном поле, поведение этих систем стало легко объяснимо как реализация одной программы разными путями.

Таким образом, если мы ищем черты сходства между непохожими системами, то необходимо искать и формулировать «общие цели» для возможно более широкого круга систем. В качестве такой обобщенной, единой «цели» для всех систем может, например, выступать сохранение системой своего существования во времени. Действительно, такую «цель» можно признать и за кристаллом алмаза,, который «стремится» сохранить свое существование, противопоставляя разрушающим факторам среды свою твердость (кристаллическую структуру), и за живым организмом, который той же цели достигает размножением.

Факт исторического происхождения живых систем из неживых породил и порождает множество попыток найти общие принципы, лежащие в основе этих двух типов систем. Особенно широкую дискуссию вызвало отношение живых систем ко второму началу термодинамики. Начиная с А. Бергсона, говорившего об усилии жизни подняться по склону, по которому спускается вещество, наметилась тенденция рассматривать энтропию и жизнь как взаимно противоположные понятия.

Между тем можно показать, что по отношению к энтропии живые системы делают то же, что и некоторые машины, скажем холодильник: и животное и холодильник за счет поглощаемой энергии производят энтропию и негэнтропию одновременно, т. е. расщепляют некоторый средний уровень энтропии на более высокий и более низкий. Живые системы, потребляя энергию Солнца, производят потомство (более низкоэнтропийное состояние вещества) и выделения (богатые энтропией вещества). Аналогично и холодильник на основе потребления электрической энергии может производить, с одной стороны, лед (низкоэнтропийное состояние), а с другой — пар (высокоэнтропийное).

Поэтому отношение к энтропии вряд ли может служить критерием отнесения системы к живым или неживым. Негэнтропия действительно является мерой упорядоченности, но тогда максимумом упорядоченности (минимумом энтропии) обладает правильный кристалл простого вещества при абсолютном нуле, а минимумом упорядоченности — газ при высокой температуре. Значит, в энтропийной шкале живые системы не занимают исключительного положения, не являются «чемпионами», чего можно было бы ожидать, если бы энтропия действительно являлась определяющим фактором жизни. Негэнтропия — лишь мера упорядоченности, т. е. удаления от беспорядка, хаоса, а от хаоса можно удаляться в разных направлениях, причем не все они приводят к жизни, упорядоченность, измеряемая негэнтропией не учитывает направления, т. е. «цели» системы. Только с учетом такой цели можно определить отношение различных систем к понятиям энтропии, упорядоченности, информации и организации.

С точки зрения термодинамики живые системы являются открытыми рабочими системами: они обмениваются со средой веществом, энергией, информацией. Сопоставим различные формы контакта со средой известных рабочих систем.

Для количественного описания состояния системы и происходящих в ней процессов в термодинамике применяются специальные физические параметры, называемые обобщенными зарядами, или факторами экстенсивности (Е): масса, объем, энтропия, электрический заряд и др. Внутренняя энергия системы, как известно, определяется совокупностью этих обобщенных зарядов. Перенос соответствующих зарядов, т. е. реализация того или иного процесса, обеспечивается обобщенными потенциалами, или факторами интенсивности (Р). Каждому виду заряда соответствует свой сопряженный с ним потенциал: приращение объемного заряда приводит к повышению давления, теплового заряда — к повышению температуры и т. д.

Для совершения работы необходимо наличие контакта системы со средой в виде соответствующего канала связи. Причем каждой форме контакта соответствует определенный вид работы и вместе с тем отвечает сопряженная пара факторов экстенсивности и интенсивности. Произведение обобщенного потенциала на изменение обобщенного заряда называется обобщенной работой (А):

P * dE = dA.

Каждой паре сопряженных зарядов и потенциалов соответствует особого рода работа.

Классическая термодинамика имеет дело с процессами, в которых работа системы определяется передачей массы или энергии. Существует, однако, много систем, в которых определяющим является передача информации: различные виды связи, обучения и т. п. В таких системах рабочим субстратом можно считать информацию.

Классическая теория информации определяет количество информации как меру неопределенности данной ситуации, т. е. чем меньше вероятность того факта, о котором сообщается, тем большую информацию несет данное сообщение. При этом игнорируется смысл информации и её ценность для получателя. В последние годы предпринимались попытки определить понятия ценности и смысла информации. Однако до сих по; отсутствуют четкие представления о понятиях количества и качества информации, об отношениях этих понятий к понятиям энтропии, упорядоченности и организации. Попытаемся уточнить эти представления.

К системам, в которых рабочим субстратом является информация, можно отнести, видимо, все живые системы (в частности, мозг) а также вычислительные машины. В этих случаях можно говорить об объеме информации (память в широком смысле), о каналах передачи информации, о накоплении или утрате информации и т. д. Вероятно, информацию (знания) следует рассматривать как еще один вид обобщенного заряда — информационный заряд.

Возникает вопрос о сопряженном с информационным зарядом факторе интенсивности, который по аналогии с другими потенциалами обусловливает поток информации и произведение которого на изменение количества информации имеет размерность работы. Этот фактор интенсивности можно назвать ценностью информации, или организованностью системы, или информационным (организационным) потенциалом, а работу, совершаемую организацией системы при передаче информационного заряда, работой организации..

До 1865 г, (до введения Клаузиусом понятия энтропии) в термодинамике существовало аналогичное положение: было понятие температуры, а сопряженного с ним понятия не было. Не должно смущать нас и то обстоятельство, что новые количественные понятая — информационный заряд, организованность и работу организации — мы пока не умеем мерить. Было время, когда не умели мерить также энтропию.

Поскольку реальные машины очень сложны, для изучения совершаемых ими различных форм работы построены относительно простые модели машин. Так, для изучения механической или тепловой работы используется модель газа, заключенного в цилиндр с поршнем, для исследования химической работы применяются ящик Вант-Гоффа, полупроницаемые мембраны, гальваническая элемент и т. д. Такого рода простую модель нужно построить и для изучения работы информации.

Примером простой машины, в которой «работает» информация, может служить автоматическая камера хранения на вокзале, для отпирания которой необходимо набрать определенную комбинацию цифр. Очевидно, надежность камеры зависит от того объема информации, который вложен в механизм замка. Если заложен всего 1 бит информации, т. е. надо набрать для открытия замка 0 или 1, то замок «работает» плохо. Если же для отпирания двери надо набрать четырехзначное число (т. е. емкость информации равна 10⁴, примерно 13 бит), то придется потратить несколько часов, если пятизначное число (16.5 бит) — то около 100 час, а десятизначное — 1000 лет.

Таким образом, существует четкая связь между количеством информации и «работой», которую нужно совершить, чтобы свести на нет «работу» замка. Чем больше вложено информации (заряд), тем выше организованность, надежность (потенциал) камеры хранения.

Теперь представим себе камеру с двумя дверьми, открывающимися независимо, на каждой из которых пятипозиционный замок. Если на каждой двери набрано пятизначное число, то организованность камеры равна организованности камеры с одной дверью, закрытой пятизначным числом. Этот случай аналогичен соединению двух сосудов с газом одинакового объема и давления (в результате объединения заряды складываются, а потенциал не меняется). Если же в механизм одной двери вложить 13 бит информации (набрать четырехзначное число), а незаполненный пятый разряд оставить в положении «открыто», тогда как вторую дверь запереть пятизначным числом (16.5 бит), то вероятное время, необходимое для открытия такой камеры, будет промежуточным между 100 и 10 час: потребуется примерно 20 час. «работы». При этом предполагается, что числа набираются поочередно на разных дверях (это самая разумная тактика для «вора», не знающего, сколько информации вложено в каждую дверь).

Таким образом, при объединении двух систем их информационные заряды складываются (13 бит + 16.5 бит = 29.5 бит), т. е. ведут себя как любые обобщенные заряды, а надежность (организованность) камеры при этом усредняется, т. е. ведет себя как любой обобщенный потенциал.

В рассматриваемой нами схеме понятие информации связано с понятием цели системы: только та упорядоченность, которая направлена к достижению «цели» системы (в нашем примере — к надежному хранению чемодана), повышает организованность системы. И только тот заряд, приток которого в систему повышает ее организованность (тем самым способствуя достижению «цели»), дает системе полезную информацию.

Можно сказать, что упорядоченность и энтропия — это то, что существует «вообще», абсолютно (как бы скаляры), а организованность и информация — это то, что существует «для» (векторы, направленные к цели). Поэтому энтропию и упорядоченность можно сопоставлять у разных систем, а организацию и информацию — только у систем с одинаковой «целью», причем более высокой является та организация, которая дает большую вероятность достижения «цели». Аналогичная мысль о направленности организации в отличие от упорядоченности высказывалась в ряде работ А. А. Малиновского.

Как связана информация с энтропией? Являясь фактором экстенсивности тепла — самого малоэффективного вида энергии, энтропия представляет собой как бы всеобщий эквивалент, сопровождающий любой вид передачи зарядов. Если мы посылаем по почте посылку, то за пересылку с нас берут, при одинаковом весе посылки, одну и ту же сумму, независимо от того, посылаем ли мы кирпичи (массу), уголь (энергию) или книги (информацию). Иначе говоря, любые процессы передачи зарядов сопровождаются возникновением энтропии «обесценения» (плата за пересылку).

Поэтому на основании того факта, что передача информации сопровождается возрастанием энтропии, а формулы Больцмана и Шеннона имеют одинаковый вид, нельзя делать вывод, согласно которому информация — это энтропия с обратным, знаком, лишь выраженная в других единицах. Такое отождествление информации с негэнтропией ничего не добавляет к понятию энтропии и приводит к девальвации понятия информации. Столь же мало обосновано и деление информации на связанную и свободную или на структурную и функциональную.

Отсюда становится ясно, что живые системы безусловно подчиняются второму закону термодинамики. Но это не значит, что он может объяснить специфическое поведение, подобно тому как живые системы подчиняются закону гравитации, который также не может объяснить их специфического поведения. В целом при иерархическом строении систем законы низших уровней действуют для систем высших уровней, хотя и не определяют их специфическое поведение. Чем выше ранг закона, тем фундаментальнее и универсальнее сам этот закон; чем ниже уровень системы, тем выше ранг ее законов, и наоборот.

Для уяснения общего и различий между живыми и неживыми системами попытаемся нарисовать общую картину эволюции материальных систем.

Некогда существовала «популяция» элементарных частиц. Между ними осуществлялись процессы комбинаторики, а комбинации подвергались «отбору». Комбинаторика подчинялась степеням свободы и запретам, действующим для мира элементарных частиц. «Выживали» только такие комбинации, которые допускались средой. Это были процессы физической эволюции материи, результат ее — система атомов таблицы Менделеева. Ее длительность порядка нескольких десятков миллиардов лет.

Процессы комбинаторики атомов дают начало химической эволюции, результат которой — мир молекул. Какие-то комбинации атомов оказываются бесперспективными, а другие дают начало ветвящимся рядам. Так, атомы инертных газов не образуют молекул, многие другие атомы образуют двухатомные молекулы, кислороду удается образовать трехатомную молекулу, а углерод способен давать длинные цепи (алифатический ряд), кольца (ароматический ряд) и другие конфигурации, создающие большое разнообразие органических молекул. Длительность химической эволюции — около 10 миллиардов лет.

Для определения границы жизни, если опираться на развитые здесь представления, необходимо найти ту существенную программу, которая имеется уже у самой простой из всех живых систем, но отсутствует еще у самой высокоорганизованной неживой системы. Иначе говоря, надо установить, появление какой программы сделало кристалл живым.

Если сравнить элементарную живую структуру — молекулу ДНК или хромосому, — по выражению Шредингера, одномерный, апериодический или живой кристалл, — с кристаллом неживым, то мы обнаружим много общих программ. Оба они обладают дальним (кристаллическим) порядком, способны хранить и умножать присущую им организацию (информацию). Следовательно, даже способность создавать вещество с той же специфической организацией не является монополией «живых» кристаллов. Так, опустив в сосуд с расплавленной серой маленький кристалл (затравку) моноклинической серы, мы получим большое количество моноклинической серы, а если взять ромбическую серу, то и ее количество вырастет. В принципе это не отличается от «наследственной» передачи генетической информации у живых систем. Очевидно также, что ни «одномерность», ни «апериодичность» не имеют принципиального значения и не являются свойствами, присущими только «живым» системам.

Таким свойством является способность «живого кристалла» «отторгать» от себя вновь образованную структуру. Появление кристаллов с таким свойством явилось первым необходимым шагом для появления новой ветви химической эволюции, приведшей к возникновению жизни. Другими словами, поворотным пунктом здесь явилось появление структур, обладающих свойством дискретного самовоспроизводства.

Становясь на такую точку зрения, мы должны считать вирусы и фаги живыми. Более того, мы должны считать родоначальниками жизни на Земле те молекулы, которые обладали автокаталитическими свойствами, т. е. уже могли размножаться. Это было первым необходимым, но недостаточным шагом к появлению жизни, так как эти молекулы были все одинаковы и при изменении условий среды все погибали.

Следующим необходимым шагом было появление разнообразия — дисперсии свойств. Возможность появления разнообразия связана со сложностью структуры: чем сложнее структура, тем большее разнообразие можно получить на ее основе. Поэтому на путь биологической эволюции могли стать лишь достаточно сложные структуры. В отличие от простых молекул у сложных возможны изомеры (молекулы с одинаковым составом, но разной структурой), число которых растет с ростом размеров молекулы. Физико-химические свойства изомеров заметно отличаются друг от друга. Если чистый изомер имеет вполне определенную температуру замерзания, то смесь изомеров замерзает в интервале температур. Совокупность таких молекул — это уже «популяция» молекул, обладающая дисперсией свойств. К дисперсии свойств может привести не только разная химическая структура (первичная структура), но и разные конфигурации молекул с одинаковой химической структурой, называемые вторичной структурой (например, молекула может свернуться в клубок или в спираль).

Теперь представим, что среди самовоспроизводящихся молекул есть такие, которые способны создавать не только свои точные копии, но и копии, структурно отличающиеся от исходной молекулы. Такую программу можно назвать поливариантной редупликацией, в отличие от конвариантной редупликации с идентичными молекулами. Популяция молекул, обладающая такой программой, вступила на путь эволюции жизни. Она уже могла получать информацию об изменениях среды и сама меняться в нужном направлении.

Например, если такая популяция «жила» в жидкой среде, то при понижении температуры среды некоторые молекулы кристаллизовались и выпадали в осадок («умирали»). Оставшиеся, более легкоплавкие, продолжали редуплицироваться. Так как редупликация была поливариантной, то у самых легкоплавких молекул могли получаться еще более легкоплавкие «потомки». Таким образом, благодаря естественному отбору популяция уходила от вредного изменения среды, адаптировалась.

На стадии однотипных элементов, объединенных в эктосистему внешними взаимодействиями, конкурентные взаимоотношения толкают их на путь дифференциации, расширяющей экологическую нишу элементов. При наличии достаточной степени дифференциации возникают предпосылки коалиционных взаимоотношений (интеграции) между элементами. Укрепление последних приводит к дальнейшему углублению дифференциации и интеграции и постепенно превращает эктосистему в эндосистему (организм) с минимальными программами элементов и максимальными — системы. Далее накапливаются одинаковые организмы (полимеризация новых элементов), а процессы дифференциации приводят к превращению полученной таким образом «чистой линии» в «популяцию организмов». Процессы интеграции в популяции превращают эту популяцию в организменную систему более высокого порядка, и т. д. Так были пройдены отрезки эволюции от популяции поливариантно редуплицирующих молекул до популяции поливариантно редуплипирующих одноклеточных организмов, затем к многоклеточному организму и к многоорганизменным сообществам (типа улья).

Следовательно, наблюдаемое нами богатство форм живых систем — это различные стадии эволюции, в которых и сейчас идут процессы усиления взаимодействия между элементами систем. Происходит всеобщее укрепление связей, утрата степеней свободы элементов и появление новых программ в системах. Поэтому системы популяционного типа постепенно превращаются в системы организменного типа. В свою очередь однотипные организменные системы образуют популяционные системы на новом уровне организации.

Существует ли какие-нибудь общие закономерности для эволюции систем разных классов? Можно предполагать, что существуют.

Красноярский государственный аграрный университет, Красноярск, Россия

The role of education as a space of social experience development in the context of culture development is described in the article. That fact allows to formulate education social and cultural function and to consider it as a social and cultural phenomenon.

В современном обществе образование стало одной из самых обширных сфер человеческой деятельности. Заметно повысилась социальная роль образования: от его направленности и эффективности сегодня во многом зависят перспективы развития человечества. В последнее десятилетие мир изменяет свое отношение ко всем видам образования. Образование, особенно высшее, рассматривается как главный, ведущий фактор социального и экономического прогресса. Причина такого внимания заключается в понимании того, что наиважнейшей ценностью и основным капиталом современного общества является человек, способный к поиску и освоению новых знаний и принятию нестандартных решений.

Все реальнее в последние годы стали осознаваться ограниченность и опасность дальнейшего развития человечества посредством чисто экономического роста и увеличение технического могущества, а также то обстоятельство, что будущее развитие больше определяется уровнем культуры и мудрости человека. По мнению Эриха Фромма (12 с. 8), развитие будет определяться не столько тем, что человек имеет, сколько тем, кто он есть, что он может сделать с тем, что имеет.

Все это делает совершенно очевидным тот факт, что в преодолении кризиса цивилизации, в решении острейших глобальных проблем человечества огромная роль должна принадлежать образованию. «Ныне общепризнано, — говорится в одном из документов ЮНЕСКО (5) (Доклад о положении дел в мировом образовании за 1991 г. Париж, 1991), — что политика, направленная на борьбу с бедностью, сокращение детской смертности и улучшение здоровья общества, защита окружающей среды, укрепление прав человека, улучшение международного взаимопонимания и обогащение национальной культуры не дадут эффекта без соответствующей стратегии в области образования. Будут безрезультатны усилия, направленные на обеспечение и поддержание конкурентности в области освоения передовой технологии».

Роль образования на каждом историческом этапе меняется в зависимости от принятой человеческим сообществом системы ценностей. Представления о том, по каким законам осуществляется развитие человека в образовательном процессе, определяет содержание, формы и методы обучения и воспитания, педагогическое мышление, позицию педагогов и обучающихся, уклад жизни учебных заведений. Цели и задачи образования являются элементом ценностно-нормативной культуры общества, производной от социальных представлений о природе и возможностях человека.

В работах ученых, представляющих современную российскую педагогическую и социологическую науки, образование рассматривается как составная часть процесса развития и социализации личности, важный социальный институт; как средство трансляции культуры, овладевая которым человек не только адаптируется к условиям постоянно меняющегося социума, но и становится способным к неадаптивной активности, позволяющей выходить за пределы заданного, развивать субъективность и преумножать потенциал мировой цивилизации (И.Ф. Исаев, В.А. Сластенин, Е.Н. Шиянов и др.). Анализ данных концепций и изучение истории становления и развития образования дают основание утверждать, что образование является исторически, социокультурно и антропологически обусловленным явлением, т.е. социокультурным феноменом, имеющим приоритетное значение как для самого человека, так и для сохранения и развития общества. Важно отметить, что культура и социум решают через образование различные задачи: цель социума через систему образования помочь адаптации человека, культура же создает индивидуальность, обладающую нестандартным набором личностных смыслов, что подтверждает обоснованность рассмотрения педагогического образования как социокультурного феномена.

Ю.К. Бабанский (1 с. 19) отмечал, что образование – это и процесс, и результат освоения системы научных знаний и познавательных умений и навыков, формирующихся на их основе мировоззрения, нравственных и других качеств личности, развития ее творческих сил и способностей.

Образование – это способ вхождения человека в мир науки и культуры. Понятие «образование» происходит от слова «образ». Более того, оно этимологически связано с понятием «культура» (лат. cultura — возделывание, образование, воспитание, развитие, почитание). Образование является механизмом формирования общественной и духовной жизни человека и отраслью массового духовного производства, процессом трансляции культурно оформленных образцов человеческой деятельности. В процессе образования человек осваивает культурные ценности, изменяется сам и преумножает потенциал мировой цивилизации. Культура выступает предпосылкой и результатом образования человека. Содержание образования черпается из наследия культуры и науки, из практики жизнедеятельности человека Социальная функция образования, с одной стороны, характеризуется как подготовка поколений к самостоятельной жизни, с другой – образование закладывает основы будущего общества и формирует образ человека в перспективе.

Г.И. Герасимова предлагает рассматривать культурное и социальное как своеобразные полюса единого пространства, понимание которых достигается только в общем социокультурном процессе. Причем, по ее мнению, «социальное» преломляется через субъекта деятельности, а «культурное» – посредством сферы, определяющей качество этой деятельности (7. с. 90). Точкой пересечения является человек, занимающий свое место в социальной структуре и являющийся носителем определенной культуры.

Структура образования как социокультурного феномена

Данные элементы структуры через своих субъектов оказывают влияние на социокультурные процессы, причем не только позитивное, как полагал А.В. Кооп, «…не только и не столько опережающим развитием, сколько тенденцией отставать от постоянно меняющихся и возрастающих общественных потребностей вызываются противоречия между системой образования и развитием производительных сил общества» (6. с. 36). Данные противоречия, усугубляя проблемы в сфере экономики, социальной жизни, приводят к кризисным явлениям и в педагогическом образовании. Некоторые авторы усматривают в природном «консерватизме» системы образования своеобразную гарантию стабильности общества. Но «консерватизм» образования будет сдерживать развитие не только системы образования, но и других элементов социокультурного пространства. Можно сделать вывод, что образование как социокультурный феномен выполняет как сохраняющую, так и развивающую функцию. Сохраняющая (воспроизводящая) функция периодически должна меняться на развивающую, причем приоритет той или иной функции является исторически и социально-конкретно изменчивым (7 с. 54).

Таким образом, образование, несомненно, является социокультурным феноменом, т.к. одновременно выступает как часть культуры и особый социальный институт, субъекты педагогического образования становятся носителями культурного и социального, поэтому его модернизация должна вестись в русле социокультурного подхода. Образование является социокультурным феноменом и в связи с тем, что выполняет по отношению к обществу и культуре значимые функции, без осуществления которых гармоничное развитие этих сфер невозможно.

Наука – системное образование, в котором исторически возникали различные компоненты, складывались связи, отношения, постепенно осуществлялась структуризация феномена. В ходе социокультурного развития наука превратилась в особую инфраструктуру, социальный институт, базирующийся, по мнению теоретиков, на политико-юридических, социально-нравственных, познавательно-методологических нормативах, императивах, законах. Понятие «социальный институт» ввел в оборот американский социолог Р. Мертон в XX веке. Институтом называют: 1) совокупность сложившихся, устоявшихся норм, регулирующих взаимодействия в системе элементов; 2) научно-исследовательские, специализированные учебные заведения.

Наука – феномен, созданный и культивируемый сообществом интеллектуалов на протяжении трех тысяч лет, сформировавшийся в развитый социальный институт. Элементами науки как социального института являются: сложившаяся профессиональная страта ученых, с собственными когнитивными и моральными кодексами деятельности и общения, персонифицированные и объективированные знания (около 15 тыс. научных дисциплин), материальные и духовные ресурсы, финансы, экспериментальная база, научная коммуникация, система ценностей и пр. Главная цель науки – производство, распространение, внедрение знаний в жизнь сообщества – требует внутренней регуляции, взаимодействия между элементами.

Превращение науки в социальный институт становится неизбежным с развитием капитализма в ходе научно-технического прогресса. В настоящее время наука – мощная социальная отрасль с огромной материально-технической базой и развитой системой коммуникаций. Устойчиво функционируют научные институты: университеты, академии, научно-исследовательские комплексы, конференции, форумы. Наука чутко улавливает и дает ответы на возрастающие потребности общества, является необходимым условием рационального управления социумом. Проводимая человечеством модернизация, осуществление инноваций невозможно без научного обоснования. Наука – относительно самостоятельная сфера жизнедеятельности человечества. Это проявляется в том, что она не растворяется в других социальных сферах, сохраняет свой статус, оставаясь при этом частью единой культуры и испытывая на себе экономические, политические и пр. влияния.

По подсчетам современных социологов, наукой способны заниматься не более 6-8% населения. В Античности ею занимались только представители имущего класса, интеллектуальной элиты, следовавшие своим гуманистическим идеалам. Они оберегали гуманитарную составляющую науки, ибо наукой всех наук была философия. Складывались школы, в которых лидировал авторитетный маэстро. Это были самодействующие организации, поддерживаемые внутренними нравственными кодексами, разработанными для членов сообщества авторитетным лидером (Пифагорейский союз, академия Платона, лицей Аристотеля). Школы специализировались на их генерации знаний, их систематизации, сохранении, трансляции. Требовалась организация жизни школы, работа с кадрами (разработчики, знатоки, педагоги, систематизаторы информации), вырабатывался нормативный кодекс общения. В Средние века наука сохранялась учеными-монахами, создавались школы при монастырях, где креативная составляющая подавлялась, знание носило сакрально-рецептурный характер. Однако гуманитарная составляющая науки сохранялась, благодаря патристике и схоластике. С XII-XIII вв. начинается прорыв: возникают университеты. Болонская школа придала качественный организационный импульс науке. В Европе создаются неапольский, палермский, солернский, парижский, оксфордский, кембриджский и др. университеты. Возвращается дух дискуссий, творчества в рамках вольных сообществ, клубов, кружков в университетской среде. Организация науки – динамичный процесс, способствовавший ее институциализации.

С XVII в. наука в Европе превращается в социальный институт. Складывается академическая система: возникает Лондонское королевское общество (1660 г.), Королевская академия наук во Франции (1666 г.), Берлинская академия наук (1700 г.), Петербургская академия наук (1724 г.), Шведская королевская академия (1739 г.) и пр. Ученые разных стран объединяются, работая в Парижской и Гринвичской обсерватории, посылаются научные экспедиции в Лапландию, Перу. Развиваются формы научной коммуникации: печатаются журналы, альманахи, научные записки. Неоценимый вклад в развитие и систематизацию науки внесла работа творческого коллектива авторов над Энциклопедией под редакцией Д. Дидро и Ж. Даламбера (выпуск томов начинается с 1751 г.). Появляются специализированные учебные заведения, например, парижское и петербургское горные училища, королевское общество агрикультуры в Париже. В XIX-XX вв. активно развиваются проблемно-прикладные отрасли, строятся отраслевые и межотраслевые центры, международные центры, разрабатывающие междисциплинарные, комплексные программы, в некоторых странах строятся наукограды. Научным и техническим детищем XXI в. стал большой адронный коллайдер в Церне, в исследовательской работе с которым заняты лучшие научные умы и коллективы планеты, в том числе и России. Отметим, что начиная с буржуазной эпохи, формируется прагматический подход к науке. По нашему мнению, все меньше внимания уделяется гуманитарной составляющей феномена, что наносит вред современной науке, особенно в России.

Исследователи науки как социального института, изучая историю науки, сочли необходимым ввести понятие «научная школа» и предложили различать «классические» научные школы и современные. «Классические» школы выросли на базе университетов и господствовали в науке до второй трети XIX века. В XX в. в связи с ростом научно-исследовательских лабораторий, институтов, строительством наукоградов им на смену приходят современные («дисциплинарные») научные школы [5; — С. 43-62]. В «классической» научной школе упор делался на обучение, персональное творчество и конкуренцию. «Дисциплинарные» научные школы ослабили функции обучения, ориентировались на плановые, формирующиеся вне рамок школы программы. «Дисциплинарная» школа могла сохраняться как отдельный научный коллектив, появляются научные коллективы на междисциплинарной основе, работающие на стыке разных наук, распадающиеся при достижении научной цели. Дисциплинарная школа ослабляет роль личностных характеристик отдельных участников группы. Их культура, система ценностей нивелируется за прагматикой цели.

Итак, институциализация науки обозначает формализацию взаимодействий, отношений, деятельности, норм общения и т.п. Это – переход от неорганизованных и неформальных видов деятельности и отношений к созданию структур, имеющих собственную уникальную организацию, иерархию, регламент. Возникает проблема регулирования развития науки как социального института. Институциональность предполагает рациональность, социальную детерминацию. Процесс институциализации науки обнаруживается в ходе формирования следующих компонентов:

1) появления ответственной за продуцирование нового знания академической и университетской науки;

2) концентрации ресурсов, в том числе финансовых, необходимых для научных исследований;

3) создания представительских и законодательных органов, легитимирующих научные достижения: ученые советы, аттестационные комиссии, комитеты, присуждающие ученые степени, премии, награды, гранты;

4) создания разветвленной системы обмена научной информацией: пресса, специализированные издания, Интернет сайты, научные форумы;

5) формирования организационно-управленческих и координирующих научную деятельность структур;

6) появления законодательной базы, позволяющей решать научные и прочие конфликты, проблема авторского права, личного или коллективного вклада, научных гонораров [10; — С. 236].

Наука как социальный институт включает в себя совокупность выделенных элементов, однако в этой систематизации потеряна гуманитарная составляющая культуры, в которой исторически сложившиеся знания рассматриваются как некоторый обезличенный уровень. К науке относится сложно структурированная социальная страта носителей и разработчиков научных знаний, подчиняющих свою деятельность целям, диктуемым науке на данном этапе развития, решающим актуальные научные и социальные задачи в рамках складывающихся научных парадигм. Обязательным является наличие средств, принципов, методов, методологий научной деятельности. Это – разветвленная сеть научных организаций и учреждений, координирующих творческую работу различных субъектов научной деятельности, осуществляющих также функции контроля, экспертизы (возможны запретительные санкции), оценки достижений, социальной значимости научных открытий субъектов творчества [10; — С. 234].

Классическая наука начала складываться с XVII века, постепенно развиваясь, превратилась в XIX-XX веках в структурированный объект, требующий специальных подходов и принципов его исследования. С трудов О. Конта, Г. Спенсера, Дж. Милля анализом социальных объектов начинает заниматься социология. Социология как система знаний включает в себя общие и специализированные теории, уровни фундаментальных, прикладных, эмпирических исследований, социальную инженерию, обеспечивающую практическое внедрение знаний в социум. Благодаря работам американского социолога Р. Мертона, с 30-х годов ХХ века началось формирование самостоятельной области знания – социологии науки [15]. Мертон сформулировал требования к новому разделу. Социология науки должна иметь собственный предмет, создать свой понятийный аппарат, разработать методы исследования, обеспечить себе самостоятельный статус. Была создана устойчивая парадигма исследования, и социология науки как ветвь социологии начала вносить в нее свой вклад.

Мертон разработал «институциональную» социологию науки [13; — С. 322-323]. Рассматривая социальные институты, он обнаружил, что они различаются между собой как системы, включающие набор элементов, их связей, отношений, норм, ценностей, обладают спецификой функционирования в обществе. Мертон поставил задачу объяснения уникальности науки как социального института, исследовал ее в качестве особого типа институционального «сообщества» с устойчивыми традициями, общими целями, со специфической самоорганизацией процессов генерации, производства, внедрения и использования научных достижений. Главное в науке – открытие новых знаний, тенденций и законов в процессе профессиональной деятельности страты ученых. Научная деятельность, коренным образом отличается от других видов деятельности уникальностью производимого продукта, средствами и инструментарием производства конечного результата деятельности – системы знаний. Так же важным, оказалось, выявить механизмы эффективного функционирования науки, дисциплинарную структуру феномена. Изучая науку как социальный институт, продуцирующий в деятельности систему знаний, ученые, работающие в рамках социологии науки, сконцентрировали внимание на следующих вопросах, распылив ее гуманитарную составляющую по отдельным позициям:

– структурирование науки как социального феномена;

– выявление отношений института науки со структурой общества;

– сравнение типов существующих научных сообществ;

– исследование особенностей когнитивной деятельности и поведения ученых, принадлежащих к разным эпохам, социумам и культурам;

– анализ специфики форм коммуникации в научной среде и т.п.

Наука как феномен актуально существует в деятельности и результатах деятельности профессиональной страты, поэтому необходимо изучать не только когнитивные, но и моральные кодексы ученых, роль лидеров, влияние авторитетов, корпоративных интересов и т.п. Мертон ввел понятие «нормативного этоса науки», основу которого составляют императивы: универсализм, всеобщность, незаинтересованность, организованный скептицизм [7; — С. 312]. Суть императивов состоит в том, что ученый должен руководствоваться сложившимися научными критериями, делиться с сообществом результатами своей деятельности, возможно, жертвовать убеждениями, если они противоречат науке, быть самокритичным, отстаивать свободу мысли. Оппоненты (А. Кооненд, Г. Мор) добавили упущенные Мертоном нормативы научной деятельности: стремление к объективности, интеллектуальную честность и добросовестность, терпимость к достижениям других ученых, самопожертвование ради науки. Наука по терминологии Р. Мертона признавалась высшей ценностью в рамках «нормативного этоса». На наш взгляд, перечисленные нормативы совершенно по-разному действуют в сенситивной, идеациональной, идеальной культуре, поскольку гуманистическая составляющая в них существенно разниться.

Социология науки выросла из социологии знания, которой был присущ релятивизм, признание зависимости науки от идеологии, интересов классов, социальных систем. Постепенно произошло переосмысление ряда идей, задач и целей науки. Ученые пришли к пониманию, что сложившийся «нормативный этос науки», требует от исследователя ответственности за процесс и результат деятельности перед научным сообществом и человечеством. Продолжился поиск новых подходов к социологическому анализу науки.

Польский ученый Л. Флек в 1935 году издал книгу «Происхождение и развитие научного факта». Автор указал на необходимость изучения в рамках социологии науки «мыслительного стиля» как совокупности устойчивых матриц мышления, складывающихся в различных интеллектуальных коллективах ученых, влияющих на стандарты формирования научного знания. Согласно Флеку, задача социологии науки – изучение научного коллектива и его роли в процессе выработки стиля мышления. Он отмечал, что социология науки не исследует механизмы творческих поисков, не рассматривает изменение содержательной стороны знания, ее задача – выявление механизмов взаимодействия социализированного и персонифицированного знания, признание индивидуальных творческих достижений талантливых ученых научным коллективом, принятие сообществом новаций и изменений стиля мышления.

Собственную программу социологии науки предложил Ф. Знанецкий. Изучая положение эмигрантов в США, он пришел к выводу, что социология должна заняться анализом социальных взаимодействий индивидов и групп людей, которые генерируют, творчески развивают знания. Социология науки – это исследование ученых сообществ, изучение их связей, социальных ролей, системы ценностей, пристрастий и предпочтений, влияние «материнской» культуры на мотивацию поведения и стиль мышления.

Английский ученый Д. Бернал проанализировал науку как институт сквозь призму ее социальных функций в динамике взаимоотношений науки и социума, техники, промышленности в ходе истории человечества. Бернал проследил многообразие организационных форм науки – от отдельных школ, университетской, академической науки к развитию мощной экспериментальной базы, промышленных лабораторий, исследовательских комплексов и т.д. [См.: 1]. Встала проблема выявления условий продуктивности науки и методик оценки: сроки и темпы внедряемости, индексы цитируемости, используемости патентов, изобретений, атласы и карты научной активности, продажа результатов научной деятельности, формы вознаграждения за труд.

«Пост-мертоновская» социология науки сконцентрировала внимание на изучении стандартов поведения, достигаемых в ходе консенсуса представителями разных исследовательских групп или внутри научных коллективов. Возродился интерес к «когнитивной социологии науки», изучающей содержательные аспекты научного знания, влияние традиций, зарождение новаций. Британские исследователи Д. Блур и Б. Барнс в 70-х годах предложили «сильную программу» социологии науки, подчеркивая решающую роль макросоциальных факторов: социальных матриц, ресурсов, финансов, инструментария пр. в конструировании знания из сложившихся в социуме традиций. Социокультурный контекст научного творчества не может не влиять на ценностные ориентации и оценки субъектов деятельности. Допустимы научные и методологические разногласия, плюрализм подходов, конфликт интересов, споры о приоритетах науки. Исследователи социологии науки обязывают учитывать условия появления теории, давать «симметричные» объяснения как истинным, так и ложным концепциям [2; — С.162-185]. В современном мире насчитывается множество научных дисциплин. Встает вопрос о движущих силах развития науки, даются и ответы, порой взаимоисключающие друг друга.

Альтернативными концепциями, решающими вопрос о движущих силах науки, являются экстернализм и интернализм. Экстернализм (от лат. ехternus – внешний) – направление в философии науки, появившееся в 30-х гг. 20 века. Источник развития научных знаний усматривается во внешних факторах (противостояние социальных систем, войны, потребности экономики, запросы масс и т.п.). По мнению сторонников направления, в науке когнитивный интерес не имеет самодовлеющего значения. Стремление к научному результату напрямую связывается с практическим интересом, является ответом на множество насущных практических задач в деятельности специалистов инженерных, технических, экономических и др. сфер. Одни из сторонников экстернализма утверждают, что наука детерминирована социумом, совокупностью внешних влияний, финансированием. Другие настаивают на решающем влиянии культурных каркасов, традиционного образа жизни, активности индивидов.

Экстернализм – порождение эпохи Нового времени, начавшегося сближения теории с экспериментом (Л. да Винчи, Г. Галилей, И. Ньютон), развитием ремесел, мануфактуры. Обнаружилась связь экономического процветания с эмпирией, ростом и внедрением научного знания. Слова Ф. Бэкона «знание – сила» определили приоритеты эпохи. Развитие науки становится социальным заказом, научная революция – следствием развития капитализма и машинного производства.

Отечественный ученый Б.М. Гессен на конгрессе в Лондоне в 1931 г. сделал доклад о социально-экономических корнях механики И. Ньютона. Сторонники Гессена образовали группу – «невидимый колледж», объединившую научных деятелей разных стран, исследующих феномен и историю науки. Направление группы оказалось экстерналистским, ибо его представители выявляли связи межу экономикой, социально-политическим устройством общества и влиянием знаний, науки на социум. Позднее лидером направления стал англ. физик Д. Бернал, автор работ: «Наука в истории общества», «Социальная функция науки» и др. Бернал ввел термин «невидимый колледж», характеризуя неинституциализированную группу ученых, занятых одной проблемой. Объединение ученых в «невидимые колледжи» давало серьезные научные результаты, основывалось исключительно на профессионализме участников. Формирование объединения проходило в несколько стадий: оформление группы и написание «Манифеста»; развитие сети коммуникаций; сплочение группы и интенсивная работа над проблемой; институционализация новой научной дисциплины или специальности. Идеи Бернала разделяли теоретики науки: Г. Герлак, Дж. Нидам, Р. Мертон, Э. Цильзель.

Отметим, что экстерналисты односторонне рассматривали причины роста научного знания. Попытки вывести развитие науки, новизну содержания знаний из внешних факторов, игнорируя особенности мотивации деятельности ученых, их амбиции, специфику и условия творчества, не дают удовлетворительного ответа. Например, как оценить «феномен Г. Перельмана», решившего в 2002 г. теорему Пуанкаре из личного интереса и отказавшегося от премии. Это вызвало недоумение в научных и ненаучных кругах общественности [4]. Учитель Перельмана С. Рукшин в петербургском Математическом центре в течение десятилетий на общественных началах «тренирует мозги» талантливых детей. Среди них медалисты Филдса, золотые медалисты международных математических олимпиад. С сожалением можно заметить, что большинство людей в мире считают таких подвижников науки «лузерами», поскольку они движимы исключительно внутренними потребностями и интересами, мотивация их деятельности остается для большинства загадкой [14; — С.3]. С другой стороны, «монетизация», по мнению британских исследователей, как стимул деятельности – миф, воспринятый современным поколением на западе. К сожалению, идея монетизации, как решение всех научных проблем, внедрилась и в сознание россиян. Монетизация науки автоматически не ведет к усилению творческого потенциала ученых, которые больше дорожат самой возможностью творчески работать.

Существуют и успешные подходы к подготовке ученых как бизнесменов, менеджеров. Выпускник МГУ А. Морейнис, предприниматель из Екатеринбурга Л. Волков инвестируют «стартап-проекты», добиваясь от молодых ученых творческой и маркетинговой продуктивности. Они объясняют молодым ученым, какова роль исходной идеи, бизнес-управления, бизнес-планов, команды единомышленников в реализации научных и технических разработок [13; — С. 15-25]. Скрестить изобретателя с предпринимателем – задача «бизнес-инкубатора», существующего в МГТУ им. Н. Э. Баумана с 2007 г. Наука и бизнес, считают разработчики, вполне совместимы [16; — С. 8-13, 16-18]. Экстерналистским можно считать проект модернизации науки под названием «Сколково» в России. Односторонность подхода очевидна. Подчеркнем, что американские ученые в связи с финансовым кризисом проанализировали практику выплаты грантов, бонусов, премий с целью повышения эффективности работы, ее результатов и пришли к выводу, что бонусы не способствуют эффективности именно умственного труда. Обещание вознаграждения становится дополнительным стрессом, негативно сказывается на оперативной памяти ученого, блокирует активность, отвлекает от проблемы. Человек начинает подсчитывать выгоды от бонуса, придумывает схемы махинаций, мошенничества. Таким образом, внешнее стимулирование не всегда оправдано.

Сторонниками экстернализма недооценивается наука как сфера духовной деятельности с набором кодексов, ценностей, интересом к собственно творческой деятельности. Все более возрастает потребность изучения механизмов добывания, обоснования, утверждения, трансляции знаний стратой ученых. К тому же, творчество по своей природе персонально и уникально.

Противоположностью экстернализма в социологии науки является интернализм (от лат. internus – внутренний). Он видит источник развития знаний внутри науки; саморазвитие имманентно присуще науке. Наука зависит от внешних факторов не абсолютно. Состояние теории, уровень интеллекта, развитие идей, появление научных гипотез, база эмпирических фактов – самопорождают знания. К направлению примкнули А. Койре, Б. Рассел, П. Росси, Р. Холл. Позднее присоединились постпозитивисты: И. Лакатос, К. Поппер, П. Фейерабенд. Внутри направления не сложилось полного единства взглядов: существуют эмпирическая и рационалистическая версии.

Сторонники эмпиризма усматривают источник роста знания, развития содержания науки за счет наблюдения, описания, измерения, открытия фактов. В эмпирии возникают идеи, делаются обобщения, вводятся гипотезы, появляются эмпирические теории, то есть наука развивается. Сторонником данного варианта является англ. астроном Дж. Гершель, продолживший дело отца У. Гершеля. В их научной «копилке» открытие Урана и его спутников, спутников Сатурна. Зарегистрировано 2500 туманностей, 3000 двойных звезд, выпущено 11 каталогов звездного неба, сделан вывод о развитии процесса звездообразования, движения метагалактики. Дж. Гершель придумал фотометрический метод, позволяющий сравнивать состояние звезд. На базе эмпирии возникла научная дисциплина – «фотографическая астрономия».

Рационалистическая версия берет начало в философии Р. Декарта. Главная идея состоит в том, что динамика знания зависит от творческой природы духа, активности субъекта, созидающего и комбинирующего идеи, на основе разума. Представителем направления является французский мыслитель А. Койре [8]. Он проследил связь науки и философии, обосновывал идею развития картины мира в зависимости от перестройки стиля мышления, принципов познания, усложнения научного инструментария, аккумуляции знаний. Рассмотрев апории Зенона, Койре убедился, что парадоксы элеатов могли быть разрешены сами по себе с введением в философию инфинитистской онтологии, признающей бесконечность пространства. Такую возможность открыла классическая наука. Койре проанализировал переворот в науке, совершенный Н. Коперником. Обновление математического аппарата позволило Копернику опровергнуть геоцентрическую модель вселенной Птолемея, развить гелиоцентризм. То есть, коренное изменение способа мышления, появление нового языка науки разрушило устоявшиеся представления об античном Космосе. Родилось инновационное представление о бесконечном Универсуме. В статье «Гипотеза и эксперимент у Ньютона» Койре прокомментировал высказывание гения, что тот «гипотез не изобретает». Анализ трудов Ньютона показал, что при написании научных текстов, Ньютон высказывал новые идеи, порождаемые интеллектуальным процессом – размышлением, систематизацией, комбинацией знаний. Койре убежден: в истории науки существует некоторое единство мысли, интеллекту имманентен принцип «единства человеческого познания».

Английский философ К. Поппер обосновал интерналистскую программу науки. Он не отрицал вообще роли внешних факторов в развитии знания, однако содержание знания, его рост ученый выводил из логики и динамики самого знания [11]. Поппер разработал идею «трех миров»: наряду с предметным, материальным и психическим, субъективным мирами существует мир объективированного знания с собственными законами порождения, приращения знания. «Третий мир» создан интеллектуальным трудом человечества, но в своем актуальном бытии существует независимо. В мире идей идет перманентная революция, не утихает борьба, схожая с дарвиновским естественным отбором. Автор на примере теории Ньютона, считавшейся абсолютной истиной, показал: в науке важнее не «доказать» истинность, а опровергнуть (принцип фальсификации). Важно научиться отличать научное знание от ненаучного (принцип демаркации), понимать, что знание подвержено ошибкам (принцип фаллибилизма). Дело в том, что в фундаменте большинства наук лежат гипотезы, истинность которых доказать или опровергнуть невозможно. Из гипотез выводятся следствия и предположения, выстраиваются теоретические модели. Гипотезы формулируются ad hoc (к случаю), конструкция оказывается гипотетико-дедуктивной. Внутренние законы развития знаний, логика целеполагания (формулирование гипотез, элиминация ошибок) в мире объективированного знания – вот двигатель науки.

Английский философ И. Лакатос сторонник «утонченного фальсификационизма». Теоретик, по мнению Лакатоса, предвидя опровержение концепции, может искусственно его отдалять введением гипотез в научно-исследовательскую программу. Зрелая наука работает по научно-исследовательской программе, незрелая – по образцу проб и ошибок. Лакатос показывал, что непрерывный рост знаний обязан конкурентной борьбе исследовательских программ при сохранении «жесткого ядра» внутри программы и создаваемого гипотезами

ad hoc «предохранительного пояса». Битва гипотез, идей, программ в защитном поясе, в котором можно менять и опровергать варианты исследовательской программы способствует развитию науки. Лакатос сторонник признания относительной независимости научной теории.

Американский методолог науки П. Фейерабенд в работе «Против метода. Очерк анархистской теории познания»(1975), «Прощай, разум»(1987) и др. предложил теорию «эпистемологического анархизма», ядром которой является принцип пролиферации (размножения) теорий. Ученого не должны сковывать строгие рамки теории и методологии. Он вправе как любой анархист отвергать сложившиеся каноны, создавать собственные принципы и методы исследования (плюрализм), изобретать свою теорию и методологию, искать опровергающую научную модель и т.д. Процесс размножения теорий, рост знаний, идет благодаря анархистским играм ученых, которым «дозволено все».

Отечественные философы, учитывая внешние условия и факторы, также обращают внимание на разнообразные внутренние источники развития теории. В.С. Степин указывает на роль проблемных ситуаций и научных парадоксов, на совершенствование средств исследования, формирование оригинальных «идеализированных» объектов, как внутренних факторов революционного изменения содержания научного знания [15; — С.267-285]. Ильин В.В. пишет, что прогресс науки как системы знаний – это «перманентное возрастание ее содержательного потенциала – инструментального, категориального, фактологического» [6; -С. 309]. Все отмеченные концепции не учитывают особенности менталитета, складывающегося в разных культурах и странах на разных этапах развития науки.

Интернализм, как и экстернализм, в чистом виде является односторонним. Интернализм страдает имманентизмом. Явно недооценивается историческая, культурная, общественная составляющая научного познания, игнорируется экономическая, политическая, этическая мотивация научной деятельности, духовная компонента творчества отрывается от реального человека. Американский ученый Т. Кун, исследуя историю научных революций, отметил, что экстерналистские идеи приемлемы при объяснении зарождения и начала развития науки, интернализм более плодотворен при анализе зрелой науки. Обе парадигмы дополняют друг друга [См.: 9]. Современная Россия должна воспользоваться всеми теоретическими и практическими разработками интеллектуалов для научного и технического прорыва к шестому технологическому укладу, для чего необходимо максимально задействовать все структурные элементы науки как социального института, все внутренние и внешние ресурсы науки. Подчеркнем еще раз, что в современном мире наука должна быть обогащена гуманитарной составляющей, ибо потеря гуманитарной культуры, наблюдаемая в России – угроза национальной безопасности. Следует расширять сферу применения гуманитарных наук, так как именно они сохраняют и развивают «дом мысли» – язык, способствуют мотивации деятельности, придают смысл цивилизации.

В рамках раздела «Научные публикации преподавателей академии» были выделены подразделы: вид научного издания, название публикации, объем (п.л.)

Кафедра административного и конституционного права

Захаров И.В.

2008 «Выборы в ОМС: — 0,3

особенности

организации, проблемы

и перспективы»,

2008 Российский Учет интересов населения — основной 0,3

юридический журнал принцип организации местного

самоуправления в России

2008 «Права человека: — 0,3

историческое наследие

и перспективы правового

регулирования»,

Екатеринбург

Кулешов И.В.

2008 «Повышение Организационно-правовые основы 1

эффективности ГМУ: муниципальной службы в Челябинской

опыт, проблемы, области

перспективы»,

2008 «Регион 86» О некоторых особенностях правового 0,5

регулирования организации

муниципальной службы в ХМАО-Югре в

условиях проводимых реформ

2008 «Регион 86» Правовое регулирование муниципальной 1,3

службы

2008 «Налоги и финансовое Финансирование муниципальной службы 0,5

право»

ММК в лицах

II том

(рабочие материалы)

Предисловие составителя

Копылов Г.Г. Прыжок в царство свободы

Рац М.В. Текущие соображения о методологии

1950-60-е годы

Алексеев Н.Г.

Аросьев Д.А.

Дудченко В.С.

Жежко И.В.

Зиновьев А.А.

Карасев О.В.

Мамардашвили М.К.

Надежина Р.Г.

Пономарев Я.А

Сычева Л.С.

Черевко К.Е.

Шеварев П.А.

1970-е годы

Базаров Т.Ю

Богин В.Г.

Зарецкий В.К.

Кордон С.И.

Малиновская К.В.

Назарова И.Г.

Наумов С.В.

Носов Н.А.

Пахомов Ю.В.

Суханов Е.П.

Сухих О.В.

Чудновский Ю.В.

Щедровицкий П.Г.

Эльконин Б.Д.

1980-е годы

Аветисян А.Г.

Андреев С.В.

Бабич Р.Б.

Божек И.В.

Борисов А.М.

Бочкарева Т.В.

Валитов И.С.

Волов В.Г

Гайдин М.М

Галстян Ж.А.

Галушкин С.В.

Горностаев А.О.

Горынин К. Б.

Григолюнене Сигита

Каменский Р.Г.

Карпович Д.И.

Ковальский А.И.

Козловский С.И.

Королев П.М.

Краснов С.И.

Кузнецов А.А.

Ланганс Е.Г.

Левинтов А.Е.

Левицкая И.А.

Лобанов В.В.

Лозинг В.Р.

Максишко Р.Ю.

Мизулин М.Ю.

Мрост А.Ю.

Немировский С.Л.

Ожигин А.В.

Оников Л.Л.

Поляк В.С.

Постоленко И.Г.

Прохоров А.И.

Роткирх Анна

Рывкин А.А.

Сааков В.В.

Саркисян Т.С.

Сенкевич В.С.

Сергейцев Т.Н.

Снитко Т.Н.

Соколов А.Е.

Степанов В.Ф.

Строжев М.Ф.

Табачникова С.В.

Тер-Габриелян Г.А.

Ткаченко Л.Я.

Труфанова Н.Я.

Чуенко Л.В.

Чудинов П.И.

Ярнов Б.М.

1990-е годы и далее

Бахтурин Д.А.

Белогородский Л.С.

Боровиков С.Е.

Верховский Н.С.

Верхоглазенко В.Н

Гольдфарб А.Ф.

Емельянов А.Л

Запятая О.В.

Зубакин В.А.

Зубарев Г.Г.

Зубарева Т.А

Илларионова Т.Ф.

Ильина Н.Ф.

Катыщук С.И.

Куликов Д.Е.

Леонтович А.В.

Литвинская И.Г.

Мазур С.А

Малявина С.А.

Попов А.А.

Реут Д.А.

Рыбалкина Н.В.

Соболевская Ж.В.

Трунова Н.А.

Цой Л.Н.

Геннадий Копылов: Прыжок в царство свободы *

Страна Методология – становящаяся страна. Из гессевской страны Касталии мог уйти магистр, и Касталия оставалась. Потому что оставался институт. У методологии института нет – и замысел состоял в том, чтобы его и не было. Страна Методология возникает только тогда, когда реализуется методологическая позиция. При этом я говорю именно о методологии, какой ее замыслил и создавал ГП, а не о конкретной СМД методологии. Это – лишь реализация (одна из возможных). Методологию нельзя отождествить ни с какой онтологией. Мы не можем заранее предположить, что мир устроен как мир деятельности, если мы хотим оставаться методологами. СМД методология имеет дело с деятельностью, и все перетолковывает как деятельность. Но ведь даже город – это не деятельностное образование. Общественные системы – тоже. Власть – тоже. Общественная коммуникация – тоже. Все это СМД методологией не схватывается. Поэтому вопрос: либо, имея СМД представления, мы будем как долдоны всюду их впихивать, либо, сохраняя методологическое отношение и реализуя методологическую позицию, будем строить методологию иного.

Методология все время строится заново. И не обязательно при этом развивается. Пока в истории методологии каждый последующий подход «ассимилировал» предыдущий: знаниевый подход разобрали, перешли к теории деятельности; деятельностный подход разобрали – включили в схему мыследеятельности. Но я не думаю, что так не обязательно должно быть. Это зависит от задач. Пока задачи были примерно схожие, связанные с соорганизацией. А вот проблема, например, социального вообще не решалась. Или антропологические проблемы. Там совершенно иные могут быть представления. Есть и недоделанные подходы, как не доделана онтология понимания. ГП успел по поводу понимания сказать некоторые определенные вещи, но сил у него всё это продолжить не хватило. А если бы успел? Что бы мы тут делали с нашей идеей мыследеятельности, которую сейчас объявляем высшей точкой?

Методологическое отношение

Методолог не работает в определенном методологическом предмете. Он реализует методологическое отношение, которое не совпадает ни с теорией деятельности, ни с теорией мыследеятельности. Это есть некоторое отношение, которое собственно Г.П. Щедровицкий «придумал» и реализовал на себе. Я мог бы представить методологическое отношение в виде такой метафоры: самолет, который делает «свечку», когда он взлетает все выше и выше, и потом на остатках мощности двигателя и остатках воздуха доходит до какой-то высшей точки, после чего он вынужден скатываться вниз.

Что же это за процесс происходит, в котором методолог реализует себя и делает методологическое усилие? Это – попытка, процесс проблематизации. Это такая штука, которую открыл и реализовал на себе Г.П. Щедровицкий. Она состоит в постепенном и планомерном отказе от тех форм мышления, которые мы реализуем в какой-то деятельности или при рассмотрении какой-то темы. Мы постоянно идем к основанию и спрашиваем себя: «А почему так? Почему мы мыслим этаким образом? Почему мы пользуемся такими-то представлениями?» И каждое представление мы разбираем до тех пор, пока у нас хватает на это мыслительных сил, мы с него снимаем все принятые и существующие формы мыслимости. Зачем мы это делаем?

Первоначальный проект того, что называлось методология, описан Щедровицким и его коллегами в «Технологии мышления» и других статьях. Смысл состоял в том, чтобы реализовать искусственно-техническое отношение к мышлению, к деятельности и вообще к социуму. Но тогда говорилось просто про мышление и деятельность, потому что техническое отношение к социуму было закрыто фактически. Методологи могли реализовать преобразовательное усилие в достаточно узких зонах, например, направленных на научное исследование, там можно было что-то сформировать или изменить. Поэтому Г.П. Щедровицкий и говорил про «деятельность как последнее основание всякой методологии», про конфигурирование научных предметов и т.п. Но идея, которая за этим стояла, состояла в том, чтобы искусственно относиться к все большему и большему числу социальных, культурных, антропологических и других феноменов.

И еще один момент. Г.П. Щедровицкий – марксист, а Маркс говорил, что «постепенно человек должен перейти из царства необходимости в царство свободы». Что это означает? Как с помощью научных исследований мы можем преодолеть «необходимость», обязательность силы тяжести или скорости звука, создав самолет или радиоприемник, т.е. преодолеть ее с помощью инженерных устройств, — точно так же и иные формы необходимости, которые ограничивают человека, мы можем снять с помощью правильно построенной мысли, правильно построенного мышления и формы его организации. Совершить прыжок из царства необходимости в царство свободы. И Георгий Петрович показал, как это можно попытаться реализовать.

Если мы хотим с помощью мысли освоить определенную предметную область, в соответствии с нашим замыслом, мыслительного, искусственного освоения, то мы прежде всего должны снять те формы, которые заслоняют суть этой предметной области и то, как мы можем с ней работать. Мы постоянно должны спрашивать себя, например: можем ли мы сказать себе, что это деятельностная ситуация, или она какая-то другая ситуация; достаточно ли форм нашего размышления и нашей соорганизации для того чтобы освоить эту ситуацию?

Как правило, в любых задачах, кроме самых простых, этого недостаточно, и мы должны что-то придумывать, проблематизируя наши собственные действительности и средства. Идем вверх «в свечку». Такая «свечка» идет до тех пор, пока у нас хватает сил в этом безвоздушном пространстве развивать мышление как бы из самого себя, потому что мы фактически снимаем все формы, все опоры, все реперы мышления, какие только есть, до определенной точки. Здесь происходит генерация всего, что угодно, одновременно:

Мировая наука о политическом регулировании конфликтов

За свою историю человечество накопило немалый опыт ненасильственного политического разрешения конфликтов. Однако лишь со второй половины XX столетия, когда стало очевидным, что конфликты являются реальной угрозой выживанию человечества, в мире начала складываться самостоятельная область научных исследований, один из главных предметов которой — предупреждение открытых, вооруженных форм проявления конфликтов, их урегулирование или улаживание, а также разрешение конфликтов мирными средствами. Один из крупнейших специалистов в этой области И. Галтунг даже сравнивает исследования и практическую деятельность по урегулированию конфликтов с медициной. В обеих дисциплинах выделяются три основных задачи:

• диагностика;

• составление прогноза;

• терапия.

Развитию исследований по урегулированию конфликтов способствовала не только актуальность тех задач, которые пришлось решать ученым в связи с опасностью конфликтов, но и формирование нового подхода к объекту анализа, определившего специфику этого научного направления. Исследования по предупреждению, разрешению конфликтов стали ориентироваться прежде всего на проведение сравнительного анализа конфликтов и способов их урегулирования в различных областях, например международных и этнических, а также конфликтов в разных культурах или исторических эпохах. Ученые задались вопросом: что было общего и какова специфика урегулирования тех или иных конфликтов XX столетия, насколько технология их урегулирования совпадает с технологией разрешения споров, например, в Древнем мире или между африканскими племенами? Во всем многообразии конфликтов исследователи стали выявлять не уникальные особенности той или иной конкретной ситуации, что интересует, например, историков, а напротив, принципиально общие моменты, позволяющие разрешать конфликты мирными средствами.

В основе такого подхода лежат как научные, так и практические соображения. С научной точки зрения выявление общих закономерностей в конфликтах и их сравнительный анализ помогают глубже понять и раскрыть суть самого феномена. С практической же точки зрения такой подход позволяет дать прогноз возникновения и развития конфликта, определить эффективные методы его урегулирования, предотвращающие насильственные формы дальнейшего развития конфликта. Именно наличие общих характеристик в различных конфликтах и возможность их выделения позволяют говорить о самостоятельной области научных исследований.

Сравнительный подход вовсе не отрицает особенностей каждого типа конфликтов. Более того, он открывает возможность выявить такую специфику, увидеть в сравнении уникальность того или иного конкретного конфликта. Правда, здесь возникает методологическая проблема, связанная с возможностью переноса обобщений, сделанных по одному конфликту, на другой конфликт, на иную историческую или культурную реальность. Как и во всех науках, эта проблема решается путем совершенствования методологии исследований, разработки понятийного аппарата.

Другая особенность исследований по политическому урегулированию конфликтов состоит в их ярко выраженной междисциплинарной направленности. Политология наряду с историей, психологией, правоведением (которое, в частности, выявляет границы применения юридических норм), теорией управления, философией, этнографией, социологией и рядом других научных дисциплин определяет лицо этой новой области. Именно в их взаимодействии и взаимовлиянии, при ведущей роли политической науки, сложилось научное направление по урегулированию конфликтов. Сегодня практически невозможно четко провести грань между отдельными дисциплинами, вошедшими в эту область знания. Появившись на стыке наук, направление по урегулированию конфликтов включило в себя многие работы по стратегическим исследованиям, изучению проблем мира, сотрудничеству путем переговоров, урегулированию межэтнических и производственных конфликтов, снижению международной напряженности и разрядке, переговорам по разоружению, вопросам сотрудничества между Востоком и Западом и ряду других вопросов.

Из указанных соображений исходили те зарубежные исследователи в 50-х годах, которые попытались сгруппировать различные конфликты — этнические, межобщинные, политические, классовые — под единым названием «социальные конфликты» и создать междисциплинарное направление, ориентированное на целостный анализ конфликтов. Основные положения этого направления были сформулированы в работах К. Боулдинга, Л. Косера и некоторых других авторов. Впоследствии исследователи обратились к специфическим проблемам, занявшись анализом либо межгосударственных, межэтнические конфликтов, т.е. их интересы сосредоточились на сфере политики, либо семейных конфликтов, либо конфликтов на производстве. Хотя следует заметить, что по ряду изучаемых аспектов, например по вопросам, связанным с особенностью формирования стереотипов восприятия конфликта у его участников, жесткой границы, которая разделяла бы две области исследований, не существует.

Наконец, в качестве еще одной важной характеристики исследований по урегулированию конфликтов мирными средствами следует отметить их значительную прикладную ориентацию. Возникнув во многом как ответ на запросы практики, исследования по проблемам предупреждения, управления, разрешения конфликтов и в дальнейшем в значительной мере оказались направленными на разработку практических рекомендаций. Многие исследователи, работающие в рамках данного направления, сами непосредственно участвовали в урегулировании конфликтов, в том числе на Ближнем Востоке, на Кипре, в Северной Ирландии, на Юге Африки и в других конфликтных точках. Они готовили встречи противоборствующих сторон, занимались анализом их интересов, давали предложения по поиску взаимоприемлемых решений.

Наличие прикладной ориентации исследований не снижает, однако, общетеоретического вклада данной научной дисциплины в политологию, в теорию международных отношений, в которых конфликты и войны вообще занимают особое положение. Не случайно, по определению американского политолога Д. Хелда, конфликты наряду с сотрудничеством и переговорами (а переговоры фактически являются средством урегулирования конфликтов и осуществления сотрудничества) составляют основную форму выражения политики в современном мире. Сходные взгляды разделяются и другими исследователями, которые определяют политику через конфликты и согласие в обществе. В связи с этим ряд авторов (например, Е. Амстуц) подчеркивает, что для лучшего понимания политики необходимо обратиться к анализу источников возникновения конфликтов и путей их урегулирования.

В практическом же плане, по оценкам некоторых исследователей, первостепенная функция политики заключается именно в урегулировании разногласий. Отечественный политолог К.С. Гаджиев отмечает, что политика начинается там, где существуют конфликты, и что именно политика призвана найти пути и средства решения возникающих в человеческом сообществе конфликтов. Сходную точку зрения высказывает и другой отечественный исследователь А.Г. Здравомыслов, который определяет политику как сферу деятельности по разрешению и воспроизводству конфликтов.

Такова научная сторона выделения проблем межэтнических, межрелигиозных, межгосударственных конфликтов, а также конфликтов, связанных с самоопределением территорий, и вопросов их урегулирования в качестве самостоятельной области научных исследований. В то же время имеются современные политические реалии, которые требуют рассмотрения межэтнических или межрелигиозных конфликтов, возникающих внутри той или иной страны в единстве с международными конфликтами. Причин, вызывающих необходимость такого ракурса, несколько.

Во-первых, конфликт, возникнув как внутренний, порой перерастает в международный вследствие подключения более широкого круга участников и выхода за пределы государства. Примерами расширения конфликта за счет новых участников могут служить многие региональные и локальные конфликты второй половины XX столетия (достаточно вспомнить Вьетнам, Афганистан), когда вмешательство таких крупнейших держав, как США и СССР, превращало их в серьезную международную проблему. Однако новые участники могут оказаться задействованы в конфликте невольно, например, за счет притока к ним огромного числа беженцев. С такой проблемой столкнулись, в частности, европейские страны во время Югославского конфликта; пограничные с Руандой государства Танзания, Заир, Бурунди, когда туда в связи с внутренним конфликтом в 1994 г. устремились руандийские беженцы. Еще один вариант вовлечения других стран во внутренний конфликт возможен в том случае, если конфликт остается внутренним, но в нем, например в качестве заложников или жертв, оказываются граждане других государств. Тогда конфликт приобретает международную окраску. Так, в декабре 1996 г. представителями «Революционного движения Тупак Амару» в резиденции японского посла в Лиме были захвачены заложники — граждане разных стран. Требования террористов были адресованы правительству Перу, однако в конфликт оказались вовлеченными и другие государства, чьи граждане стали заложниками.

Во-вторых, конфликт из внутреннего может стать международным в результате дезинтеграции страны. Развитие конфликта в Нагорном Карабахе показывает, как это происходит. В момент своего возникновения в Советском Союзе этот конфликт был внутренним. Его суть состояла в определении статуса Нагорного Карабаха, который являлся частью территории Азербайджана, но большинство населения которого составляли армяне. После распада СССР и образования на его месте самостоятельных государств — Армении и Азербайджана — конфликт в Нагорном Карабахе превратился в конфликт между двумя государствами, т.е. международный.

В-третьих, вовлечение в процесс урегулирования внутренних конфликтов посредников из третьих стран, а также посредников, выступающих от имени международной организации или в своем личном качестве (т.е. не представляющих никакую конкретную страну или организацию), становится нормой в современном мире. Часто через посредничество внутренние конфликты, хотя и остаются внутренними, приобретают международное звучание. В качестве примера можно привести конфликт в Чечне, в котором с посреднической миссией выступали представители Организации по Безопасности и Сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). Участие международных посредников также может вести к тому, что различия между внутренними и международными конфликтами становятся все менее определенными, а границы между этими двумя видами конфликтов стираются, т.е. конфликты интернационализируются.

Сегодня активная разработка проблем, связанных с урегулированием конфликтов, в зарубежной науке (прежде всего американской) выразилась в большом количестве публикаций по данной тематике, в создании исследовательских центров, выпуске специализированных журналов, в том числе «Журнала по разрешению конфликтов» (The Journal of Conflict Resolution), «Международного журнала по урегулированию конфликтов» (The International Journal of Conflict Management), «Журнала по исследованию проблем мира» (Journal of Peace Research), «Журнала по переговорам» (Negotiation Journal), «Международные переговоры: журнал практических и теоретических исследований» (International Negotiation: A Journal of Theory and Practice). Во всех крупнейших университетах США и многих стран Западной Европы читаются курсы по урегулированию конфликтов, переговорам, вопросам посредничества.

Одним из индикаторов интенсивности проводимых работ в этой области является разработанность понятийного аппарата. Такие термины, как «урегулирование конфликтов», «управление конфликтами», «разрешение конфликтов», «предотвращение конфликтов», «кризисное регулирование» и ряд других, получили свое конкретное значение в различных научных подходах.

2.

Проблемы урегулирования политических конфликтов в России

Что касается отечественных исследований в области урегулирования конфликтов, то сегодня они значительно отстают от общемировых. Причины лежат в истории развития страны и ее научной мысли. На Западе в послевоенный период интенсивно велись работы в таких областях, как урегулирование производственных и муниципальных конфликтов (конфликтов, возникающий на уровне муниципалитетов в связи, например, с промышленной застройкой микрорайона, против которой возражают его жители), конфликтов в области этнических или расовых отношений. В СССР же эта сфера исследований как таковая отсутствовала. Предполагалось, что коль скоро в развитом социалистическом обществе, которое считалось построенном в стране в послевоенный период, нет причин для существенных внутренних противоречий, то не Должно быть и внутренних — политических, этнических и других — конфликтов. Не случайно при описании событий в СССР избегали использовать термин «конфликт», а все явления, выходившие за рамки данных представлений, попадали в закрытую статистику и рассматривались как нетипичные или ненормальные для социалистического государства. Социальные конфликты на Западе анализировались сквозь призму классовой борьбы и фактически не изучались с точки зрения их урегулирования.

В сфере международных отношений господствовавшая в прошлом концепция «мирного сосуществования стран с различным социальным строем» была довольно противоречивой с точки зрения отношения к конфликтам: наличие международных конфликтов признавалось, но разработка теоретических вопросов их урегулирования не велась. Так, в словаре по научному коммунизму, вышедшем в свет в 1980 г., мирное сосуществование рассматривалось как одна из форм борьбы противоположных социальных систем на международной арене. При акценте на борьбе компромисс, согласие, а соответственно средства и механизмы, с помощью которых они достигаются, — переговоры и посреднические процедуры — считались скорее вынужденными и временными мерами и глубоко, серьезно не изучались.

В результате подобного отношения к международным конфликтам в 70-х — начале 80-х годов в СССР выходили исследования, в которых изучались вопросы возникновения и развития тех или иных конкретных конфликтов преимущественно в их историческом ракурсе. Это работы Г.А. Арбатова, В.В. Журкина, В.А. Кременюка, Е.М. Примакова, а также ряда других авторов. Однако практически не было исследований по теоретическим проблемам урегулирования конфликтов. В лучшем случае рассматривались теории и подходы западной науки, что давало, правда, возможность познакомиться с разработкой этих проблем в США и некоторых других странах Запада. Пожалуй, наиболее интересными и полными в данном отношении были исследования, проводившиеся в 70-80-х годах в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР под руководством В.И. Гантмана. Их результаты нашли отражение в таких коллективных монографиях, как «Современные буржуазные теории международных отношений: критический анализ» (1976) и «Международные конфликты современности» (1983). Анализу западных подходов к конфликтам были посвящены исследования Н.И. Дорониной «Международный конфликт» (1981) и Е.В. Егоровой «США в международных кризисах (политико-психологические аспекты)» (1988). В их работах, а также в работах некоторых других исследователей затрагивались и аспекты, связанные с урегулированием конфликтов и кризисов, хотя сама эта проблема не была в центре внимания авторов.

Вопросы урегулирования конфликтов частично изучались в рамках проводившихся правовых дисциплин, главным образом в исследованиях по правовым аспектам мирного урегулирования международных споров, — таковы работы А.М. Ладыженского и И.П. Блищенко; Д.Б. Левина. Проблемы, связанные с урегулированием конфликтов, нашли определенное отражение и в тех немногочисленных исследованиях, которые были опубликованы в СССР по вопросам международных переговоров, прежде всего в исследованиях, принадлежащих перу А.Г. Ковалева, В.Ф. Петровского. Как правило, выход в свет подобных работ совпадал с периодами разрядки международной напряженности.

В результате Советский Союз, будучи одной из двух сверхдержав мира, имел огромный опыт участия в урегулировании конфликтов в сфере международных отношений. Соответственно, именно область международных отношений подвергалась, хотя и минимальному (в силу указанного отношения к компромиссу и согласию), анализу. Однако отечественная наука в сфере международных отношений по сравнению с западной была значительно более централизована и менее свободна в выборе тематики исследований.

В целом же, с точки зрения практики в СССР не было социального заказа на широкое развитие исследований по урегулированию конфликтов мирными средствами. Все это, несомненно, тормозило развитие данного направления. Как следствие, не формировалась и соответствующая научная дисциплина, предполагающая проведение сравнительных исследований по урегулированию конфликтов в разных сферах.

Второй серьезной причиной отставания исследований по урегулированию конфликтов было недостаточное развитие междисциплинарного характера общественных наук в СССР, что во многом обусловливалось организацией науки в стране. История, право, экономика, психология, социология имели довольно жестко очерченные рамки, а исследования на стыках различных дисциплин в гуманитарной области еще только-только начинались. Анализ же механизмов урегулирования конфликтов требует, как уже отмечалось, именно широкого междисциплинарного подхода.

Наконец, отметим еще один фактор, отрицательно повлиявший на разработку проблем урегулирования конфликтов в СССР, — слабая ротация научных и практических кадров из одной сферы в другую. Между тем в США в большей степени был распространен переход исследователей в практическую область и обратно. В частности, в сфере международных отношений наиболее яркий пример такого перехода явил собой Г. Киссинджер, который, сделав блистательную академическую карьеру, стал затем государственным секретарем США. На этом посту с его именем связано урегулирование целого ряда конфликтов, и в первую очередь на Ближнем Востоке. Уйдя с поста государственного секретаря, Г. Киссинджер вновь вернулся к профессорской деятельности. В Советском Союзе такое случалось крайне редко. Ученый, перешедший на практическую работу, которая в социальном плане рассматривалась как более престижная, в науку возвращался редко. В результате терялась необходимая связь между практической деятельностью и ее теоретическими обобщениями.

Отсутствие в Советском Союзе научной дисциплины по политическому урегулированию конфликтов не могло в итоге не сказаться на практической сфере, и прежде всего на урегулировании внутренних конфликтов, которые «внезапно» вспыхнули в стране в конце 80-х — начале 90-х годов. Конфликты охватили самые разные социальные области: этническую, область экономических и производственных отношений, сферу политики. Россия, как и другие государства, образовавшиеся на территории СССР, во многих случаях оказалась беспомощной перед огромным числом конфликтов, буквально захлестнувших страну.

Во внешнеполитической сфере дела обстояли несколько лучше, поскольку имелся опыт, накопленный в прошлом. Но и здесь Россия столкнулась с проблемами обобщения и передачи этого опыта новому поколению, применимости данного опыта в новых международных условиях. На практике отрицательно сказался и фактор нехватки квалифицированных кадров из-за оттока их в начале 90-х годов из внешнеполитических ведомств в коммерческие структуры.

Резкое обострение конфликтных отношений в стране, возникновение конфликтов на территории СССР, развитие Югославского конфликта, — все это привело к тому, что проблема конфликтов стала в 90-х годах одной из ведущих в отечественной науке. Появилось множество публикаций в научных журналах, вышли в свет книги и учебники по конфликтам. Среди учебной литературы следует прежде всего отметить «Социологию конфликта» А.Г. Здравомыслова, главу «Конфликты и сотрудничество в международных отношениях» в учебном пособии П.А. Цыганкова «Международные отношения», а также главу «Политические конфликты» в учебнике В.П. Пугачева и А.И. Соловьева «Введение в политологию». И все-таки учебной литературы именно по урегулированию конфликтов, можно сказать, практически нет.

Все это еще раз убеждает в том, что Россия должна иметь своих специалистов для работы в конфликтных ситуациях. Раскрыть существующие в мире подходы и технологии в данной сфере, указать на сильные и слабые стороны того или иного подхода и метода, на их возможности и ограниченность, — таковы задачи данного учебного пособия. Оно ориентировано прежде всего на студентов, знакомых с основными курсами по политологии, истории, социологии, психологии.

Вновь подчеркнем: акцент в учебнике делается не на конфликтах как таковых, а именно на их урегулировании. При этом основное внимание уделяется урегулированию международных конфликтов или тех внутренних, которые становятся серьезной проблемой и приобретают международное значение, как, например, Югославский конфликт первой половины 90-х годов. Причины выбора такого аспекта изложения материала заключаются в том, что указанные конфликты, во-первых, изучались студентами ранее в курсах истории, имели широкое освещение в средствах массовой информации. В результате они достаточно хорошо «узнаваемы», и отпадает необходимость в подробном изложении содержания конфликтов. Это позволяет сосредоточиться на сути процесса урегулирования. Во-вторых, многие из рассматриваемых конфликтов хорошо описаны в литературе, по ним имеются документы, материалы стенограммы переговоров по урегулированию, что облегчает поиск наиболее ярких примеров. Кроме того, при необходимости можно легко найти литературу, чтобы подробнее ознакомиться с тем или иным конфликтом. В качестве отдельных иллюстраций, разумеется, используются и относительно «чистые» внутренние конфликты. Впрочем, их «чисто» внутренний характер является, в силу уже называвшихся причин, весьма относительным.

Конечно, каждый конфликт своеобразен и неповторим, поэтому невозможно дать один-единственный рецепт по урегулированию всех конфликтов вообще. Теоретические знания позволяют глубоко анализировать конкретный конфликт, ставить более точный диагноз ситуации, лучше ориентироваться в средствах воздействия на конфликт, заранее просчитывать возможные позитивные и негативные последствия применения того или иного подхода или метода. Однако практическая работа по урегулирование конфликтов, как любая практическая деятельность, кроме знаний требует определенных навыков и умений, которые обычно приходят с опытом. Не все конфликты и не всегда легко поддаются урегулированию. Большинство из них, как правило, требует немало времени и высокого уровня профессионализма от тех, кто вовлечен в процесс поиска взаимоприемлемого решения. Непрофессиональное же вмешательство в конфликт нередко осложняет его. Вот почему подходить к урегулированию конфликтов следует, только действительно будучи квалифицированным специалистом и обладая необходимыми для этого знаниями и умениями.

3.

Алгоритм политического моделирования «Конкорд»

К сожалению, большинство современных российских политиков еще не знакомо с методами политического моделирования в той мере, в какой это присуще зарубежным общественным и политическим деятелям. В связи с этим с практической точки зрения представляется целесообразным применять более детализированные процедуры конструирования моделей, которые легче “встроить” в процесс принятия политического решения. Указанное обстоятельство и побудило автора настоящей статьи разработать собственный алгоритм построения политологической модели_2_, являющийся развитием и конкретизацизацией методик Шродта, Саати и Проктора с учетом российской специфики.

Опыт практической работы в сфере политического консультирования показал, что процедура политологического моделирования должна начинаться с неформального (“художественного”) описания предыстории текущего политического процесса. На втором этапе производится отбор значимых факторов, в достаточной степени описывающих рассматриваемый политический процесс, и, соответственно, абстрагирование от малозначимых в рамках заданных исходных условий факторов. Затем осуществляется анализ предыстории и текущей политической ситуации и их формализация. Итогом данного анализа является, в частности, выявление участников политического процесса, выделение неполитических сил (национальных, социальных, финансовых, экономических и т.п.), стоящих за каждым из таких участников или влияющих на процесс в целом, а также оценка уровней политического влияния и других ресурсов каждого из участников событий и поддерживающих его сил.

На основе полученных результатов в ходе следующего этапа устанавливаются стратегические цели и тактические интересы участников политического процесса. Далее следует конструирование модели развития политической ситуации, исходя из оценки расстановки политических сил и распределения их интересов с учетом стратегических целей и задач.

В алгоритме особо выделяется этап диагностики политической ситуации. Он подразумевает формальное изложение истории политического процесса путем описания (с временнóй или событийной привязкой) изменений расстановки политических сил и модификаций целей и интересов участников политического процесса. Кроме этого, производится формальная оценка текущей политической ситуации путем ее сопоставления с историей политического процесса.

Сутью следующего этапа является прогнозирование развития политической ситуации: определение критериев успешности политических действий, выяснение возможных стратегических союзов и вероятных тактических коалиций, оценка характера реакции акторов политического процесса, участвующих в тех или иных союзах и коалициях, на различные сценарии развития политической ситуации. На этой основе производится построение модели развития политической ситуации. Компьютерная обработка исходной информации дает возможность оценки вероятности успеха в случае тех или иных действий.

На заключительном этапе моделирования производится синтез вариантов политических решений, включающий в себя выбор оптимальных вариантов политических действий с учетом прогноза развития политической ситуации, а также средств и ресурсов для их реализации. На этой базе создаются документы (проекты указов, распоряжений, приказов и т.п.), формализующие оптимальные варианты действий. Эти документы предоставляются лицу, принимающему решения.

После принятия политического решения осуществляется контроль за его воплощением в жизнь. Данные контроля используются при проведении нового цикла политологического моделирования. (Схематически указанная процедура моделирования изображена на рис. 5 на след. стр.)

Методика и направления деятельности по предотвращению полит. конфликтов

Как и термин «конфликт», понятие «мирное урегулирование» конфликта или кризиса определено далеко не однозначно. Существует множество различных взглядов и теоретических подходов, в рамках которых разрабатывается и применяется своя терминология Чаще всего под «урегулированием» в широком смысле подразумеваются любые действия, направленные на предотвращение или прекращение вооруженной борьбы и разрешение противоречий мирным способом. Несмотря на пестроту определений и точек зрения, среди них выделяются три основных теоретических направления, которые ориентированы на разработку вопросов, связанных:

• с предупреждением открытых, вооруженных форм проявления конфликтов, сопровождающихся насильственными действиями — войнами, массовыми беспорядками и т.п. (prevention of conflict);

• с улаживанием конфликтов (урегулирование конфликтов в узком смысле, или управление конфликтами), направленным на снижение уровня враждебности в отношениях сторон, переводом конфликта в русло поиска совместного решения проблемы (conflict management),

• с разрешением конфликтов, предполагающим устранение вызвавших их причин, формирование нового уровня взаимоотношений участников (conflict resolution)

Говоря о первом направлении теоретических работ — о предупреждении конфликтов,- следует особо подчеркнуть, что речь идет не о стремлении разработать основы некоего бесконфликтного общества (это невозможно), а именно об условиях предотвращения открытых форм конфликта, связанных с вооруженной борьбой.

Конфликт практически никогда не возникает внезапно. Всегда есть некие предварительные сигналы: несогласие с действиями другой стороны, возражения, недовольство и т.п. Поэтому исследователи, работающие в рамках первого направления, особое внимание обращают на раннюю диагностику конфликта, а также на разработку методов предупреждения насильственных форм его развития.

В самом начале зарождения этого направления усилия ученых были направлены главным образом на поиск четких критериев, по которым можно было бы судить о потенциальном развитии насильственных форм конфликта. Особое внимание уделялось использованию стандартизированных процедур, основанных на отслеживании (мониторинге) конфликта с помощью ЭВМ. Еще в 60-х годах в Массачусетском технологическом институте США под руководством Л. Блумфилда была предпринята попытка формализованного анализа конфликта на основе базы данных и программ, заложенных в ЭВМ. База данных, подготовленная Л. Блумфилдом и его коллегами, включала в себя: а) банк по 27 конфликтным ситуациям; б) банк по мерам, предпринятым в том или ином случае и ослаблявшим или усиливавшим конфликт. Программа обеспечивала как информационный поиск по этим 27 конфликтам, так и прогноз относительно развития нового конфликта. Причем информация о новом конфликте вводилась в машину в формализованном виде и сравнивалась с предыдущими случаями. Эта модель оказалась одной из наиболее Удачных и нашла применение в государственных структурах США. Для информационной и аналитической поддержки при принятии Решений в конфликтных ситуациях. Впоследствии модель была Усовершенствована, и в 1997 г. появилась новая работа Л. Блум-Филда совместно с А. Моултоном, в которой поиск оказался возможным уже по 85 конфликтам.

И все же отслеживание конфликта на основе формализованных моделей имеет ряд ограничений. Во-первых, проблематичными являются критерии, по которым сравниваются конфликты, а также сами алгоритмы сравнения. На этот момент обращал внимание и сам Л. Блумфилд, признавая, что формализованная модель не может заменить человека, его опыт и интуицию в решении проблем конфликта. Во-вторых, поскольку конфликт — крайне сложное явление, то даже самые простые модели оказываются громоздкими и дорогими. В-третьих, и это главное — они не позволяют достоверно судить о наличии конфликтного потенциала и тенденциях развития конфликта. Кроме того, остается открытым вопрос о том, как воздействовать на латентный конфликт и можно ли в принципе сделать что-нибудь для предотвращения перехода его в форму вооруженного противостояния. Однако последнее ограничение в большей мере касается практиков.

Сегодня, хотя разработка стандартизированных процедур отслеживания потенциальных конфликтов продолжается, больше внимание уделяется не столько поиску индикаторов конфликта, сколько изучению проблем, связанных с формированием неконфронтационного сознания, а также развитию институтов и механизмов для реализации переговорного процесса.

5.

Методика политического маневрирования как регулирование полит. конфликтов

Эффективным методом управления в условиях стабильного общества является систематическое социально-политическое маневрирование, включающее в себя инструменты компромиссов между правящей и оппозиционными группировками, уступки и повороты в социальной и экономической политике, связанные с перегруппировкой сил и перераспределением ресурсов. Например, в случае, если консервативная модель политики правительства не дает ожидаемых результатов, то последнее может усилить социальные программы и перебросить на их осуществление определенные ресурсы.

6.

Понятия и основные особенности регулирования ПК

В литературе, в средствах массовой информации, на бытовом уровне можно встретить множество различных определений конфликта. Среди специалистов, занимающихся изучением конфликтов, также нет единой точки зрения по поводу того, что он представляет собой. Фактически каждый автор вкладывает в понятие «конфликт» свой смысл, но чаще всего под ним имеют в виду различные источники его происхождения и развития: продолжение конкуренции, антагонистические отношения, стресс, осознание несовместимости позиций или действий, предельный случай обострения противоречий и т.п. Так, один из ведущих специалистов в области конфликтов А. Рапопорт связывает конфликт с конкуренцией, а другой исследователь, М. Дойч, подчеркивает, что конфликт возникает только в случае, если у сторон есть несовместимость действий. Часто в качестве синонимов конфликта используются такие термины, как «борьба», «спор», «напряженность в отношениях», «инцидент», «кризис».

Подобное разнообразие в определениях и использовании понятий обусловлено рядом причин: сложностью самого феномена конфликта; как правило, неоднозначным пониманием того, чем вызвано его возникновение и, наконец, спецификой авторского подхода к его исследованию. Последнее является особенно важным при определении конфликта, во многом обусловливая понимание его сути.

Крупнейший исследователь в области конфликтологии А. Рапопорт заметил, что отношение к конфликтам может быть прямо противоположным. Так, в рамках пацифистской идеологии вооруженные конфликты и войны непременно осуждаются, в то время как в эпосе описывается героика войны, в ней видятся подвиги и слава. В военной сфере к вооруженным конфликтам подходят с точки зрения разработки стратегии и тактики победы, а исторические исследования направлены на то, чтобы дать как можно более точное описание и анализ конкретных конфликтов и кризисов.

Разные научные дисциплины, естественно, делают акценты на разных аспектах конфликта. В социологии, например, конфликт часто рассматривается сквозь призму несовпадения конкретных целей и интересов его участников — социальных групп, общностей и т.д. Эти же категории являются основными в философии и политологии. В психологии конфликт исследуется главным образом в русле мотивационньгх или когнитивных концепций. В первом случае он рассматривается как агрессия, которая либо вызвана фрустрацией (различные теории фрустрации), либо изначально присуща человеческому обществу (фрейдистская ориентация); во втором — с точки зрения различий в познавательной сфере сторон конфликта (особенности восприятия, логики, характера мышления). Близкое к когнитивной психологии понимание конфликта дает семантика, в которой он выступает как результат непонимания сторонами друг друга.

Разумеется, каждая научная дисциплина представлена множеством подходов, которые вовсе не обязательно сводятся к перечисленным выше. Однако в любом случае, в зависимости от «угла зрения» различными будут и определения конфликтов, и отношение к ним, и рекомендации по поведению в конфликте и т.п. Очевидно, что свой ракурс есть и при политологическом рассмотрении конфликтов и кризисов в контексте их урегулирования. Именно с этой точки зрения важно дать определение ряду понятий и показать их взаимосвязь.

Практически все исследователи подчеркивают, что конфликт возникает между двумя или более сторонами, которые являются основными, или прямыми, участниками (субъектами, сторонами) конфликта. В международных отношениях к ним относятся прежде всего государства или группы государств (альянсы, блоки), во внутренних конфликтах — политические движения, официальные власти. В последние годы и во внутренних, и в международных конфликтах все большую роль начинают играть так называемые негосударственные участники — движения, организации и т.п.

Кроме основных бывают косвенные участники в конфликте (страны, блоки, политические и национальные движения), которые не принимают активных действий в конфликте, но поддерживают ту или иную сторону политическими, экономическими методами, поставками оружия и т.д. Степень их вовлеченности в конфликт может широко варьироваться.

Процесс урегулирования, естественно, не может не принимать во внимание участников конфликта и их особенности. В конечном счете от участников зависит дальнейшее развитие событий; продолжится ли конфликт или стороны придут к мирному согласию. На протяжении развития конфликта его участники, как прямые, так и косвенные, могут меняться. В ряде случаев косвенные Участники оказываются настолько задействованными в конфликте, что становятся его прямыми участниками. Могут появляться новые стороны, в том числе и из тех, кто пытался урегулировать конфликт. И в этом одна из существенных опасностей подключения к конфликту. Вероятны случаи выхода из конфликта того или иного участника, хотя сам конфликт продолжается.

Далеко не всегда субъекты, или участники, конфликта — и прямые, и косвенные — очевидны. Не случайно при урегулировании конфликта зачастую возникает проблема, с кем начинать этот процесс. Например, в конфликте в Нагорном Карабахе азербайджанская сторона с самого начала рассматривала Армению как непосредственного участника конфликта и долгое время отказывалась вести переговоры с представителями Нагорного Карабаха, не видя в нем самостоятельного субъекта. В свою очередь, армянская сторона и Нагорный Карабах настаивали на полноправном участии представителей Нагорного Карабаха в переговорах по урегулированию. Аналогичные ситуации не раз возникали в истории, например при обсуждении вопроса об участии палестинцев на переговорах по ближневосточному урегулированию. Серьезные трудности на этой же почве возникли при подготовке Парижских переговоров в связи с окончанием войны во Вьетнаме. США исходили из того, что важнейшая проблема — это вторжение Северного Вьетнама в Южный Вьетнам, а Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама рассматривался лишь как «военное крыло» северо-вьетнамского правительства, действующее на территории Южного Вьетнама. Согласно такой логике, ему не могло быть отведено самостоятельное место на переговорах по урегулированию. Иначе видели ситуацию Северный Вьетнам и Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама. С их точки зрения конфликт был между вьетнамцами, живущими в Южном Вьетнаме, и Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама — с одной стороны, и США и их марионеточным сайгонским правительством — с другой.

Выявление участников конфликта не сводится лишь к вопросу о том, с кем вести переговоры по урегулированию конфликта. Оно имеет и более глубокие основания, а именно, чьи интересы и потребности необходимо учитывать при урегулировании конфликта. Так, по мнению известного исследователя, занимающегося изучением вопросов разрешения конфликтов, Дж. Бертона, неудача в урегулировании конфликта на Кипре на основе резолюции Совета Безопасности от марта 1964 г. связана с тем, что она не учитывала интересы всех сторон конфликта, а к ним кроме греческой и турецкой общин относились также Турция, Греция, Англия, НАТО и сверхдержавы — СССР и США. При определении сути конфликта не обратили внимания на то обстоятельство, что с XIX в. Кипр, где проживали греки и турки, находился под английским господством. В конце 50-х годов в рамках НАТО было выработано решение, согласно которому Кипру предоставлялась независимость; Греция отказывалась от притязаний на остров, а Турция — от требований его раздела. В начале 60-х годов начались вооруженные столкновения между греками и турками на острове. Кипрское правительство обратилось в Совет Безопасности ООН, на основе резолюции которого на Кипр были введены вооруженные силы этой организации. Однако в последующие годы ситуация на острове неоднократно обострялась.

Следующее понятие, которое часто встречается при урегулировании конфликтов, — предмет конфликта, т.е. то, по поводу чего возникает конфликт между сторонами. Это может быть территория, право на использование ресурсов (например, морских) и т.д. Автор многих работ в области изучения конфликтов О. Холсти, проанализировав 77 международных конфликтов за период с 1919 по 1965 гг., выявил следующие типичные предметы конфликта: территориальные претензии, негативное отношение к режиму, наличие или отсутствие каких-либо прав или привилегий, национализм, имперские амбиции, экономические проблемы, к которым относятся, например, проблемы рыболовства, коммерческого судоходства, налогов, и тарифов, и т.п.

В принципе технология урегулирования конфликта мало зависит от предмета, лежащего в его основе. Однако, как и в случае с участниками конфликта, проблема возникает тогда, когда стороны неодинаково видят суть противоречий, а значит, по-разному подходят к вопросу о том, по поводу чего должны вестись переговоры. На практике такое наблюдается очень часто. В результате бывает сложно даже приступить к урегулированию. Так, в 1974 г. в связи с конфликтом на Кипре греческая сторона пыталась представить суть проблемы как вывод турецких войск с Кипра, а правительство Турции — как достижение согласия между общинами.

Другой пример касается России. Осенью 1994 г. при обсуждении возможности переговоров по поводу чеченского кризиса центральные власти России говорили о рассмотрении на этих переговорах вопросов разоружения незаконных формирований на территории субъекта Российской Федерации — Чечни. Представители же Грозного настаивали на том, что речь на переговорах может вестись только о невмешательстве России в дела суверенного государства, каковым, по их мнению, являлась Чечня.

По мере развития конфликта могут меняться не только его участники, но и предмет спора. Из этого следует, что конфликт никогда не бывает статичным. Он постоянно развивается фактически по всем параметрам. Сам факт развития, изменения конфликта открывает возможности для его урегулирования. Именно в силу появления новых аспектов в отношениях между сторонами-участниками конфликта они могут прийти к согласию, которое еще вчера казалось невозможным. Таким образом, если конфликт не урегулируется в данный конкретный момент, то это не означает, что он вообще не подлежит урегулированию. Суть урегулирования как раз и заключается в том, чтобы изменить ситуацию и сделать возможным нахождение мирного взаимоприемлемого решения.

В то же время, занимаясь урегулированием, следует учитывать, что развитие конфликта может идти и по прямо противоположному пути — по пути ухудшения условий для урегулирования. На практике нередки случаи, когда условия, на которых предполагалось урегулирование, со временем оказывались упущенными. В итоге конфликт усиливался, и сторонам приходилось вновь, уже в более сложных условиях, искать возможности для взаимоприемлемых решений.

В теоретических работах по урегулированию конфликтов, особенно международных, часто встречаются также следующие понятия:

• конфликтные отношения;

• конфликтные действия без применения оружия;

• кризис;

• вооруженные действия (вооруженный конфликт).

Каждое из этих понятий описывает специфику взаимоотношения сторон главным образом на международной арене, которую необходимо учитывать в ходе урегулирования. При анализе внутренних конфликтов тоже используют названные понятия, хотя нередко серьезное внимание на внутренний конфликт обращают только тогда, когда уже начинаются вооруженные действия.

Обычно конфликтные отношения являются продолжительными и нередко окрашиваются в крайне враждебные тона. В случае кратковременного ухудшения отношений разногласия, споры, инциденты, иногда весьма серьезные, зачастую возникают даже между союзниками, но все же они не представляют реальной угрозы для отношений сторон в целом. Выбор мирного пути их разрешения в общем-то очевиден. Одним из примеров таких разногласий, причем имевших очень острый характер, могут служить противоречия в подходах по проблемам торговли и тарифов, возникшие между Европейским экономическим сообществом (впоследствии — Европейским союзом) и США в 1992 г. Ситуация тогда настолько осложнилась, что даже был пущен в оборот термин «торговая война». Однако то, что до реальной войны дело не дойдет, ни у кого не вызывало сомнений. Конечно, разногласия между союзниками могут перерастать в конфликтные отношения, в том числе и с применением оружия. В истории не раз союзники становились врагами, а бывало и наоборот — из бывших противников складывались коалиции. Однако и в том, и в другом случае происходили качественные изменения в отношениях между участниками.

Степень враждебности сторон, находящихся в конфликтных отношениях, может быть различной. Различным может быть и то, какие сферы и насколько полно охватываются подобными отношениями. Иногда конфликтные отношения оказываются настолько значительными, что пронизывают все области отношений между сторонами. В международной сфере на официальном уровне доходят порой до разрыва дипломатических отношений, а на неофициальном — до резкого ограничения контактов между отдельными гражданами. Уровень враждебности в такие времена очень высок. Но бывает, что конфликтные отношения охватывают только одну или несколько областей, проблем. Например, в отношениях СССР, а затем России с Японией таковой служит территориальная проблема в отношении четырех островов: Итуруп, Кунашир, Шикотан, Хабомаи, с которой связаны все остальные — более частные вопросы (рыболовства и т.д.) в этой зоне.

Довольно высокий уровень враждебности и продолжительный характер конфликтных отношений К. Холсти определил как напряженность в отношениях. Обычно она охватывает целый комплекс проблем, и требуется долгий путь для урегулирования взаимоотношений, причем возможное достижение согласия по какому-либо отдельному незначительному вопросу редко ведет к принципиальному изменению отношений сторон.

Конфликтные отношения бывают и менее выраженными, тогда они не исключают возможности сотрудничества между государствами в таких сферах, как торговля, культура, и даже по ряду политических вопросов. Например, отношения между Востоком и Западом периода «холодной войны» в целом характеризовались как конфликтные, но это не исключало развития различных контактов и взаимодействия между странами во многих сферах. Одним из наиболее значительных примеров здесь может служить подготовка и проведение форумов в рамках Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Их результатом стала активизация контактов между Востоком и Западом. Уровень конфликтности в отношениях между отдельными странами, как и в мире в целом, не является постоянным: он то нарастает, то спадает. В последнем случае говорят о спаде напряженности или разрядке в международных отношениях. После второй мировой войны было несколько периодов улучшения общей атмосферы в международных отношениях, которые, в свою очередь, сменялись периодами усиления конфронтации. Так, непосредственно послевоенное время характеризовалось позитивными сдвигами на международной арене. Тогда, после победы над фашизмом была создана ООН. Совместными усилиями различных стран разрабатывались принципы послевоенного устройства мира. Однако вскоре на смену пришло обострение международной ситуации, которое в условиях идеологического и начинающегося военного противостояния ознаменовалось созданием НАТО, а затем и Варшавского договора; возникла острейшая международная ситуация, связанная с корейской проблемой. В конце 50-х годов и самом начале 60-х вновь было отмечено потепление в отношениях между Востоком и Западом. В этот период удалось наметить пути урегулирования ряда сложнейших международных проблем. После очередного этапа обострения международной обстановки, последовавшего в 60-х годах, когда мир во время Карибского кризиса оказался на грани ядерной войны, в начале 70-х годов вновь наступил период разрядки. В это время прошло Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, ставшее в то время значительной вехой в улучшении отношений между двумя блоками. Однако вскоре, в первой половине 80-х годов, мир вступил в полосу очередной конфронтации. Взаимная критика и обмен колкостями являлись характерными признаками этого периода, конец которого пришелся на середину 80-х годов. Изменения в Советском Союзе и странах Восточной Европы в конце 80-х кардинальным образом преобразовали отношения в мире, положив конец «холодной войне» между Востоком и Западом. Но на смену ей пришло множество локальных конфликтов в различных частях земного шара.

Пример послевоенной истории, пожалуй, наиболее наглядно показывает волнообразный характер смены отношений на международной арене, хотя подобную закономерность между странами или группами стран можно обнаружить и в другие исторические периоды. Время от времени конфликтные отношения государств могут, обостряясь, сопровождаться конфликтными действиями (обычно взаимными), что выражается в использовании обвинений, угроз, предупреждений, ультиматумов и т.п.

Конфликтные отношения и действия нередко предшествуют кризису, который характеризуется резким, внезапным ухудшением этux отношений. Вообще внезапность, неожиданность, быстрота и лавинообразность развития событий, их непредсказуемость и плохая управляемость — отличительные признаки кризисной ситуации. Именно в наличии таких признаков заключается особая опасность кризиса. К примеру, кризис 1914 г. в Европе, начавшийся с убийства 28 июня Франца Фердинанда, уже через 6 недель перерос в мировую войну, в которую в итоге оказались вовлечены 38 государств. Кризис может характеризоваться также усилением конфликтных действий, в том числе связанных с демонстрацией силы (передвижение войск, объявление мобилизации и т.п.).

Кризис означает не просто ухудшение отношений, пусть даже резкое. В большинстве словарей «кризис» определяется как «ключевая точка», «поворотный момент», «резкое изменение», «крутой перелом», «тяжелое переходное состояние». Таким образом, участники конфликта, достигнув кризисной точки, переходят к качественно иным отношениям. Изучение подобных ситуаций способствовало выделению самостоятельной области исследования и практики, отражающей специфику кризиса, — кризисному урегулированию (кризисное управление).

Сам термин «кризисное урегулирование» вошел в обиход после Карибского кризиса 1962 г. и активно использовался бывшим министром обороны США Р. Макнамарой. Под «кризисным урегулированием» часто имеют в виду действия двух сторон, пытающихся реализовать несовместимые цели: получить преимущество над противником и одновременно предотвратить глобальное столкновение с ним. Иными словами, речь идет не столько об урегулировании, сколько о реализации собственных целей при наличии ограничения — глобального столкновения. В связи с этим австралийский исследователь Дж. Ричардсон выдвинул идею о предпочтительности использования другого термина — «кризисная дипломатия», под которой он понимает деятельность, направленную на снижение напряженности.

Несмотря на резкое ухудшение в отношениях, кризис, тем не менее, не обязательно влечет за собой войну. Одним из примеров здесь служит опять же Карибский кризис 1962 г., когда взаимоотношения СССР и США все-таки не переросли в вооруженные столкновения, а в итоге — новую мировую войну, хотя ситуация и была крайне острой. Однако возможен и другой вариант развития событий, а именно, когда стороны все сильнее начинают проявлять враждебный характер по отношению друг к другу, — тогда за кризисом (переломной точкой) следуют вооруженные действия и Далее развивается вооруженный конфликт.

Множество различного рода войн — мировых, региональных, локальных — являются примерами вооруженных конфликтов. Впрочем, вооруженный конфликт может начаться и без особо выраженной кризисной точки, и даже вообще без ухудшения (хотя бы внешнего) отношений сторон, как, например, нападение фашистской Германии на Советский Союз в июне 1941 г.

После начала вооруженных действий дальнейших ход событий развивается, как правило, по двум основным сценариям. Первый: относительно быстрая победа одного из участников и поражение другого. Именно на такой сценарий нередко рассчитывает та или иная сторона, вступая в вооруженную борьбу. Например, из этого исходили при вводе советских войск в Афганистан в 1979 г. или российских войск в Чечню в 1994 г. Следуя второму сценарию, а он чаще всего реализуется тогда, когда силы сторон приблизительно равны или не получается быстрой победы, конфликт приобретает характер длительного вооруженного противостояния. Он может то затихать, то разгораться вновь с переменным преимуществом для каждого из участников.

Между содержанием понятий «конфликтные отношения», «кризис», «конфликтные действия», «вооруженный конфликт» нет четко очерченных границ. Отношения участников могут переходить из одного состояния в другое, поэтому не следует абсолютизировать названные понятия, однако важно иметь в виду, что задачи урегулирования в каждом из этих случаев несколько различны. При конфликтных отношениях, кризисе, конфликтных действиях (но не перешедших в вооруженное противостояние) главное заключается в том, чтобы не допустить попыток силового решения проблемы; при вооруженных же действиях — перейти от силовых решений к мирным методам урегулирования.

Вместе с тем общей задачей при урегулировании является недопущение дальнейшего развития конфронтационных отношений и действий, стимулирование участников к поиску совместных путей решения проблемы, вызвавшей конфликт. Наличие общей задачи позволяет использовать в рамках подходов, связанных с урегулированием конфликтов, термин «конфликт» в широком смысле, включая в это понятие конфликтные отношения, конфликтные действия, а также вооруженный конфликт и кризис.

7.

Методология политического управления. Нормативно- прескриптивный и дескриптивно- экспликативный подходы.

Принятие политических решений (ППР) — это сложный динамический процесс, чья гиперкомплексная структура создает масштабную проблему для построения адекватных теоретических моделей. Как справедливо замечает профессор Гарвардского университета Б.Нельсон, “если принять во внимание объем стоящих перед специалистами задач, представляется, что моделирование целого пока остается за пределами возможностей отрасли” [Нельсон 1999: 552]. Тем не менее за последние полвека учеными было предпринято немало попыток “взять высоту” — выработать целостную концепцию процессов ППР.

Прежде чем рассматривать содержание сформулированных на сегодняшний день концепций, следует сказать несколько слов о главных методологических проблемах, встающих при их конструировании. В первую очередь речь идет о различии между двумя основными подходами к осмыслению ППР — нормативно-прескриптивным и дескриптивно-экспликативным. Эти магистральные метаподходы исходят из противоположных способов восприятия проблемы: прескриптивный подход ориентирован на создание формальных, нормативно оптимизированных моделей; дескриптивный — на построение эмпирически обоснованных моделей реальных практик ППР (с раскрытием глубинных мотивов действий акторов). Остановимся на них подробнее.

Нормативно-прескриптивный подход. Среди сторонников такого подхода много специалистов по математическим и кибернетическим методам, экономистов, философов, разрабатывающих политические принципы и идеологические доктрины, а также юристов. В рамках данной парадигмы мир политических решений понимается как нечто, поддающееся реконструкции посредством идеальной модели, выступающей в качестве универсального эталона. Политические действия оптимизируются с помощью формальных правил (норм) и процедур, а главным предметом исследования становятся так наз. “задачи выбора”, связанные с созданием формальных алгоритмов и оптимизацией акта принятия решения [1] .

При подобном аналитическом подходе ППР интерпретируется сквозь призму нормативно заданной, формализованной (на математическом или логическом уровне) и непротиворечивой модели, предписывающей принимающим решения лицам выполнение некоего набора операций в соответствии с фиксированными критериями. Сама же процедура принятия решения предстает в виде законодательно регламентированной рациональной обработки потока информации или документооборота, осуществляемого беспристрастными администраторами.

Преимуществом рассматриваемого подхода является то, что он позволяет рационализировать и оптимизировать процесс ППР, четко обозначить оценочные критерии и управленческие правила, произвести математически точные расчеты выгод и издержек альтернативных вариантов решения. Вместе с тем нельзя не отметить, что он предполагает известное абстрагирование исследователя от “неидеальной политической практики”, на которую воздействует множество экстрарациональных факторов социально-гуманитарного плана (индивидуальные и групповые интересы, ценности и установки, эмоции и обычаи и т.д.). Ведь в реальной жизни государственные органы — это не армия роботов, усердно перерабатывающих информацию, а скорее арена схватки различных индивидов и социальных группировок.

Дескриптивно-экспликативный подход. В рамках указанного подхода, который особенно популярен среди психологов, управленцев, политологов и социологов, внимание фокусируется не только на “видимых” (формализованных) нормах и процедурах, но и на “теневых” механизмах и неформальных правилах игры. Наряду с количественной обработкой данных, здесь применяются и методы качественного анализа информации, прежде всего метод “изучения случая или прецедента” (case study). При рассмотрении процесса ППР учитываются самые разные факторы: от социальных сетей и индивидуальных мотиваций до макроэкономических условий, организационных иерархий и социокультурных стереотипов. Итоги подобных наработок нередко обобщаются в эмпирически верифицируемых теоретических моделях [2] . Не случайно в фундаментальных социальных исследованиях систем ППР доминируют дескриптивно-экспликативные подходы, тогда как в прикладных заметнее роль нормативно-прескриптивных моделей, обосновывающих практические рекомендации для политиков [см. Quade 1989].

К очевидным достоинствам дескриптивно-экспликативного подхода можно отнести ориентацию на детальный эмпирический анализ и связанную с этим комплексность теоретических моделей процесса ППР. К его недостаткам — громоздкость методики и отсутствие практических выводов и рекомендаций.

Принимая во внимание сложность и многомерность феномена ППР, многие специалисты пытаются найти пути соединения сильных сторон обоих метаподходов. Так, по мнению известного отечественного ученого Л.Евланова, комплексная концепция управленческих решений должна характеризоваться “всесторонним учетом всех аспектов, а также рациональным использованием логического мышления и интуиции субъекта управления, математических методов и вычислительных средств при формировании и выборе решения” [Евланов 1984: 17]. Вместе с тем следует отметить, что взаимопроникновение дескриптивного и прескриптивного подходов чаще всего наблюдается в прикладных исследовательских методиках. Такая ситуация объясняется тем, что ни одно количественное исследование не может обойтись без сбора и анализа эмпирических данных, а это, в свою очередь, неизбежно порождает потребность в дескриптивной индукции.

8.

Модели политико-управленческого цикла. Конструкция Дж. Андерсона и У. Дана

Организационно-институциональный подход к анализу принятия политических решений (ППР) имеет довольно разноплановые дисциплинарные и теоретические источники. На его формирование повлияли как традиционный, или “старый”, институционализм, ставивший во главу угла изучение формальных структур и официальных норм, так и сложившийся на стыке политологии и социологии “новый” институционализм, берущий в расчет анализ неформальных иерархий и неофициальных правил игры, а также выделившаяся в 1950 — 1960-е годы в особую дисциплину теория организаций. На сегодняшний день в рамках организационно-институционального подхода существуют три базовые модели: социологического неоинституционализма, политического институционализма и организационной логики. Рассмотрим кратко каждую из них.

Модель социологического неоинституционализма начала разрабатываться еще в 1940 — 1950-е годы американским социологом Ф.Селзником и к 1970 — 1980-м годам, после выхода в свет трудов Дж.Марча, Дж.Олсена, П. Ди Маджио и др., по сути оформилась в самостоятельное теоретико-методологическое направление. Опорой для некоторых работ данного направления послужили принципы системного и структурно-функционального анализа. Селзник пытался использовать их при исследовании организаций, которые интерпретировались им как комплексные и органические микросистемы, находящиеся в процессе адаптации к внешней среде [1] . Более умеренный взгляд на роль внешнего контекста в жизни организаций был представлен в совместном труде Дж.Марча и Г.Саймона “Организации” (1950), где указывалось на необходимость сбалансированного анализа внутренней и внешней среды. В известном смысле именно эти идеи Селзника и Марча и дали толчок развитию двух важнейших разновидностей социологического институционализма: “открытой”, или “инвайроментальной” (environment), и “синтетической”.

“Открытая” модель социологического институционализма. В своей классической работе “Органы управления долиной Теннеси” (1949) Селзник проанализировал ситуацию, сложившуюся на названной территории в 1930 — 1940-е годы, после принятия Конгрессом США закона о децентрализации региональных институтов [см. Selznik 1949], и на базе этого эмпирического исследования сформулировал ряд весьма важных теоретических выводов. Во-первых, по его заключению, функционирование государственной организации определяется не столько ее официальными целями и формальной структурой, сколько вызовами и давлениями, исходящими от внешней социальной или институциональной среды. Во-вторых, такая организация сама оказывает влияние на окружающий мир, нередко становясь агентом его изменения. Иными словами, сильная и эффективная организация в известной мере может “менять” свою внешнюю среду. Делая подобные выводы, ученый фактически разводит “внешнее”, институциональное измерение организации с ее “внутренней”, неформальной структурой [2] . Хотя государственные органы и уполномочены выполнять институциональные функции и принимать решения, в реальной жизни те постоянно корректируются под воздействием агрессивной и неопределенной социальной среды.

Развитие данной версии социологического институционализма было продолжено в 1980 — 1990-е годы американскими социологами П. Ди Маджио и У.Пауэллом, разработавшими концепцию “институциональной изоморфности” и “организационного поля” [см. Di Maggio, Powell 1991]. Ученые начали свой анализ с критического разбора так наз. “закрытой” модели бюрократической организации, восходящей еще к политико-социологическим взглядам М.Вебера, который видел в “железной клетке” бюрократии необходимую и рациональную форму регулирования капиталистической экономики. Вместо “закрытой” модели бюрократического принятия решений Ди Маджио и Пауэлл предложили “открытую” модель “организационного поля” как совокупности организаций, участвующих в кооперативных решениях и образующих специфическую сферу социальной жизни. В соответствии с данной моделью, любой государственный орган принимает решения в определенной институциональной среде, включающей государственные ведомства и общественно-политические объединения, коммерческие и некоммерческие организации [3] . В “организационном поле” ППР постоянно сталкиваются множество заинтересованных структур, имеющих разные цели, статусы и роли.

В любой из сфер принятия государственных решений “организационное поле” образует некую иерархию межорганизационных отношений, возникающую в результате упрочения взаимозависимости организаций, структуризации социального пространства, информационного обмена. В этих условиях в организационном поле проявляется феномен “изоморфности”, базирующийся на трех механизмах: принудительности, миметики и нормативности. Первый из этих механизмов обусловлен жестким воздействием внешних формальных и неформальных, официальных и социокультурных ограничений [4] , второй связан с воспроизводством или имитацией тех или иных стереотипов деятельности, сложившихся на данном поле [5] , третий — с профессионализацией персонала организаций и формированием общекорпоративной культуры. Существуют самые разнообразные виды ассоциаций и неформальных клубов, которые объединяют мэров, губернаторов, судей, депутатов, экспертов, лоббистов и т.д., способствуя обмену информацией, символами, идеями, а тем самым — усилению однородности и единообразия в государственном управлении. Именно вследствие такой “изоморфности” управленческого процесса, согласно Ди Маджио и Пауэллу, “открытый” организационно-институциональный контекст и играет определяющую роль в механизме принятия решений.

Несколько иной точки зрения придерживаются сторонники “синтетической” версии социологического институционализма, наиболее радикальным выражением которой стала ранняя модель Марча и Олсена, разработанная в начале 1970-х годов совместно с М.Коэном и получившая метафорическое название “модель мусорной корзины” (garbage can) [см. Cohen et al. 1972: 1]. В рамках предложенной в данной модели трактовки система ППР состоит из четырех относительно взаимно автономных элементов: (а) проблемы; (б) способы их решения (solutions); (в) лица, принимающие решения, и (г) диапазоны выбора. Поскольку возникновение проблем далеко не всегда совпадает по времени с появлением вариантов их решения, а приход способных управленцев — с открытием соответствующих “окон возможностей” (windows of oppоrtunities), институты нередко “сбрасывают” то проблемы, то варианты их решений в своего рода “мусорную корзину”. Зачастую решения принимаются до того, как проблема четко определена и структурирована, или тогда, когда по тем или иным причинам миновала сама возможность утверждения подготовленной альтернативы. Другими словами, уровень динамики параллельных потоков, составляющих принятие государственных решений, различается по темпам и фазам, и потому “формирование публичной политики в чем-то аналогично наполнению корзины мусором” [см. Hill 1997: 107].

Конечно, интерпретация ППР как спонтанного и хаотичного потока (или потоков) не может не вызывать серьезных возражений. Ведь в условиях “неконтролируемой энтропии” принятие решений оказывается объектом интуитивных и реактивных импровизаций политиков и администраторов, а само моделирование публичной политики низводится до изучения отдельных случаев, из которых методом “проб и ошибок” извлекаются некие полезные уроки. Неудивительно, что со временем даже авторы рассматриваемой концепции перешли на более умеренные позиции. Так, в одной из поздних статей Марч и Олсен признают, что ППР осуществляется в известных институциональных рамках. Институты задают культурно-символические и нормативно-регулятивные форматы деятельности агентов принятия решений: “Поскольку политические акторы строят свое поведение путем выбора различных его вариантов, им приходится действовать, имея в голове ясные представления об альтернативах и их последствиях, о приоритетных интересах и стратегических целях, а эти последние в значительной степени определяются тем институциональным контекстом, в рамках которого оперируют данные игроки” [March, Olsen 1996a: 251].

Важнейшее место в концепции Марча и Олсена занимает понятие “институциональный порядок”. В своей программной статье “Новый институционализм: организационные факторы в политической жизни” (1984) ученые указывают, что традиционная политическая теория трактует проблему порядка в ракурсе либо “политического договора”, отраженного в конституциях, законах и прочих стабильных правилах, либо “морального долга”, чаще с опорой на религиозные нормы. При этом вне поля зрения остаются другие два вида порядка: порядок, основанный на разумности, и порядок, установленный в ходе “соперничества и принуждения” [6] . По мнению авторов методологии “нового” институционализма, все эти четыре типа порядка неразрывно связаны. Политический порядок, считают они, должен рассматриваться как совместная деятельность и общение людей, строящиеся на договоре и долге, рациональности и целеполагании, соперничестве и конфликте, и лишь затем быть конкретизирован в концептах исторического, темпорального, эндогенного, нормативного, демографического и символического порядков [см. March, Olsen 1996b].

Как видно из приведенного выше описания, важнейшим изъяном модели социологического неоинституционализма является наличие множества “разрывов” между микро- и макроуровнем, т.е. между деятельностью отдельных акторов, с одной стороны, и функционированием институциональной системы — с другой. Стремясь преодолеть эти “разрывы”, американский политолог Э.Остром попыталась синтезировать указанную модель с теорией “рационального выбора”, соединив в своей концепции ППР индивидуальные акции с институциональными правилами [см. Ostrom 1986а, 1986b, 1990]. Точкой отсчета в его анализе принятия решений выступают действия отдельных акторов, обладающих определенными ресурсами, интересами и приоритетами. Каждый индивид, участвующий в политико-управленческом процессе, постоянно попадает в ситуации, требующие принятия решений (decision situations). Но, согласно Остром, любая подобная ситуация есть следствие сложившихся институциональных правил, социоэкономических условий, системы регулирования общественных ресурсов (или благ) и давления общественного мнения. Говоря марксистским языком, ППР является результатом взаимодействия “субъективного фактора” (индивидуальная активность) с комплексом “объективных факторов” (условия среды, правила игры, общие ресурсы и т.д.).

Далее ученый предлагает свою классификацию институциональных правил, посредством которых осуществляются агрегирование индивидуальных действий в коллективные решения, распределение индивидов по властным ролям и позициям, а также коммуникации между акторами. Действительно, между индивидуальным голосованием гражданина и принятием конституции на всеобщем референдуме весьма непросто установить прямые причинно-следственные связи. Еще сложнее вскрыть обратные связи, определяющие влияние конституционных норм на политическое участие индивида. Чтобы объяснить опосредованный характер взаимодействия государственных решений и индивидуального поведения, Остром выделяет три тесно связанных между собой уровня функционирования институтов: операциональный, коллективного выбора и конституционный. На операциональном уровне отраслевой государственный орган вырабатывает свои ведомственные решения. На уровне так наз. коллективного выбора принимаются законодательные акты, которые регламентируют деятельность самих государственных органов. На конституционном уровне вводятся высшие нормы, регулирующие деятельность даже законодателей, в т.ч. федерального парламента. Из этого следует, что деятельность по принятию решений носит иерархический характер: вышестоящие центры ППР задают правила принятия и исполнения решений для нижестоящих. При этом рядовые граждане действуют в основном по правилам нижнего, операционального, уровня, тогда как нормы конституционного и коллективного уровней выступают для них лишь в качестве опосредованных низовыми процедурами ориентиров.

В отличие от социологического неоинституционализма с его упором на роль социетальной среды, модель политического институционализма, возникшая в рамках западной политической науки как реакция на господствовавшие там в 1950 — 1970-е годы системный редукционизм и структурно-функциональный подход, исходит из автономии государства и доминирования внутренних механизмов организаций. Одним из создателей данной модели стала профессор Гарвардского университета Т.Скочпол, предложившая возродить изучение государственных институтов на новой основе [см. Scockpol 1985]. Отметив, что государственные институты во многих западных странах демонстрируют способность к продолжительному и стабильному существованию, исследовательница указала на то, что публичная политика формируется прежде всего государственными чиновниками. При этом степень автономности последних в вопросах ППР определяется тремя главными обстоятельствами: (а) международными позициями государства, (б) воспроизводством внутреннего порядка и (в) совокупностью организационных условий. Не отрицая значения экономических, социальных и культурных факторов в принятии решений, Скочпол все же помещает в центр анализа институциональный контекст государственной политики, что, в свою очередь, превращает госбюрократию в главный объект исследования.

Дальнейшее развитие линия политического институционализма получила в коллективной работе с довольно провокационным названием “Значимы ли институты?” (1993). Помимо множества исследований конкретных случаев из различных областей государственно-публичной политики США, Великобритании, Нидерландов, Канады, Франции, Германии и Японии, этот труд включал в себя общую модель, разработанную редакторами сборника Р.Уивером и Б.Рокманом. Согласно заключению этих авторов, институциональный формат (организационный дизайн) стимулирует либо, наоборот, сдерживает процесс ППР, а также уровень разработки и осуществления государственной политики, влияя тем самым на способность правительственных органов делать адекватный стратегический выбор и добиваться качественных политико-управленческих результатов в экономической, социальной и прочих областях. Вместе с тем Уивер и Рокман высказали ряд соображений, предполагавших корректировку тезиса об определяющей роли институциональных структур в сфере публичного управления. В частности, они обратили внимание на то, что:

— хотя институты безусловно влияют на уровень государственного управления, их воздействие носит в основном дискретный характер;

— некоторые институциональные условия могут как позитивным, так и негативным образом сказываться на отдельных параметрах управления;

— способность к эффективному принятию решений в разных отраслях госуправления может заметно варьировать даже в рамках одной политической системы;

— институциональное воздействие на государственную политику проявляется через качество принимаемых решений;

— эффективность управления напрямую не связана с парламентским или президентским типами ППР;

— “разделенный” партийный контроль над деятельностью органов законодательной и исполнительной власти осложняет управленческий процесс, особенно в плане формирования приоритетов государственной политики;

— различия в электоральных нормах и моделях могут иметь для публичной политики не меньшее значение, чем сами институты управления;

— институциональное устройство требует взаимообмена полномочиями;

— правительства в состоянии преодолевать институциональные ограничения путем создания соответствующих противовесов [см. Weaver, Rockman 1993: 446].

Подводя итоги проведенному в книге исследованию, Уивер и Рокман констатировали, что в различных странах и областях управления концентрация в руках институтов властных полномочий имеет далеко не одинаковые последствия с точки зрения эффективности государственной политики, причем разброс результатов весьма велик — от однозначно позитивных до резко негативных. Отсюда следовал вывод: связь между институциональным устройством и эффективностью государственной политики носит не прямой, а опосредованный условиями и проблемами страны (т.е., по сути, все той же “внешней” социальной средой) характер, что порой и вызывает к жизни новые институциональные структуры.

Итак, круг рассуждений о природе ППР вновь замкнулся. Начав с допущения об автономии государства, сторонники политического институционализма фактически вернулись к признанию весомой роли в процессе ППР социетальной среды, экономических и культурных факторов, и прежде всего — интересов и идей акторов.

Основы последней, третьей, разновидности организационно-институционального подхода — модели организационной логики — были заложены в монографии “Сущность решения” (1971) профессора Гарвардского университета Г.Аллисона, который одним из первых стал использовать парадигму организационного поведения для анализа внешней политики. На рубеже 1960 — 1970-х годов такой поворот выглядел весьма новаторским. Аллисон рассматривал правительство как “огромный конгломерат относительно свободно ассоциированных организаций, каждая из которых живет своей особой жизнью” [Allison, Zelikow 1999: 143]. Соответственно, принятие правительственных решений трактовалось им как результат практической деятельности (outputs) больших организаций, функционирующих в соответствии со стандартными образцами (patterns) поведения. В результате акценты в исследовании ППР были смещены на изучение “организационной логики” (т.е. “работы” организационных процедур и регламентов), комплексных взаимодействий внутри государственных органов и между ними, а также стереотипов организационной культуры и форм организационного поведения. Основной тезис Аллисона заключался в том, что в центре анализа должна находиться логика комплексного правительственного действия, которое, в свою очередь, складывается из акций различных ведомств, нередко находящихся в отношениях конкуренции и торга [7] .

Любую ситуацию, в которой принимается решение, можно свести к “организационным выходам” (organizational outputs). Именно в таком духе Аллисон интерпретирует ситуацию, сложившуюся во время Карибского кризиса 1962 г. С его точки зрения, даже в столь острых условиях принятие решений происходит в достаточно четких организационных рамках, поскольку задолго до этого были установлены соответствующие правила и стандартные процедуры, которые задают и предопределяют логику организационного поведения. Из этого следует, что процесс ППР в огромной степени зависит от так наз. “способностей организации”.

Завершая анализ отдельных версий организационно-институционального подхода, попробуем выделить те черты, которые присущи данному подходу в целом. Организационно-институциональный подход соединяет в себе идеи, пришедшие из политической, социологической и организационной наук. В рамках всех его разновидностей категории “политический институт” уделяется гораздо большее внимание, нежели понятию “политическая организация” [8] . При этом считается, что политические институты выполняют две важнейшие для процесса ППР функции: социализируют индивидов, входящих в состав элиты, бюрократии и групп интересов, адаптируя их к правилам политической игры, и обеспечивают коллективное целедостижение в соответствии с установленными ограничениями и ресурсами, извлекаемыми из внешней среды [см. Offe 1996: 203]. В результате рассматриваемый подход позволяет анализировать механизм ППР под углом зрения существующих норм и традиций, форм и регламентов, процедур и операций, что весьма важно для концептуализации этого гиперсложного комплекса [см. Edeberg 1999: 156].

Модели политико-управленческого цикла

Для дальнейшего продвижения в понимании закономерностей ППР следует обратиться к концепциям, описывающим и объясняющим этот процесс в динамике. Выше мы уже затрагивали вопрос о системно-динамическом измерении ППР. Данный аспект анализа требует рассмотрения политико-управленческой системы с точки зрения ее воспроизводства и изменения в определенном пространственно-временном континууме. Этим условиям во многом удовлетворяют модели политико-управленческого цикла [9] , интерпретирующие ППР как динамический процесс, состоящий из функционально определенных и последовательно расположенных стадий (или фаз). В 1970 — 1980-х годах такие модели считались базовыми в трактовке принятия государственных решений [cм. MaeKelly, Palumbo 1992: 651], да и сегодня у них сохранилось немало сторонников.

В основе генезиса концепции политико-управленческого цикла лежали два источника. Первым из них выступал системно-функциональный подход к политическому процессу, нашедший свое отражение в общей теории политической системы, сформулированной Д.Истоном и Г.Алмондом в 1950 — 1960-е годы [10] . Именно теория политической системы и подготовила необходимую почву для разработки динамико-стадиальной модели принятия решений, позволив связать стадии управленческого процесса (policy process) с ключевыми фазами процесса политического (political process) [11] . Вторым источником данной модели стали идеи рационалистской эвристики, выдвинутые Дж.Дьюи и Г.Саймоном, а также бихевиоралистская концепция Г.Лассуэлла [12] [Lasswell 1956]. В итоге к последней трети ХХ в. сложились ключевые “онтологические” (теория макрополитического процесса) и “эпистемологические” (концепции функционально-фазовой работы и эвристического “решения проблем” политиками и аналитиками, участвующими в управленческом процессе) предпосылки процессуального толкования ППР. При этом в соответствующую концепцию был инкорпорирован понятийный аппарат как системно-функционального (“вход”, “выход”, “результат” и др.), так и когнитивно-эвристического (“определение проблемы”, “формирование альтернатив”, “оценка последствий” и др.) подходов.

Модели политико-управленческого цикла опираются на эвристический принцип рационального упорядочивания процессов человеческой деятельности при помощи логически сопряженных процедур и операций [13] . В рамках таких моделей ППР рассматривается как более или менее целостный процесс, состоящий из отдельных согласованных между собой стадий и динамично развивающийся в социально-политическом пространстве и во времени. Данный процесс носит циклически-круговой характер — последние фазы каждого его витка обеспечивают “обратное воздействие” и создают условия для витка последующего. Постулируется также определенная корреляция между стадиями “управляющего”(т.е. управленческого) и “управляемого” (т.е. политического) процессов.

На сегодняшний день разработано довольно много разновидностей моделей политико-управленческого цикла, отличающихся друг от друга по числу фаз [14] , их содержанию, способам сопряжения и по характеру связей между ними. Рассмотрим некоторые из них.

Одна из первых моделей подобного типа предложена в работе английского политолога У.Дженкинса “Политический анализ: политическая и организационная перспективы” (1978), где выделяются семь фаз политико-управленческого цикла: инициирование решения, анализ информации, заключение, решение, его осуществление, оценка результатов, завершение цикла [см. Jenkins 1978: 17]. В еще одной относительно ранней модели, сконструированной другими английскими исследователями Б.Хогвудом и Л.Ганном в книге “Политический анализ для реального мира” (1984), обозначены уже девять этапов ППР: решение о том, что надо принимать решение; решение о том, как принимать решение; определение вопроса; прогнозирование; формулирование целей и приоритетов; анализ альтернатив; осуществление политики, ее мониторинг и контроль; оценка и обзор; утверждение результатов и завершение цикла [см.Hogwood, Gunn 1984: 4]. Примечательно, что, несмотря на все различия между этими моделями, им обеим присуще стремление соединить “эпистемологическую компоненту”, отражающую субъективную деятельность политика (например, инициирование решения), с некими “онтологическими факторами среды”, которые ему приходится преодолевать (особенно в фазе осуществления решения).

В более современных версиях циклической модели число фаз политико-управленческого цикла обычно не превышает пяти-шести. Весьма показательна в этом отношении конструкция, разработанная американскими политологами Дж.Андерсоном и У.Данном еще в 1970 — 1980-х годах, но считающаяся базовой по сей день. Согласно данной конструкции, управленческий процесс состоит из пяти фаз: (1) построение политической повестки дня и выделение приоритетных проблем; (2) разработка альтернативных вариантов решения, отражающих проекты возможных действий; (3) выбор и официальное утверждение (легитимация) оптимального варианта решения; (4) реализация решения в политической практике; (5) оценка правительством полученных результатов [см. Anderson 1994, Dunn 1994]. После этого цикл выходит на очередной виток и все повторяется снова [15] .

Взлет популярности моделей политико-управленческого цикла пришелся на 1970 — 1980-е годы, однако уже тогда лежащая в их основе концепция была подвергнута серьезной критике. Так, в частности, американский политолог Р.Накамура, указав на надуманный схематизм данной концепции и ее отрыв от реального управленческого процесса, который вовсе не похож на аккуратную и монотонную ленту заводского конвейера, увидел в ней пример “ученической политико-управленческой науки” (textbook policy science) [см. Nakamura 1987: 142]. В целом высказанные в ее адрес замечания можно суммировать следующим образом:

— циклическая модель носит искусственный рационально-эвристический характер и не поддается строгой эмпирической верификации;

— она не раскрывает каузальных связей, причин и путей продвижения решения от одной стадии к другой;

— стадиальный подход акцентирует внимание на последовательном поступательном движении решения “сверху вниз”, не учитывая “низовой” уровень включения в процесс бюрократии и других акторов;

— понятие политико-управленческого цикла (в том его смысле, в котором оно используется сегодня) игнорирует многоуровневость государственного механизма, каждый из органов которого может быть представлен в виде цикла, взаимодействующего с циклами других госорганов;

— указанная модель не в состоянии обеспечить адекватное и интегральное описание управленческой и аналитической работы, поскольку политический анализ функционально сводится в ней к последней фазе управленческого цикла — оценке результатов решений [см. Sabatier, Jenkins-Smith 1993: 1].

Эти и другие очевидные слабости концепции политико-управленческого цикла и подтолкнули ряд политологов к выдвижению альтернативных трактовок процесса ППР. Среди подобных альтернатив наиболее интересными представляются модели “политико-управленческих потоков” (policy streams) Д.Кингдона и “раундов” (rounds model) Г.Тейсмана.

“Потоковая” модель ППР была сформулирована Кингдоном в монографии “Повестки дня, альтернативы и политические курсы государства” [см. Kingdon 1984]. Отталкиваясь от высказанной в рамках концепции “мусорной корзины” идеи о временном разрыве между появлением проблем и возникновением организационных возможностей их преодоления, ученый предположил, что в рамках политико-управленческого процесса “параллельно” (а не “последовательно”) действуют три отдельных потока: “поток проблем” (problem stream), “поток решений” (policy stream) и “политический поток” (political stream). Чтобы обосновать свою гипотезу, Кингдон провел исследование процессов разработки и принятия государственных решений в сферах транспорта и здравоохранения в 1976 — 1979 гг. Опираясь на информацию, полученную в ходе интервью с 247 отраслевыми администраторами, политиками и активистами, и изучив 23 конкретных случая государственных решений, он пришел к выводу, что “потоки проблем” в отдельных областях политики состоят из совокупности вопросов, отобранных политиками и администраторами из множества существующих. По его заключению, попадание проблем в зону их внимания обеспечивают три основных механизма: “индикаторы”, которые служат для определения ранга и характера проблем (здесь особенно важны официальные доклады и оценки); “события”, заставляющие акторов сфокусироваться на тех или иных вопросах (например, стихийные бедствия или транспортные катастрофы), и, наконец, “обратные связи”, посредством которых доставляется информация о текущей обстановке, фиксируются затруднения при достижении целей или же непредвиденные последствия принятых решений.

Затем Кингдон обращается к другому потоку — “решений”. Этот поток представляется ему чем-то вроде “протобульона”, в котором “варятся идеи-ингредиенты” тех или иных государственных решений, причем одни варианты решений всплывают на поверхность, тогда как другие уходят на дно. В политической среде, где готовится этот “бульон”, действуют “политические предприниматели” (policy entreprenеurs), “пытающиеся инвестировать ресурсы различных типов в надежде на их возвращение в будущем в форме предпочтительных для себя решений” [см. Kingdon 1984: 151]. Но чтобы быть принятым обществом, вариант решения, предложенный “политическим предпринимателем”, должен отвечать следующим критериям: он должен быть технически обоснованным, соответствовать доминирующим ценностям и предусматривать те ограничения, в рамках которых он сможет работать. В ходе “кипения бульона”, т.е. борьбы между различными “антрепренерами от политики”, создается перечень предложений, из числа которых и формируется пакет альтернатив в правительственной повестке дня.

Последний поток, выделенный Кингдоном, “политический”, распадается на такие элементы, как национальное сознание (общественный климат и мнение нации); организованные политические силы (легислатуры, политические партии и группы давления); управление (изменения в персонале государственных органов и законодательстве) и способы достижения консенсуса (торг, отступные и пр.).

В критические моменты, когда в социальном пространстве открывается “окно возможностей” для соединения проблем, решений и политик, три указанных потока сливаются воедино. В итоге возникает высокая вероятность попадания сформулированного вопроса в политическую повестку дня и принятия в соответствующей сфере управления адекватного публичного решения. Конкуренция между различными “параллельными” потоками проблем, их решений и участников дает на выходе модель, уходящую от жесткой согласованности и логической временной последовательности тех или иных фиксированных ступеней ППР.

Другая концепция политико-управленческого процесса — “модель раундов” — была разработана Тейсманом совсем недавно. Прежде чем приступить к ее конструированию, голландский политолог проанализировал сильные и слабые стороны уже известных нам “фазовой” и “потоковой” моделей, придя к заключению (близкому к сделанному в свое время Аллисоном) о необходимости многомерного анализа ППР сквозь призму различных подходов, которые должны дополнять друг друга [16] . “В принятие решений вовлечены множество акторов, которые вносят в этот процесс собственные представления о проблемах, возможных решениях и политических вердиктах, — отмечает он. — Чтобы понять характер принятия решений, ученый должен сосредоточить внимание на многообразии акторов и целей, на способах решений и их динамике, а также на взаимодействии между этими элементами” [Teisman 2000: 943].

При сравнении моделей “фаз” и “раундов” неизбежно напрашивается аналогия с рассмотренной выше оппозицией “ограниченной рациональности” и “инкрементализма”, где принцип рационализированного холизма в описании управленческого механизма также противостоит идее борющихся акторов, входящих в состав одного и того же механизма. Отстаивая тезис о комплексном характере процесса ППР, динамику которого обеспечивают продвигающие свои варианты решений политические агенты, создатель “раундовой” модели безусловно следует инкременталистской традиции. Не отказываясь полностью от идеи разделения политико-управленческого процесса на определенные этапы, ученый утверждает, что каждый “раунд принятия решения” (decision making round) представляет собой прежде всего результат взаимодействия отдельных решений, отстаиваемых различными игроками. Состав же акторов, соотношение сил, а иногда сами правила игры меняются от раунда к раунду.

В центре внимания Тейсмана находятся так наз. “ряды решений” (rows of decisions), принимаемых основными участниками раундов. Их взаимное наложение и пересечение (торг, борьба и компромиссы) результируют тот или иной раунд, и в итоге складывается промежуточная конфигурация публичного решения, которая в ходе следующего раунда вновь может быть подвергнута коррекции. С этой точки зрения нет и быть не может единого и неизменного политического решения, принятого в какой-то момент раз и навсегда. Практика исполнения законодательных и административных актов показывает, что решения много раз корректируются, а то и просто пересматриваются. В этом смысле вообще не существует четкого момента принятия решения, поскольку при реализации последнего его характеристики и ресурсы, а также проблемы и задачи неоднократно могут поменяться и уточниться. “Сам отсчет начала и завершения раунда принятия решений связан с утверждением определенной версии формирования проблемы и с ‘виртуальным’ принятием ее одним или несколькими акторами”, — констатирует Тейсман [Teisman 2000: 947]. Эта формула очень напоминает то, что в отечественной практике называется “решением в рабочем порядке”, “рабочими договоренностями” или “протокольным” решением. Иными словами, согласно рассмотренной концепции, всякое публичное решение в процессе своего утверждения и осуществления проходит через множество “виртуальных” состояний, результирующих ту или иную комбинацию субрешений, которые проталкиваются заинтересованными игроками, участвующими в том или ином раунде этой длинной и непростой игры.

Несмотря на серьезную и обоснованную критику в ее адрес, концепция политико-управленческого цикла все еще сохраняет довольно сильные позиции в научной и учебной литературе. Многие политологи (Андерсон, Хилл, Парсонс и др.) видят в ней своего рода “спасательный круг”, позволяющий не утонуть в океане гиперкомплексности и многообразия политических решений и хоть как-то упорядочить процесс работы с колоссальными объемами информации. Вместе с тем даже многие сторонники данной концепции признают, что “политико-управленческий цикл является скорее аналитическим приемом (analytical device), с помощью которого обозначаются отдельные критические точки продвижения политических решений, нежели универсальным описанием реального процесса, через который проходят разнообразные решения” [MaeKelly, Palumbo 1992: 651]. В своем традиционном варианте стадиально-циклическая модель управленческого процесса выступает сегодня главным образом в качестве рабочего инструмента с ограниченным дескриптивным и объяснительным потенциалом.

* * *

В заключение попытаемся упорядочить рассмотренные выше методологические подходы к анализу ППР, используя следующие характеристики: дисциплинарные истоки; роль агентов и структур; содержание доминирующих ориентиров и регулятивов; способы продвижения решений (см. табл. 1).

Таблица 1

Основные методологические подходы и концептуальные модели анализа политических решений

В целом проведенный анализ позволяет констатировать, что когнитивный, сетевой, институциональный и системно-функциональный подходы явно тяготеют к холистическому доминированию целостных структур над агентами принятия решений, тогда как в бихевиорализме, инкрементализме, теории рационального выбора и ряде концепций репрезентации (плюрализм, элитизм, неомарксизм, неокорпоративизм) преобладающую роль играют групповые или индивидуальные акторы.

За прошедшие полвека так и не удалось создать теорию, способную комплексно отразить все основные аспекты системы принятия решений. В то же время наметились некоторые линии, по которым, хоть и через взаимную критику, идет сближение отдельных подходов. Такое сближение, в частности, прослеживается при разработке относительно новых моделей — “институционального общественного выбора” Остром (институционализм и рациональный выбор), “эволюции политико-управленческих сетей” Хея и Ричардса (сетевой и системно-функциональный подходы), “раундовой модели” Тейсмана (системно-функциональный, сетевой и инкременталистский подходы) и др. Иными словами, уже начала вырисовываться перспектива интеграции концептов и идей из разных методологических источников, что со временем может привести к формированию обобщенной синтетической теории.

9.

Процедуры управления ПК. Понятие «третья сторона», «посредник», «оказание добрых услуг», «арбитр»

«Третья сторона» — широкое и собирательное понятие, включающее в себя обычно такие термины, как «посредник», «наблюдатель за ходом переговорного процесса», «арбитр» и др. Целью третьей стороны является урегулирование конфликта мирными средствами.

Что такое третья сторона: ее основные задачи и средства воздействия

С древних времен для урегулирования конфликтов привлекалась третья сторона, которая вставала между конфликтующими с тем, чтобы найти мирное решение. Обычно в качестве третьей стороны выступали наиболее уважаемые в обществе люди. Они судили, кто прав, а кто виноват, и выносили решения о том, на каких условиях должен заключаться мир. В средневековой Европе, до того, как были образованы национальные государства, важнейшую роль в качестве третьей стороны при урегулировании конфликтов играл папа римский. Выполняя функции скорее судьи, чем посредника, он решал, как должен закончиться спор. Однако позже роль римского папы в урегулировании конфликтов значительно снизилась. Суверенные государства стремились не допускать вмешательства церкви в свои дела, дабы не ограничивать свою свободу. Такая тенденция могла бы привести к резкому росту конфликтов в Европе, однако этого не произошло, и не в последнюю очередь потому, что еще в средние века здесь начали разрабатываться правила нейтралитета.

Национальные государства с момента своего формирования и по настоящее время очень активно выступали и выступают в качестве третьей стороны при урегулировании конфликтов, так как Конфликты, особенно вооруженные, всегда самым непосредственным образом затрагивали их интересы. Однако сегодня деятельность третьей стороны не сводится только к роли государств. Мир стал сложнее, поэтому в нем наряду с государствами третьей стороной могут быть и нередко бывают группы государств, объединенных ad hoc* для урегулирования конкретного конфликта; международные универсальные (т.е. те, которые открыты для всех стран мира) и региональные организации; церковь; неофициальные (неправительственные) институты и организации, а в некоторых случаях — отдельные лица, предпринимающие усилия по мирному урегулированию конфликта. Причем, надо заметить, что роль иных, неправительственных, участников урегулирования конфликтов в современном мире возрастает.

Понятие «третья сторона» является широким и собирательным, включающим в себя обычно такие термины, как «посредник», «наблюдатель за ходом переговорного процесса», «арбитр». Под «третьей стороной» может пониматься также любое лицо, не имеющее статуса посредника или наблюдателя, однако занятое вопросами урегулирования конфликтных отношений между другими сторонами. Вообще, когда речь идет о вмешательстве в конфликт (с целью его урегулирования или по крайней мере приостановления эскалации) кого-то иного, кроме самих его участников, то используют общее понятие «третья сторона». При этом важно подчеркнуть, что третья сторона вмешивается в конфликт именно с целью его мирного урегулирования, а не для оказания помощи одному из участников. В последнем случае в зависимости от характера вмешательства третья сторона становится его прямым или косвенным участником.

Третья сторона может вмешиваться в конфликт самостоятельно, а может — по просьбе конфликтующих сторон. Ее воздействие на участников конфликта очень разнообразно. Среди средств воздействия различают две группы:

• убеждение и оказание помощи в нахождении мирного решения;

• принуждение, оказание давления и ограничение конфликтных действий.

Убеждение и оказание помощи в нахождении решения являются основными средствами воздействия третьей стороны при использовании переговорного подхода, хотя не исключено и использование средств давления (например, оказание политического или экономического давления).

Когда говорят об ориентации третьей стороны на переговорный подход, то обычно различают следующие понятия: «посредничество», «оказание «добрых услуг»», «наблюдение за ходом переговоров». Хотя нередко все понятия выступают как синонимы, что вносит некоторую путаницу.

Под посредничеством, как правило, понимается участие третьей стороны с целью оптимизации процесса поиска взаимоприемлемого решения. В Дипломатическом словаре, например, посредничество определяется как одно из средств мирного разрешения международных споров, суть которого «заключается в том, что какая-либо третья, не участвующая в споре сторона в соответствии с международным правом организует по своей инициативе или по просьбе спорящих сторон переговоры между ними в целях мирного разрешения спора, зачастую принимая непосредственное участие в этих переговорах».

Наиболее близкое к посредничеству понятие — «оказание «добрых услуг»». Гаагской конвенцией 1907 г. о мирном решении международных столкновений не предусматривалось проведение различий между посредничеством и оказанием «добрых услуг». Однако отечественный исследователь Э.А. Пушмин выделяет три основных критерия возможного разведения названных понятий:

• по способу возникновения (согласие одного или обоих участников конфликта);

• по практике применения;

• по целям и задачам.

Некоторые исследователи подчеркивают, что для осуществления посреднических услуг необходимо согласие всех конфликтующих сторон. Так, известный новозеландский специалист в области изучения посредничества Дж. Беркович специально обращает внимание на этот аспект. Аналогичное требование к посредничеству выдвигают и многие другие авторы.

В то же время для оказания «добрых услуг» согласия лишь одного Участника конфликта обычно бывает достаточно. Здесь третья сторона выступает от его имени при контактах с противоположной стороной.

Посредничество и оказание «добрых услуг», как подчеркивает Э.А Пушмин, совпадают по своей конечной цели — содействовать мирному урегулированию конфликта, но различаются по ближайшим задачам, т.е. по тому, что и как делается в этом направлении. «Добрые услуги» направлены на то, чтобы побудить конфликтующие стороны разрешить конфликт мирными средствами предоставить им условия для такого разрешения. В этом случае третья сторона может ограничиться, например, лишь предоставлением своей территории для проведения встреч между конфликтующими участниками или выступить в роли своеобразного «почтальона», доставляя сообщения от одного участника конфликта другому Посредничество же предполагает, как правило, более существенное участие третьей стороны в урегулировании конфликта Ее задача — не только организовать переговоры, но и участвовать в них, помогая найти взаимоприемлемые формулы решения. Поэтому иногда предлагается различать посредничество и оказание «добрых услуг» по тому, насколько активную роль играет третья сторона в процессе урегулирования конфликта (посредничество) или, напротив, — пассивную (оказание «добрых услуг»)

На практике более распространено посредничество, хотя в ряде случаев участники конфликта предпочитают «добрые услуги», поскольку последние подразумевают меньшее вмешательство Например, в споре со Швецией в 1742 г. Россия согласилась только на «добрые услуги» Франции. Участники конфликта могут и отказаться от предложенных посреднических услуг Так, при урегулировании пограничного конфликта между Марокко и Алжиром в 1963 г. посреднические услуги предлагали многие африканские страны, а также Лига арабских государств, однако переговоры между двумя указанными странами состоялись только после их обоюдного согласия на посредничество Мали и Эфиопии

Наблюдатель за ходом переговоров еще в меньшей степени вовлечен в процесс урегулирования. Однако сам факт наличия наблюдателя при проведении переговоров создает условия для снижения напряженности между сторонами, так как его присутствие сдерживает стороны от проявления враждебных действий по отношению друг к другу или от нарушения ими ранее достигнутых договоренностей, что способствует более эффективному поиску переговорного решения

В целом же различия между понятиями «посредничество», «оказание «добрых услуг»», осуществление «наблюдения за ходом переговоров» довольно условны. Иногда по тем или иным причинам третья сторона или участники конфликта соглашаются на предоставление «добрых услуг» при урегулировании конфликта или на наблюдение третьей стороной за ходом переговоров, хотя на самом деле речь идет о полноправном посредничестве. Например, в 60-х годах при урегулировании конфликта между Индией и Пакистаном по поводу Кашмира СССР определил свою деятельность как «оказание «добрых услуг»» На самом деле это было полноправным посредничеством. Советский Союз использовал тогда различные посреднические меры воздействия с целью уменьшения различий в первоначальных позициях сторон и поиска взаимоприемлемого решения. Другой пример — урегулирование кипрской проблемы. Генеральный секретарь ООН играл тогда очень активную роль, хотя его деятельность также называли «добрыми услугами». Наконец, третий пример — деятельность СССР и США по урегулированию намибийской проблемы в конце 80-х годов, речь шла о предоставлении независимости Намибии. Формально обе страны выступали только как наблюдатели, но реально выполняли посреднические функции.

От понятий «посредничество», «оказание «добрых услуг»», «наблюдение за ходом переговорного процесса» следует отличать понятие «арбитраж». Характерными чертами (условиями) арбитража являются- 1) обязательная юридическая сила его решений для спорящих сторон; 2) выбор арбитра или арбитров самими спорящими сторонами. Правда, второе условие — выбор арбитра спорящими сторонами — общее и для посредничества, и для арбитража. Стороны сами определяют, к кому им обращаться. Однако обязательность решения является условием только арбитража. Участники конфликта должны следовать арбитражному решению, хотя могут быть и не согласны с ним. При посредничестве стороны самостоятельно принимают решения относительно того, как должен быть урегулирован конфликт. Посредник обычно оказывает им помощь при нахождении решения.

В арсенале средств воздействия третьей стороны на участников конфликта не исключаются и различные средства ограничения и принуждения, например отказ в предоставлении экономической помощи в случае продолжения конфликта, применение санкций к участникам; введение миротворческих сил для разъединения противоборствующих сторон; осуществление военных операций подобно тем, которые проводились в отношении Ирака в 1991 г. в связи с оккупацией им Кувейта. Все эти средства интенсивно используются в ситуациях вооруженного конфликта, как правило, на первой (стабилизационной) фазе урегулирования, с Целью побудить участников прекратить насилие. Но к ним прибегают нередко одновременно с посредничеством, для того чтобы заставить стороны искать мирное решение. Принудительные и ограничительные меры иногда применяются и после достижения договоренности с тем, чтобы обеспечить выполнение соглашений (например, в зоне конфликта остаются миротворческие силы).

10.

Стратегия управления ПК

Минимальные стандартные правила

Организации Объединенных Наций, касающиеся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних

(«Пекинские правила»)

(приняты резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 40/33 от 10 декабря 1985 г.)

Часть первая

Общие принципы

1. Основные цели

1.1. Государства-участники должны стремиться, в соответствии со своими общими интересами, способствовать благополучию несовершеннолетнего и его или ее семьи.

1.2. Государства-члены должны стремиться к созданию условий, позволящих обеспечить содержательную жизнь подростка в обществе, которая, в тот период жизни, когда она или он наиболее склонны к неправильному поведению, будет благоприятствовать процессу развития личности и получения образования, в максимальной степени свободному от возможности совершения преступлений и правонарушений.

1.3. Следует уделять достаточное внимание осуществлению позитивных мер, предполагающих полную мобилизацию всех возможных ресурсов, включая семью, добровольцев и другие группы общества, а также школы и другие общественные институты, с целью содействия благополучию подростка, с тем чтобы сократить необходимость вмешательства со стороны закона, и эффективного, справедливого и гуманного обращения с подростком, находящимся в конфликте с законом.

1.4. Правосудие в отношении несовершеннолетних должно являться составной частью процесса национального развития каждой страны в рамках всестороннего обеспечения социальной справедливости для всех несовершеннолетних, одновременно содействуя таким образом защите молодежи и поддержанию мирного порядка в обществе.

1.5. Настоящие Правила будут осуществляться в контексте экономических, социальных и культурных условий, существующих в каждом государстве-члене.

1.6. Следует систематически развивать и координировать службы правосудия в отношении несовершеннолетних в целях повышения и поддержания на должном уровне квалификации персонала этих служб, включая их методы, подходы и отношение.

Комментарий

Эти широкие основные цели касаются всеобъемлющей социальной политики в целом и направлены на оказание максимального содействия обеспечению благополучия несовершеннолетних, что сведет до минимума необходимость вмешательства со стороны системы правосудия в отношении несовершеннолетних, и, в свою очередь, уменьшит ущерб, который может быть нанесен каким-либо вмешательством вообще. Такие меры заботы в отношении молодежи, принимаемые до совершения правонарушений, являются основным содержанием политики, направленной на устранение необходимости применения настоящих Правил.

В правилах 1.1-1.3. указано на важную роль, которую будет играть конструктивная социальная политика в отношении несовершеннолетних, в частности в предотвращении преступлений и правонарушений, совершаемых несовершеннолетними. В правиле 1.4 правосудие в отношении несовершеннолетних определяется как составная часть системы обеспечения социальной справедливости для несовершеннолетних, а в правиле 1.6 указывается на необходимость постоянного совершенствования системы правосудия в отношении несовершеннолетних, принимая одновременно меры для разработки прогрессивной социальной политики в отношении несовершеннолетних в целом и учитывая необходимость постоянного улучшения работы персонала этой системы.

Цель правила 1.5 заключается в том, чтобы отразить существующие в государствах-членах условия, от которых могут зависеть формы применения конкретных правил; эти формы неизбежно будут отличаться от форм, применяемых другими государствами.

микрополевые структуры

художественного текста

в системе средств репрезентации концепта

«проявления любви»

10.02.19 – теория языка

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Тверь 2010

Работа выполнена на кафедре английской филологии в ГОУ ВПО «Тверской государственный университет».

Защита состоится « 15 » марта 2010 г. в 14 час. 30 мин. на заседании диссертационного совета Д 212.263.03 в Тверском государственном университете по адресу: Россия, 170000, г. Тверь, ул. Желябова, 33, зал заседаний.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Тверского государственного университета по адресу: г. Тверь, ул. Володарского, 42. и на официальном сайте ТвГУ http://university.tversu.ru/

Автореферат разослан «____»___________ 2010 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета Д 212.263.03

кандидат филологических наук, доцент. В.Н. Маскадыня

Данная работа посвящена лингвокультурологическому исследованию «жестких» (поддающихся квазилексикографической формализации) и «мягких» (основанных на филолого-герменевтической интерпретации) микрополевых структур концепта «Проявления любви» в текстах англо- и русскоязычной художественной прозы.

Актуальность работы обусловливается факторами двоякого рода: во-первых, внелингвистическими обстоятельствами бытования феномена любви в человеческом сообществе; во-вторых, внутринаучной динамикой исследования феномена любви.

Человечество живет в условиях антропологического кризиса [Шпенглер 1993; Тоффлер 2002], одно из важнейших проявлений которого – кризис любовных и семейных отношений [Гидденс 2004; Фуко 1996] как результат всевозрастающего отчуждения человека от других людей, от общества и природы, от своего «внутреннего человека». Любовь – предельное основание человеческого бытия, она являет живую реальность гармонии духовно-душевного и телесно-материального начал, в ней человек находит непосредственно-очевидную реализацию своего «я». Однако этот идеал в ситуации утраты ценностных абсолютов теряет онтологический статус, утрачивает бытийность. Любовь, эротика и секс, в идеале образующие нерасторжимое единство, в современных условиях оказываются разъединенными, взаимно отчужденными. Поскольку бытие человека погружено в символический мир, распад целостности «бытия-человека-в-любви» отражается и в лингвокультуре.

В круг наук, рассматривающих феномен любви, лингвистика вступила в качестве активного исследователя сравнительно недавно – с того времени, когда в союзе с культурологией ей удалось разработать понятие «концепт».

К настоящему времени разработаны следующие аспекты лингвоконцептологического исследования феномена любви: лексико-семантический и лексикографический – на основе системного рассмотрения лексических средств выражения эмоций в разных языках и выработки метаязыка их семантического описания и словарного представления [Бабенко 1989; Вежбицкая 1996; Какабадзе 1986; Перфильева 2001]; этнолингвистический, нацеленный на выявление средствами лингвокультурологии своеобразия картины мира и менталитета [Колесов 1991; Дашиева 1999; Каштанова 1997]; паремиологический [Пушкарев 1994]; лингвостилистический [Данькова 2000]; психолингвистический [Мягкова 2000]; этносемантический [Воркачев 2007; Тананина 2003] и др.

Полученные исследователями результаты свидетельствуют о глубокой внутренней противоречивости, структурной антиномичности элементов, составляющих содержание представлений современного человека о любви, что обусловливает необходимость специального исследования системы лингвокультурных оппозиций как структурно-семантического основания концепта «Проявления любви».

Объект исследования – языковое сознание, нашедшее отображение в тех микрополевых структурах художественного текста, которые связаны с феноменом любви, предмет – «жесткие» и «мягкие» микрополевые структуры художественного текста, репрезентирующие концепт «Проявления любви».

Использование в данной работе именования концепт «Проявления любви» и его терминологических синонимов макроконцепт, концептуальное поле «Проявления любви» обусловлено необходимостью акцентировать многоаспектность феномена любви, в ядро которого, помимо «собственно» любви (как в основе своей феномена душевно-духовного родства), входят сексуальность и эротизм, а периферию образуют зоны пересечения с такими самостоятельными концептами, как брак, семья и мн. др. (рис. 1).

Рис. 1. Ядро макроконцепта «Проявления любви»

Распространенное в лингвокультурологии именование концепт любви (ср., например, монографии и диссертационные исследования: [Воркачев 2003; Балашова 2004; Воркачев 2007]) терминологически эту многоаспектность не фиксирует, а использующиеся некоторыми исследователями именования типа метаконцепт [Белозерова 2007] или суперконцепт [Евтушенко 2007] несут дополнительные (на наш взгляд, избыточные) смыслы, связанные с приставками мета— и супер-.

Цель работы – установить и описать лингвокультурологические и репрезентирующие их системные лексико-семантические и дискурсивные внутритекстовые оппозиции, образующие структурную основу концепта «Проявления любви» в художественном тексте.

Задачи работы, обусловленные названной общей целью:

1. 
   охарактеризовать концепт «Проявления любви» как феномен со сложной структурной организацией, которая обусловливается своеобразием взаимосвязей составляющих его внутренних элементов и взаимосвязей с другими элементами лингвокультуры;
   

2. 
   описать структурно-языковое своеобразие концепта «Проявления любви» как макроконцепта, элементы которого находятся в оппозитивных отношениях антиномичного типа;
   

3. 
   обосновать необходимость сочетания двух различных подходов к исследованию макроконцепта «Проявления любви» – с условными названиями лингвоцентрический и текстоцентрический (подходы);
   

4. 
   охарактеризовать основные оппозиции, выявляющиеся в результате лингвоцентрического и текстоцентрического анализа языковой структуры концепта «Проявления любви»;
   

5. 
   найти и описать основания характеристики аксиологической (ценностной) динамики концепта «Проявления любви» в структуре языковой личности и культуры в целом.
   

МИГРАЦИИ В ГЛОБАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ

А. Вишневский, М. Денисенко

1. 
   Миграции всегда играли в истории человечества громадную роль. Именно миграции привели к заселению людьми, некогда вышедшими из одной точки планеты, всего Земного шара. Они обусловили формирование различных народов и культур, расового, этнического и языкового разнообразия современного мира. Они способствовали распространению по всей Земле наиболее успешных технологий, экономических и культурных нововведений. При этом почти всегда крупные миграции представляли собой военно-политический феномен, который потрясал до основания социально-политический порядок, сложившийся в пределах обширных регионов. Только в новейшее время масштабные миграции, связанные с колонизацией незаселенных или малозаселенных территорий, протекали относительно мирно.
   

Сегодня миграции продолжают оказывать огромное влияние на современное экономическое, социальное, культурное и политическое развитие человечества, с той лишь разницей, что прежде результаты этого влияния сказывались через тысячелетия, в лучшем случае, через столетия, ныне же историческое время очень сжалось, и вызываемые миграциями перемены происходят прямо на наших глазах. И сегодня, неожиданно для многих, миграции снова вырастают в актуальнейшую политическую проблему всемирного масштаба, которая требует и политических ответов. Но одновременно это вызов и исследователям, которые должны осмыслить причины и перспективы надвигающегося миграционного взрыва, равно как и возможности максимального упреждения неизбежно связанных с ним огромных политических рисков. Сейчас политики и исследователи движутся навстречу друг другу, но эти движения плохо согласованы и стыковки между ними часто не происходит.

2. Общественное сознание плохо осознает принципиальную новизну глобальной ситуации, созданной мировым демографическим взрывом. С 1950 по 2015 г. население мира увеличилось на 4,8 млрд человек (в 2,9 раза), и при этом резко вырос – и продолжает нарастать — демографический дисбаланс «Севера» и «Юга» планеты (рис. 1). Это привело к стремительному росту миграционного давления на развитые страны Севера планеты и росту числа международных мигрантов, В 2013 г., согласно оценкам Всемирного банка, уточненным по данным переписей населения раунда 2010 г., общее число мигрантов в мире составляло 247 млн и ожидалось, что в 2015 г. оно превысит 250 млн человек¹. В дальнейшем миграционное давление будет только нарастать.

Рисунок 1. Все население мира и население развитых стран – фактическое и по прогнозу ООН 2015 г., млрд человек

Источник: UN Department of Economic and Social Affairs, Population Division (2015). World Population Prospects: The 2015 Revision, DVD Edition.

Еще в 1950-е годы основное направление международных миграций было не вполне ясно, но после 1960 г. преобладание миграций с Юга на Север и их нарастание стало очевидным (рис. 2). За все время с 1950 по 2015 г. с Юга на Север переместилось свыше 100 млн человек².

Рисунок 2. Чистая миграция с «Юга» на «Север» в 1950-2015 гг. по пятилетиям, млн человек

Источник: UN Department of Economic and Social Affairs, Population Division (2015). World Population Prospects: The 2015 Revision, DVD Edition.

Миграционный обмен между странами Юга также нарастал, но рост миграций с Юга на Север шел быстрее. При этом по абсолютному количеству преобладают мигранты внутри Юга (рис. 3).

Рисунок 3. Распределение накопленного числа мигрантов по направлениям миграции в 2013 г.

Источник: Migration and Development Brief 24. World Bank, 13 апреля 2015.

3. Миграционное давление имеет не только глобальное, но и региональное измерение, несмотря на всепроникающую глобализацию, фактор относительной географической близости сохраняет свое значение. В то время как Северная Америка испытывает миграционное давление, прежде всего, со стороны стран Латинской Америки, в пределах евразийского континента главный источник мигрантов – страны Азии и Африки. Географическое положение России делает ее особо чувствительной по отношению к актуальному или потенциальному миграционному давлению со стороны стран Азии – главного резервуара мировых миграций. По имеющимся оценкам, с 1950 г. за пределы Азии выехало свыше 40 млн человек, согласно среднему варианту прогноза ООН, до конца века выедет еще порядка 100 млн. Россия в расчетах ООН рассматривается как европейская страна, хотя географически три четверти ее территории находятся в Азии, и трудно предположить, что она не будет испытывать сильного миграционного давления со стороны стран Азии, и не только Средней Азии, как было до сих пор, — слишком несоизмеримы демографические массы России и остальных азиатских стран (рис. 3).

Рисунок 4. Население России и население Азии – фактическое и по прогнозу ООН 2015, млрд человек

Источник: UN Department of Economic and Social Affairs, Population Division (2015). World Population Prospects: The 2015 Revision, DVD Edition.

4. «Миграционное давление» — обобщенное выражение, за которым могут стоять самые разные факторы, способные привести в движение огромные человеческие массы.

Сейчас главный вид миграций – экономические миграции, обусловленные огромными различиями в уровне экономического развития стран. За 1950-2015 гг. страны с высоким доходом (по классификации Всемирного Банка³) приняли 134 млн мигрантов, тогда как все остальные страны выступали в качестве миграционных доноров. Отражением экономического характера современных миграций стал стремительный рост средств, переводимых мигрантами в страны выхода (трансфертов). По оценкам Всемирного банка, в 1970 г. объем полученных переводов в денежной форме составлял всего 1,9 млрд долл., в 1980 – 36 млрд, в 1990 г. 64 млрд, в 2000 г. — 127 млрд, а в 2014 г. – 580 млрд. долларов⁴.

Наряду с экономическими миграциями, как правило добровольными, существуют вынужденные миграции, обусловленные разного рода социальными или природными потрясениями — войнами, стихийными бедствиями, техногенными катастрофами и т.п., которые обычно порождают массу беженцев. Сейчас число беженцев намного меньше числа экономических мигрантов, но все же оно далеко не ничтожно. В 2014 г. в мире насчитывалось 19,5 млн беженцев, а если не считать палестинских беженцев, то 14,4 млн (около 8% от общего числа мигрантов)⁵, но только 2 млн из них находились на «глобальном Севере». По данным Евростата, в 2015 г. только в ЕС убежища запросили 1,25 миллиона человек — вдвое больше, чем в 2014 году⁶. По данным газеты Sueddeutsche Zeitung, правительство Германии предполагает, что с 2016 по 2020 в Германию будут прибывать порядка полумиллиона беженцев ежегодно⁷.

Число беженцев то подскакивает, то сокращается (табл. 1), но трудно рассчитывать на устойчивое сокращение числа беженцев, а тем более на исчезновение самого феномена вынужденных миграций. Скорее, напротив, их число будет увеличиваться, в том числе и из-за появления такого нового фактора, как климатические изменения, которые могут привести к повышению уровня мирового океана, засухам на обширных территориях и т.п.