Месяц: Июнь 2019

Создание базы данных анкетного опроса:

возможности MS Excel

Первый шаг обработки данных анкетного опроса — формирование электронной (компьютерной) базы данных. Для этих целей используются либо специализированные программы для обработки статистических данных, такие как SPSS или Statistica, или же более универсальные программы, например MS Excel или Access (или аналогичные программы, например, из пакета Open Office).

Очевидно, что узкоспециализированные программы имеют целый ряд преимуществ, поскольку «заточены» под решение определенных задач, в них нет ничего «лишнего» — соответственно, при прочих равных, предпочтительнее использовать именно эти программы для работы с социологическими (статистическими) данными. Но в ряде случаев и универсальные программы оказываются весьма полезными. Преимущество универсальных программ – их распространенность, присутствие на большинстве компьютеров, а также собственно универсальность – возможность решать разнообразные задачи. В данной работе представлены размышления об использовании программы MS Excel как средства формирования баз данных количественных социологических исследований, основанные на опыте работы лаборатории социологических исследований Петрозаводского государственного университета (ПетрГУ)¹.

На сегодняшний день сотрудники лаборатории активно используют программу SPSS для работы с данными количественных социологических исследований, однако это не привело к отказу от программы MS Excel. Среди основных направлений использования можно выделить:

• Posted in АвторефератLeave a Comment on Создание базы данных анкетного опроса: возможности ms excel

Благодаря этому любой японский сад — будь то средневековый храмовый или современный декоративный — содержит в той или иной степени отзвук Абсолюта.

Вода, камни, деревья, кусты, мхи, цветы, травы являются для устроителя сада не просто материалом, но частицами Вселенной, обладающими сокровенной значимостью.

Впервые слово «нива» (сад) встречается в «Нихонги» («Анналы Японии», 720 г.) как обозначение пустого пространства, предназначенного для поклонения богам. Согласно синтоизму, весь мир, окружающий человека, населен множеством божеств, обитающих в огромных камнях, старых деревьях, горах, водопадах, озерах, колодцах. Почитались не только сами объекты, но и пространство вокруг них. Особое отношение к пространству станет основополагающим принципом в японских садах.

С середины I тысячелетия н. э. под влиянием буддизма сады стали символическим выражением буддийской Вселенной. Центром ее считалась гора Сумэру, которую в саду обозначал небольшой холм посреди пруда, повторявшего священное озеро Мунэцуноти. Камни в пруду изображали девять островов и восемь морей буддийского космогонического мифа.

Синтоизм и буддизм сформировали основную концепцию японского сада как такового. В нем образными, емкими символами выражаются идея мирового устройства и изначальная гармония мира. Сады, как и другие виды искусства, развивались в соответствии с ходом времени и изменениями в обществе. Но всегда в них главными элементами были вода и камни. Вода является символом отрицательной, женской, темной, мягкой силы инь, а камни — светлой, мужской, положительной, твердой силы ян. Их вечное противостояние и неразрывное единство, согласно древнему дуалистическому представлению, являются основой существования мира.

В эпоху Нара (VIII в.), когда велико было влияние китайской культуры, в садах также прослеживалось воздействие материковых образцов. Они были пространны, с большими водоемами, по которым можно было кататься на лодках, с павильонами и беседками.

На садах эпохи Хэйан (VIII–XII вв.) отразилось распространение в Японии учения буддийской секты Дзёдо (Чистая земля), провозглашавшей веру в Будду Амида (Будда Западного рая). Придворные аристократы, в среде которых в это время китайская ориентация сменилась тенденцией к формированию собственной национальной культуры, стали создавать вокруг своих вилл сады, воспринимавшиеся как земное воплощение рая Амиды. Они отражали утонченный дух придворной культуры, в которой эстетизировались и поэтизировались все проявления жизни людей, и отвечали потребности в лирическом вдохновении и изысканных эмоциях от красот Природы в круговращении времен года.

В самом знаменитом хэйанском романе — «Гэндзи-моногатари» («Повесть о принце Гэндзи»), написанном придворной дамой Мурасаки Сикибу (X в.), постоянно встречаются упоминания о садах.

«Не успели осыпаться простые вишни, как расцвели многолепестковые, а вслед за ними украсились цветами и горные вишни «кабадзакура». Когда же отцвели и они, настало время глициний. Ушедшая госпожа, проникшая в душу цветов, посадила в саду и ранние, и поздние растения, и каждое расцвело в свой срок». (Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.)

Огромное воздействие на всю японскую культуру с конца XIII в. начала оказывать буддийская секта дзэн. Сады дзэнских монастырей стали целенаправленно выражать идею понимания Природы как воплощения Абсолюта, Истины, то есть духа Будды. Они органично включались в атмосферу монастырской жизни с ее строгой дисциплиной и психофизическими упражнениями, помогавшими адептам на их пути к достижению «сатори» (просветления). Сады создавались знаменитыми дзэнскими наставниками, монахами и художниками, близкими к этим кругам.

Дзэнский сад уже не предназначался для прогулок, как прежде. Его функция была аналогичной пейзажным свиткам — помогать в практике созерцания. Свойственное японской культуре тяготение к лаконичности способствовало сокращению и садового пейзажа. Так появились знаменитые сухие сады, в которых продолжали существовать силы инь-ян, но реальную воду символически заменили песок и гравий. Все они завораживают своей загадочной абстрактностью, но сад храма Рёандзи в Киото — вершина японского садового искусства того времени.

Для того чтобы успокоить ум, человек обращается к медитации. «Сядем в тишине и погрузимся в созерцание сада камней…» И тогда, как представляет один из настоятелей этого храма, человек может увидеть вместо площадки с камнями бескрайнюю водную гладь с выступающими пиками гор или их же, возвышающихся над пеленой облаков… «Сосредоточившись на неподвижном, ощущаешь движение высших ритмов».

Дзэнская культура создала еще один замечательный вариант сада — чайный. Сад, расположенный перед входом, а точнее, ведущий ко входу в чайный домик, выступает важным компонентом в этой церемонии, помогая участникам правильно настроиться на предстоящее действо. Эстетика сада в данном случае целиком соотносится с идеалами Чайной церемонии, базирующимися на принципах простоты, скромности, естественности, неброского очарования…

Известна история о великом мастере чайной церемонии Сэн-но Рикю (XVI в.) и его сыне. Рикю поручил сыну убрать сад. Тот добросовестно подмел там, вымыл фонари, камни дорожки, но отец каждый раз говорил, что убрано еще несовершенно. Когда сын уже не знал, что делать, Рикю подошел к алевшему осенней листвой клену и тряхнул его. Яркие звездочки кленовых листьев придали всему саду одухотворенную поэтичность.

Верность старым традициям в сочетании с новым творческим мышлением позволяет и современным мастерам ландшафтного дизайна создавать шедевры под стать классическим образцам.

Один из них — сад имени Гэндзи, создан в 1966 г. в храме Родзан в Киото в память о Мурасаки Сикибу и ее романе. Согласно сохранившимся сведениям, здесь когда-то находился дом, где жила писательница.

Это тоже сухой сад. На фоне светлого гравия расположены зеленые островки мхов произвольных очертаний, напоминающие облака. Кое-где на них высажены кустики лиловых колокольчиков. Образ сада сочетает трогательную нежность и благородную сдержанность. За эффектной продуманностью композиции кроется изящный символический подтекст. Лиловые колокольчики по-японски называются мурасаки. Неброская красота этих цветов достойна памяти Мурасаки Сикибу. Островки мха в форме облаков имеют отношение к принцу Гэндзи. После рассказа о последних днях Гэндзи и его уходе из жизни следует необычная глава, состоящая из одного названия: «Сокрытие в облаках». Перед читателем возникает Пустота, из которой все приходит и в которую все уходит.

Японские сады — поистине пространст во для стихий и воображения, своеобразные окна в иную реальность. В то же время они остаются садами, в которых человек может любоваться бесконечной красотой Природы.

В саду, где раскрылись ирисы,

Беседовать с старым

другом своим,

Какая награда путнику!

Мацуо Басё

Русская музыка в контексте традиций русской культуры.

«В высокой духовности- самобытная особенность русской классики..»¹

Музыкальная культура России является одной из составляющей всей русской культуры, искусство с глубоким внутренним содержанием и особенным смыслом. Основу ее составляют христианские традиции, а именно православие. Православная культура всегда являлась частью общей жизни народа. Если обратиться к отечественной истории, то можно увидеть, что церковная и светская культуры никогда не были изолированы друг от друга и находились в тесной взаимосвязи. Особенностью русской культуры является историческая русская духовность. «.. Мир без зла, всеобщее счастье.. такова мечта многих великих русских писателей и мыслителей, вдохновленных идеалами православия»². Религиозное миросозерцание, представление о Божественной истине, добре, красоте, проблемы морали, высокая идейность, понятие «религии души»³, и очистительная, нравственная сила христианства, с ее вечными ценностями человеколюбия, милосердия, Любви, как универсального начала и смысла существования. Духовная жизнь человека была смыслом человеческого существования; этические нормы, свойственные русскому православному сознанию – стремление к самоочищению, вере, к познанию высшей духовности. «Духовное» в данном случае представляется как серьезное, глубокое содержание произведения искусства, в котором мир воплощается в высоких образах, приподнятых над бытом, и потому требует при восприятии сосредоточенности, умосозерцания, особой культуры восприятия»⁴. Такими же широкими и емкими по смыслу являются понятия «религиозная» и «духовная» музыка. В понятие «духовная» может входить и светская музыка, но обладающая особым качеством-духовностью. Знание отечественной истории и культуры приводит нас к изучению ее основ- к православию. Духовное содержание православного искусства служит прежде всего средством эстетического и нравственного воспитания. Основные понятия этого совесть, добро, красота, чувство любви и сострадания к ближнему. Музыка Русской православной церкви, выражая стремление русского человека к духовной красоте и гармонии, возвышая его чувства и помыслы на протяжении многих веков, рассматривалась в отечественной музыкальной педагогике как действенное средство воспитания подрастающего поколения.

Говоря о музыкальном искусстве в целом, необходимо отметить и смысловую сущность музыки- его музыкальное содержание. Для объективного представления о содержании того или иного произведения необходимо знать идеи исторической эпохи, ее эстетические принципы. Идеи, нашедшие отражение в искусстве, могут быть разные- художественные, философские, религиозные, этические. В русской культуре, например, это идея поиска правды в искусстве. Г.Нейгауз писал: «Есть направление — и оно родилось в глубочайших пластах русской души и русского народа,- направление, ищущее правды, которой отмечено все великое русское искусство..»⁵.

Основные особенности русской музыки- любовь к пению, широкой мелодике, вокальной музыке. В пении сказывается сердечность, а пение на фортепиано стало традицией русской пианистической школы. Отличительные интонации русской музыки: интонации жалобы, тоски, безысходности, грусти, размышления, созерцания, интонация «вздоха», созерцательность, мотивы томления. Интонация «вздоха» одна из наиболее отличительных черт русской музыки вообще. Эти обороты постоянно встречаются в мелодии русских песен и в произведениях русских композиторов. «Душа заныла»- так характеризует эту особенность русской музыки М. Смирнов⁶. «По наблюдению Ст. Цвейга, русские исповедуют культ страдания и вообще пренебрегают счастьем»⁷. В музыке «заунывная русская песня» всегда отмечалась как характерная для русской культуры. «Заунывность- непременная и остро характерная черта русской лирической песни, один из ее «сердечных тонов»⁸, душа русской музыки. М.Смирнов в своей книге «Русская фортепианная музыка» рассматривает основные образы так называемых стремлений и состояний лирической сферы, особенностей русской фортепианной лирики. Это состояние «особо щемящей тоски и одиночества» (например, «Осенняя песня» П.Чайковского), нейтральные эмоции (состояние покоя, созерцания). Тоска- это обширнейшая и неисчерпаемая по глубине сфера. Автор выделяет наиболее типичные тенденции в русской музыке, связанные с этим: индивидуально обращенная манера выражения «гаммы тоски»⁹, то есть, круг настроений, которые обычно обозначаются понятием печали, грусти, меланхолии, отчаяния и собственно тоски во всех ее градациях. Одним из обстоятельств является устойчивая приверженность к интонации вздоха и чувство «пространственности как временной протяженности»¹⁰. Обилие «минорности», «равнинность» мелодического напева также способствует образованию такого настроения. Господствует « равнинно-распластанное, часто монотонное звукотечение»¹¹.

Интонационную особенность русской кантилены можно проследить во всех фортепианных пьесах русских композиторов, изучаемых, начиная с младших классов. Используя учебно-тематическое планирование, для знакомства с русской музыкой в фортепианном классе можно использовать различные произведения А.Гречанинова, удивительную по красоте и грусти Элегию С.Майкапара из цикла “Миниатюры», соч. 33; Прелюдию А.Лядова, оp.11 №1. Через все годы обучения проходит знакомство учащихся с творчеством П.И.Чайковского, основной темой творчества которого является внутренний мир человека и его переживания. Мелодическая распевность, лирические настроения отличают музыку Р.Глиэра. Изучение в его творчестве таких миниатюр, как «Эскиз» соч.34, №12, Прелюдия соч.31, №1, «Сожаление» соч. 34, №5, «Маленькая поэма» соч.34, №1, Романс позволят учащимся лучше познакомиться с его творчеством. Сам композитор после поступления в Московскую Государственную консерваторию писал: «В Киеве я родился, в Москве я увидел свет духовный и свет сердца». Здесь мы опять говорим о духовности, как основополагающей по содержанию в русской музыке.

Таким образом, работая с учениками над пьесами русских композиторов, работа должна проходить прежде всего над выразительностью звучания мотивов, фразировкой, интонациями, из которых состоит мелодия, то есть тем глубоким содержанием, о котором говорилось выше. Работа в классе должна быть направлена не только на создание определенного образа, помогающего развить творческие способности учащегося и его интеллектуальный потенциал, но и развить в нем совершенную духовно-нравственную личность, в основе которой лежат традиции русской культуры и русского музыкального искусства.

Литература:

1. 
   Георгиева Т.С. Русская культура и православие. Культура повседневности. М., Аспент Пресс, 2008;
   

2. 
   Как исполнять русскую фортепианную музыку. Сост. Е.Ключникова. М., «Классика-21», 2009;
   

3. 
   Кошмина И.В. Русская духовная музыка. М., Владос, 2001;
   

4. 
   Музыкальное содержание. Методическое пособие для педагогов ДМШ и ДШИ, Федеральное Агентство по культуре и кинематографии. Научно-методический центр по художественному образованию. М., 2005.
   

5. 
   Смирнов М. Русская фортепианная музыка. М., 1984;
   

6. 
   Фейнберг С.Е. Пианизм как искусство. М., Классика-21, 2001;
   

7. 
   Холопова В.Н. Музыка- как вид искусства. М., Научно-творческий центр «Консерватория», 1994.
   

Рабочий вариант

Полиинтерпретационная квантовая парадигма

Содержание

1. 
   Некоторые особенности понятия интерпретации ………………….2
   

2. 
   Полиинтерпретационная квантовая парадигма ………………21
   

3. 
   Формирование полиинтерпретационной квантовой парадигмы ………………………………………………………29
   

4. 
   Альтернативные истории развития КМ ………………………45
   

Формирование и характерные черты

полиинтерпретационной квантовой парадигмы.

В последние десятилетия значительно возрос интерес к проблеме интерпретации квантовой механики. В данной работе рассматриваются некоторые аспекты процедуры интерпретации в современной физике. Вводится понятие полиинтерпретационной квантовой парадигмы, исследуются особенности ее становления и некоторые характерные черты.

Некоторые особенности понятия интерпретации.

В современной науке и в первую очередь в современной фундаментальной физике роль и значение интерпретации приобретает все большую значимость и актуальность. Это определяется растущим опосредованным характером познания, все растущей теоретичностью фундаментальных исследований и всего познания.

Проблема интерпретации напрямую связана с вопросом об установлении физического содержания той или иной теоретической конструкции. Поскольку физическое содержание фундаментальной теории и ее отдельных элементов (конкретного математического выражения, члена уравнения, экспериментальных данных и т.д.) основывается на широких концептуальных основаниях, то физическая интерпретация должна быть тесно связана не только с собственно физической теорией, но и с философскими основаниями этой теории, физической картиной мира¹ и т.д.

В чем же состоит суть интерпретации? Эйнштейн как-то сказал, что «воображение важнее знания». По-видимому, это в первую очередь относится к процедуре физической интерпретации, к физическому пониманию теории и явлений. По вопросам выяснения содержания и роли интерпретации в физическом познании было написано достаточно много работ. Так, например, в одной из них интерпретация определяется как процедура установления связи наблюдаемых объектов или их свойств с непосредственно ненаблюдаемыми². Однако эта операция отражает только одну сторону многогранного процесса формирования интерпретации современных физических теорий. На наш взгляд, физическую интерпретацию следует рассматривать более широко как результат или как процедуру придания физического смысла определенным экспериментальным данным, теоретическим выкладкам, математическому формализму в целом и отдельным математическим выражениям, непосредственно ненаблюдаемым объектам, свойствам и явлениям.

Интерпретация – это процедура, в результате которой мы пытаемся что-то сказать об интересующих нас глубинных процессах не на формальном абстрактном языке, а на языке физических событий и понятий. Интерпретация – это то, как можно понимать сложные физические процессы и явления. Интерпретация – это приписывание физического смысла формализму теории: ее уравнениям, отдельным выражениям, символам и т.д.

Но иногда можно просто придумать некоторую чисто умозрительную, искусственную трактовку физического явления, процесса или математического выражения, уравнения. Что служит критерием верифицируемости интерпретаций в современной физике? В целом это те же внешние и внутренние критерии, которые используются для верифицируемости или фальсифицируемости любой научной теории. Для фундаментальных исследований проблема интерпретационной адекватности имеет свою характерную специфику и приобретает все большую остроту. Так, в современной физике выдвигается много нетривиальных, достаточно абстрактных, и на первый взгляд, неестественных трактовок. Такой «неожиданной» была, к примеру, дираковская идея антиэлектрона (позитрона). Далекой от ясного физического понимания остается интерпретация, утверждающая о рождении Вселенной из «ничего». Да и само понятие кванта энергии воспринималось первоначально как крайне противоестественное. К сожалению, не существует (по крайней мере, на сегодняшний день) каких-то критериев или алгоритмов, которые могли бы однозначно определить насколько физически реальна та или иная интерпретация. Становится все более характерной тенденция, согласно которой верифицируемость интерпретации будет теперь определяться постепенно, в течение десятилетий и более, пока не появится совокупность подтверждений, которая убедит исследователей в ее достаточной адекватности. Дальнейший процесс привыкания к такой интерпретации, в свою очередь, приведет к представлению о ее «естественности». Это очень важный и тонкий методологический, гносеологический и психологический момент, который, на наш взгляд, является одним из процессов, формирующих и физическую картину мира.

Но, очевидно, что это не будет еще окончательной, а тем более некой абсолютной истиной. Нет никакой гарантии, что через некоторое время не появится какого-то более широкого и более глубокого взгляда, каких-то новых данных и новых знаний, которые не поставят данную существующую теорию в ранг определенного приближения (к реальности). В частности, нет никакой гарантии, что сейчас мы правильно понимаем содержание квантовой механики, несмотря на все ее вычислительные и предсказательные успехи. Вспомним слова Р.Фейнмана о том, что мы умеем прекрасно пользоваться квантовой механикой, но не понимаем ее. И сегодня физики и философы снова ставят вопрос о концептуальной неудовлетворенности понимания квантовой механики³. Так считает, например, С. Вайнберг⁴ в отношении ее копенгагенской интерпретации.

Замечание Фейнмана выводит нас на необходимость более глубокого понимания соотношения формализма и физического содержания (интерпретации) теории. Согласно Дж. Кашингу, формализм и интерпретация «логически отделимы, даже если они часто перепутываются практически»⁵. Формализм означает систему уравнений и набор правил вычислений для получения предсказаний, которые могут быть сравнены с экспериментом. Но стандартная квантовая механика и, например, бомовская интерпретация КМ используют один и тот же набор правил для предсказания значений наблюдаемых. С точки зрения формализма они практически идентичны. Различия между ними кроются в принципиально разных интерпретациях. Физическая же интерпретация «относится к тому, что теория сообщает нам относительно глубинной структуры (underlying structure) явлений (то есть, соответствующее описание наполнения (содержимого) мира — онтологии). Следовательно, один формализм с двумя различными интерпретациями должен рассматриваться как две различные теории»⁶.

В квантовой механике явно выражена как раз подобная ситуация, при которой имеется детально разработанный, эффективно действующий, не вызывающий сомнений операторный формализм в гильбертовом пространстве и множество физических интерпретаций. В связи с этим рассмотрим следующие вопросы. Во-первых, может ли одна физическая теория иметь несколько математических формализмов, в том числе альтернативных? Ярко выраженная в квантовой механике ситуация благополучия формализма и острой дискуссионности в концептуальном плане не означает, что всегда «расщепляется» только физический смысл теории. Известны варианты, когда одно физическое содержание может описываться различными математическими средствами, формируя тем самым полиформализм. Уже пример классической механики показывает, что для одного и того же физического содержания теории существует не один рабочий математический аппарат. В ньютоновской механике (которая, кстати говоря, была сначала сформулирована чисто качественно, без единой формулы) законы могут быть сформулированы как в классической ньютоновской форме, так и в форме гамильтониана, вариационного принципа и т.д. Однако собственно физическое концептуальное содержание теории остается незыблемым.

В квантовой механике уже на стадии ее становления сразу же проявилась многовариантность и конкурентность как математического формализма, так и физического содержания. Проблеме интерпретационного плюрализма всегда уделялось и уделяется в настоящее время много внимания, а вот вопрос о существовании различных математических вариантов выражения физической теории стоял не так остро, хотя и существовал реально. Даже исторически создание ее основ было отмечено изначальной конкуренцией двух математических версий: матричной (Гейзенберг 1925 г.) и дифференциальной волновой (Шредингер 1926 г.)⁷. Однако ситуация не является зеркальной: в данной фундаментальной теории существует ярко выраженная проблема плюрализма именно физического содержания, в рамках которого предлагается на выбор несколько альтернативных формулировок теории, причем ни одна из них не может быть эмпирически фальсифицирована. Наиболее вероятное объяснение невнимания к разнообразию математических трактовок состоит, по-видимому, в том, что количество их вариантов было несопоставимо мало по сравнению с физической многовариантностью и поэтому не дотягивало до «квантовой загадки». Эта методолого-гносеологическая ситуация приводит к следующему спектру возможностей.

Второй вывод может состоять в признании того, что квантовая механика является примером чрезвычайно успешной феноменологической теории, однако ее концептуальные основы адекватны объективному положению дел лишь фрагментарно («кусочно-лоскутный» вариант концептуализации теории). Этот вариант будет свидетельствовать о неполноте теории со всей сопутствующей этой ситуации проблематикой. Подобной точки зрения придерживался, например, Эйнштейн. Наконец, можно прийти к выводу, влекущему за собой еще более сложные гносеологические последствия: многоинтерпретационная ситуация свидетельствует о принципиальной неоднозначности той реальности, которую пытается адекватно описывать квантовая механика.

Но можно ли при создании теории «глубоких» уровней реальности рассматривать формализм в качестве определяющего фундаментального основания? Является ли формализм более фундаментальным для современной фундаментальной физической теории, чем интерпретация, которая выражает физическое содержание? Становится ли математика определяющей в современном физическом познании? Может быть, формализм описывает как раз фундаментальные отношения сосуществования физической объектности, а физическое содержание в своей основе является всего лишь феноменологией этих форм сосуществования? При этом физические принципы и основания представляют собой всего лишь «немного» более сложную феноменологию, а вовсе не фундаментальные принципы физического бытия. Последние тогда должны описываться исключительно математическими средствами. При таком подходе физически содержательная сторона, например, квантовой реальности становится крайне неопределенной сущностью для любого конечного наблюдателя. В целом же физическая реальность и принимает более-менее четкие и однозначные очертания только на уровне, который является однопорядковым с уровнем самого наблюдателя, т.е. на макроскопических масштабах рассмотрения физических событий. При таком рассмотрении получает дополнительное онтологическое обоснование боровская точка зрения о необходимости использования в квантовой теории классического макроскопического языка.

В то же время, чтобы быть физической, теория должна содержать элементы того, формы сосуществования чего описывает математический формализм. По-видимому, можно сказать, что интерпретация, собственно, есть чистая физика. Хотя в современной физической теории практически невозможно рассматривать физическое в отрыве от математической составляющей, в принципе можно, и методологически даже важно выделять и активно исследовать то, что можно назвать качественной физикой. Несколько упрощенно под последней можно понимать то, что останется в теории, если убрать все математические формулы.

Что же может означать тот факт, что один формализм может иметь несколько интерпретаций, несколько физических формулировок? Как отмечал Эйнштейн, с помощью математики можно описать все, что угодно. Главная сложность современной физики, по-видимому, заключается в субстанциировании, в нахождении материальных форм того или иного способа существования физических событий. Эта особенность – растущие трудности поиска адекватного физического содержания в сравнении с выбором или созданием соответствующего согласованного математического аппарата – уже сейчас становится серьезной гносеологической и методологической проблемой физического познания и, судя по всему, в дальнейшем она будет все больше обостряться.

С другой стороны, если, согласно Дж.Кашингу, интерпретация вскрывает «содержание (наполнение) мира», а формализм описывает его в виде системы уравнений, то, казалось бы, наоборот, было бы логичнее, если бы некоторое содержание могло описываться различными абстрактными, в том числе и математическими, способами. С одной стороны, де факто такое положение дел (наличие нескольких равноправных формализмов) уже имеет место в фундаментальной физике. С другой стороны, это потребовало бы корректировки понимания интерпретации физической теории. В настоящее время под последней понимается именно физическая интерпретация, т.е. нахождение адекватного физического содержания, экспликации физическими средствами математического формализма или определенных экспериментальных данных.

Поскольку формализм основан на точных математических методах, то, естественно предполагать, что именно он и должен быть однозначным. В свою очередь в физическом содержании теории отражается качественная сторона явлений, что не может быть выражено точными средствами. Физика – это, вообще говоря, наука о приближениях. Объективно существующие процессы не могут быть с абсолютной точностью вырезаны из своего континуального существования в объективной действительности и описаны с абсолютной полнотой и абсолютной точностью ограниченными средствами конечного наблюдателя. Методологически важно различать два содержательно не полностью совпадающих теоретических аспекта понятия точности. Первый аспект связан с точностью вычленения, «вырезания» некоторого явления из объективной действительности. Второй характеризует точность описания этого же явления теоретическими средствами. Каждое научное описание является максимально возможным приближением. Так, например, хорошо разработанная термодинамика не учитывает особенности и характера движения каждой из реально участвующих в тепловых процессах частиц, а также всех нюансов влияния на состояние этих частиц окружающей среды, которая всегда является многоуровневой. Более того, в термодинамике как фундаментальной теории даже не известно точное количество этих частиц, что можно рассматривать, в принципе, как определенную неполноту теории. Но все дело в том, что в этой теории, являющейся статистической, и не требуется этого знать. И как раз в связи с этим она и является определенным хорошим приближением к реальным тепловым процессам.

Особо следует рассмотреть вопрос о претензиях на существование «неустранимого концептуального плюрализма». В настоящее время можно встретить «утверждения, что на смену классической рациональности, ориентированной на поиск истины, должны прийти представления о принципиальном и неустранимом плюрализме концепций»⁸. Эти утверждения достаточно легко фальсифицируются в случае непосредственного способа получения знаний о мире или при условии существования способа достаточно простой их верификации, например, в рамках макроскопического опыта⁹. Однако при исследовании качественно удаленных от макроскопического антропоморфного наблюдателя уровней реальности проблема, как будет показано далее, существенно усложняется.

Ряд современных исследований показывает, что в описании физической реальности все большую роль должно играть понятие неопределенности¹⁰. Более того, и в современной математике все активнее находит применение то, что можно назвать неопределенными структурами. Активно развивается направление, связанное с так называемыми «размытыми», «нечеткими» или «неопределенными» множествами¹¹. Можно предполагать, что мир – неоднозначен как в экстенсивном плане, так и плане интенсивного усложнения как раз в силу своей качественной бесконечности. Резонно допустить, что для любого наблюдателя, обладающего конечным набором средств познания неоднозначный по своей природе мир на определенных уровнях познания должен будет восприниматься многозначно, определяя тем самым полиинтерпретационный характер теорий его описывающих. (В скобках отметим, что здесь существует еще один очень интересный и сложный вопрос о том, можно ли из одной и той же системы отсчета описывать адекватно и объективно, но поликонтекстно одно и то же явление).

Учитывая все это, мы приходим к методологически важному выводу: связка «формализм – физическая интерпретация» может принимать любую комбинацию из следующих вариантов: 1) один формализм – одна интерпретация; 2) один формализм – полиинтерпретация; 3) одна физическая интерпретация – полиформализм; или, наконец, 4) полиформализм – полиинтерпретация. Можно предположить, что гносеологически более адекватен последний вариант, однако в этом случае чрезвычайно остро встает проблема объективности соответствующей теории в смысле правильности отражения положения дел в реальном мире¹².

Но тем самым подтверждается постмодернисткая позиция о том, что «на смену классической рациональности, ориентированной на поиск истины, должны прийти представления о принципиальном и неустранимом плюрализме концепций»? На наш взгляд здесь принципиальны следующие моменты. Во-первых, наука, несомненно, будет продолжать поиск истины в любом случае, ибо это ее кредо. Но при этом может и на определенных этапах познания, с нашей точки зрения, с необходимостью должны существенно меняться представления о самой истине. Она конкретна и, следовательно, изменчива.

То же самое относится и к проблеме рациональности: на определенных этапах познания с необходимостью должны существенно меняться представления о ее конкретных формах, методах и даже о ее природе. Вряд ли можно с научной и тем более с философско-методологической точки зрения аргументировано утверждать, что уже сегодня мы в полной мере познали природу истины и рациональности во всех их возможных формах и на любой стадии (будем надеяться) потенциально бесконечного процесса познания. То, насколько изменятся содержание и методы науки через сто-двести лет, не говоря уже о гораздо больших сроках, — об этом даже трудно фантазировать. В то же время уже первые четыреста лет науки Нового времени дают в этом плане много поучительного. Конкретную историческую форму рациональности – классическую — сменила другая, более сложная для понимания, но более адекватная для описания новых уровней реальности неклассическая рациональность. Логично предположить, что и она со временем сменится на какую-то другую. В этом естественном процессе трудно усмотреть кризис, а тем более крах науки, но легко усмотреть определенный кризис одной из форм познания.

Несомненно, что математический формализм является всегда более определенным и более точным по сравнению с его физической интерпретацией. В физической интерпретации всегда остается недосказанность и неопределенность практически всех понятий. Например, понятие энергии в современной физике понимается (по крайней мере, интуитивно) значительно шире, чем ее классическое определение как способности тел совершать работу. Это определяется, в частности, тем, что значительно усложнилось понимание самого физического объекта. Оказалось, что не так просто разумным и корректным образом не только интерпретировать энергию бесконечного поля, но и вычислить его без технических хитростей¹³ практически невозможно. Если к этому добавить соотношение неопределенностей для энергии, введенное квантовой механикой, и тем более неинвариантность тензора энергии-импульса в теории относительности, то становится достаточно очевидной проблема однозначной интерпретации этого понятия. Проблема недоопределенности имеет место и в отношении других понятий, используемых в современной физике: массы, пространства, времени, причинности, физического поля, квантовой частицы, волновой функции, квантового потенциала, физического смысла понятия фазы и многих других. Поэтому установка на «однозначную истолковываемость» мира и соответственно его свойств нуждается в свете современных фундаментальных знаний о мире, по крайней мере, в серьезной корректировке.

Вопрос об однозначности самого мира и о требовании однозначности его описания потребовал бы отдельного рассмотрения. Здесь же, в связи с важностью этого вопроса для исследуемой проблемы интерпретационной многозначности теорий, мы кратко остановимся лишь на нескольких моментах этой проблемы, связанных с активно входящих в фундаментальную физику идей неопределенности и неоднозначности.

Можно высказать предположение, что интерпретационная множественность представляет собой не просто досадное неудобство теоретического познания, а связано с более глубокими проблемами онтологии и развития науки. Рассмотрим следующее утверждение: «Действительно, научное описание есть всегда, согласно самому определению его как научного, адекватное миру описание, что предполагает его однозначную истолковываемость, его соответствие объективно существующему миру…»¹⁴. Это утверждение верно, но оно отвечает идеалу классической науки, описывающей обыденные, непосредственно воспринимаемые объекты: твердое тело, жидкости и отчасти газы. Парадигма однозначности хорошо работала там, где существовала достаточно простая верифицируемость научных гипотез. В большинстве случаев было достаточно провести непосредственные измерения массы, веса, длины и т.д. Причем сами объекты исследований – физические тела – можно было, что называется буквально «пощупать руками». В целом, идеал классической физики покоился на той ее части, которая была связана с непосредственно воспринимаемым: это физика достаточно простого и непосредственно воспринимаемого.

Современное научное описание начинает постепенно привыкать не к «однозначному описанию мира», а к возможно более адекватному описанию мира, причем всегда с небольшим «онтологическим люфтом». И это является результатом не только, и не столько «недостаточности знания» о некоторых качественно удаленных процессах, а в первую очередь, из-за особой специфики взаимодействия познающей системы отсчета с различными уровнями реальности. Категория «скрытых параметров» постепенно переходит из области свойств объектов и процессов в область взаимодействия и сосуществования различных систем отсчета, одна из которых всегда является познающей (гносеологически активной) системой отсчета. Легко понять, что гносеологический процесс взаимодействия субъекта, являющегося вполне определенным физическим объектом и поэтому находящимся в фиксированной системе отсчета (назовем ее познающей системой отсчета), с уровнем реальности, являющимся однопорядковым относительно самой познающей системой отсчета, будет более легко и «более естественно» исследуем и верифицируем, чем с уровнем реальности качественно бесконечно удаленным от такой познающей системы отсчета.

Рассмотрим вопрос о том, исключает ли основная задача и цель науки «вариант множественности миров, равно как и различия в способа интерпретации этого описания»¹⁵. Итак, если «основная задача и цель науки – возможность адекватно описывать окружающий мир», то почему это «в принципе исключает вариант множественности миров, равно как и различия в способах интерпретации этого описания»? На наш взгляд исключение здесь может иметь место только лишь в одном случае: когда окружающий мир понимается как «Всё». Но «всё» конкретная естественная наука описывать не может. Даже философия только отчасти претендует на то, чтобы пытаться описать «Всё». Физика же описывает конкретный мир материальных процессов и объектов, которые можно наблюдать и измерять.

Неопределенность понятий «мир», «Вселенная», «реальность» уже подвергались анализу¹⁶. Часто эти понятия используются в качестве синонимов, что нередко запутывает любой теоретический анализ. В данном случае также происходит смешение понятий. Как можно понимать, например, следующее утверждение: «В гипотезе множественности миров Вселенная ветвится, включая в себя все варианты исхода (т.е. результатов эксперимента – В.Э.), распадаясь на множественные возможные миры»¹⁷? Здесь принимается, что все возможные миры являются подобластями нашей Вселенной. Другими словами, понятие Вселенной рассматривается как более общее родовое понятие, чем понятие «мир». Автор имеет право на такой шаг. Однако, для того чтобы не впасть в крайность или в путаницу, необходимо более пристально проанализировать этот вопрос¹⁸.

Вселенная, согласно многомировой гипотезе может ветвиться и распадаться на множество возможных миров¹⁹. Но тогда исходя из задачи науки – исследовать всю Вселенную, следует также решать задачу исследования всех возможных миров, которые ее «составляют» – ведь наука должна как можно полнее, более того, максимально полно описывать ту или иную область физической реальности. Это означает, что основная задача и цель науки не исключают возможного существования таких миров, как и различия способов их интерпретации.²⁰

Чрезвычайная гибкость многомировой гипотезы как раз состоит в том, что в ней предполагается существование множества параллельных миров, параллельных нашему миру. При этом наш мир можно рассматривать как макроскопический мир, параллельно которому существуют какие-то другие миры. Можно рассматривать существование возможных параллельных миров относительно совокупности микро-, макро- и мегамиров. Можно рассматривать существование параллельных миров относительно максимально известной современной науке с теоретической и эмпирической точек зрения структуры реальности – всей нашей Вселенной. Правда, более корректно было бы назвать эту структуру реальности Метагалактикой. Наконец, в рамках мысленного эксперимента существует возможность рассмотреть экзистенцию таких миров относительно предельно широкой теоретической конструкции – гипотезы Метавселенной, состоящей из многих вселенных, одной из которых является наша Вселенная²¹.

Основной особенностью параллельных миров является их ненаблюдаемость²². В современной физике ненаблюдаемость тех или иных объектов и процессов уже не отождествляется с их «нефизичностью». Кварки, минивселенные инфляционной модели, тахионы, несмотря на свою принципиальную ненаблюдаемость, тем не менее, интенсивно исследуются теоретиками. Резонно предположить, что и эвереттовские параллельные миры также имеют право на активное теоретическое исследование.

В этой связи стоит вспомнить теории многомерных пространств. В определенной степени они представляют аналог параллельных миров, поскольку дополнительные размерности, существуя в нашем же мире, а более корректно, принадлежащие нашему миру, представляют собой определенные степени свободы, в которых также могут происходить специфические физические процессы, которые мы также пока не можем наблюдать. Например, согласно известной модели 5-оптики Румера, электрический заряд представляет собой компактифицированное замкнутое измерение.

Можно выделить следующие два типа процедуры интерпретации. Первая представляет собой чисто аналитическую операцию. Суть такой интерпретации состоит в разбиении на элементы и, фактически, в сравнении с уже известным знанием. Это объяснение интерпретируемого через уже известное. Более глубокий, более эвристический и, вместе с тем, и более сложный вариант интерпретации назовем синтетической интерпретацией. В этом случае после анализа интерпретируемого материала, выходят за имеющиеся знания, синтезируя новое знание. Примером синтетической, радикально новационной интерпретацией может служить уже упоминавшийся пример исследования Дираком им же полученных релятивистских квантовых уравнений и интерпретация решений как существование позитронов. Удачно найденная интерпретация позволила Дираку выйти за рамки известной к тому времени физики и ввести в научное рассмотрение новую область реальности – антиматерию.

Пока полиинтерпретационная ситуация в квантовой механике ставит гораздо больше вопросов, чем составляющие ее интерпретации дают ответов. Почему только в квантовой механике существует такое изобилие интерпретаций, но нет такого большого их количества в релятивистском варианте квантовой механики – квантовой теории поля? Большого разнообразия интерпретаций нет ни в СТО, ни в ОТО. Как относиться к этому изобилию в целом и к каждой трактовке в отдельности? Много интерпретаций – хорошо или плохо? Можно ли однозначно ответить на краеугольный методологический вопрос современной квантовой механики: достаточно ли только умения правильно вычислять физические события или принципиально важно еще понимать ответы на вопросы: почему, как, что лежит в основе и т.д.?

Изучение все более глубоких уровней физической реальности ведет к усложнению процедуры интерпретации. Все сложнее становится придавать какой-то естественный физический смысл символам и опосредованным проявлениям. Будет ли при этом сохраняться стремление или даже императив свести все к классическим макроскопическим представлениям и понятиям? Это был бы своего рода расширенный вариант боровской трактовки квантовомеханической процедуры измерения: всё в квантовой области (а не только результаты измерения) должно выражаться в классических (макроскопических) понятиях.

Проблема полиинтерпретации – проблема не только современной фундаментальной физики. Множество интерпретаций существует, может быть, как ни странно, и в философии науки, где существуют различные точки зрения относительно природы научного знания (позитивизм, неопозитивизм, фаллибилизм, анархизм (больше теорий хороших и разных!)), относительно проблемы истины, познания, онтологии и другие.

КЛЕМЕНТЬЕВА ИРИНА СЕРГЕЕВНА

ПСИХОТЕРАПИЯ ОБСЕССИВНО-КОМПУЛЬСИВНЫХ РАССТРОЙСТВ С УЧЕТОМ КЛИНИЧЕСКИХ И ЛИЧНОСТНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ХАРАКТЕРИСТИК.

19.00.04 – «Медицинская психология»

14.00.18 – «Психиатрия»

АВТОРЕФЕРАТ

ДИССЕРТАЦИИ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА МЕДИЦИНСКИХ НАУК

Москва – 2008

Работа выполнена в Государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Московский государственный медико-стоматологический университет Федерального агентства по

здравоохранению и социальному развитию»

Научные руководители:

доктор медицинских наук, профессор

Римма Рафаэльевна Набиуллина

кандидат медицинских наук, доцент

Дмитрий Борисович Цыганков

Официальные оппоненты:

Доктор медицинских наук, профессор Ларенцова Лиана Ивановна

ГОУ ВПО «Московский государственный медико-стоматологический университет Росздрава»

Доктор медицинских наук, профессор Калинин Владимир Вениаминович

МНИИ психиатрии г. Москва

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Российский государственный университет дружбы народов»

Защита состоится «_____»__________________ 2008 г. в_____ часов

на заседании диссертационного совета Д 208.041.07 при ГОУ ВПО «Московский государственный медико-стоматологический университет»

Росздрава по адресу: 115419, г. Москва, ул. Донская, 43.

Почтовый адрес: 127473, г. Москва, ул. Делегатская, 20/1.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Московского государственного медико-стоматологического университета (127206, Москва, ул. Вучетича, д.10 а)

Автореферат разослан « ______»___________________2008 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

кандидат медицинских наук У.Х. Гаджиева

Zanevskaya N.A., teacher of civil law Department of the Military University of the Ministry of defense of the Russian Federation, zan_natalia@mail.ru

Сохранение чести и достоинства военнослужащим как основание увековечения памяти¹

Развитие государственной политики в сфере увековечения памяти погибших при защите Отечества требует совершенствования перечня категорий лиц, память о которых подлежит сохранению в той или иной форме. Предстоит решить, память обо всех ли защитниках Отечества следует сохранять в воспоминаниях потомков, или поступки лишь избранных следует запечатлеть в памяти народа, а деяния других предать забвению. Решением этого вопроса стала выработка ряда требований к личностным качествам претендентам на увековечение памяти и их поведению. Одним из этих требований состоит в сохранении защитниками Отечества воинской чести и достоинства.

Ключевые слова: воинская честь, достоинство, военнослужащий, увековечение памяти, утрата чести, нематериальные блага.

Saving the honor and dignity of the military as a base to perpetuate the memory

The development of public policy in perpetuating the memory of those killed in the defense of the Fatherland requires improvement of the list of categories of persons whose memory should be kept in one form or another. To decide whether the memory of all the defenders of the Fatherland should be preserved in the memories of the children, or only selected actions should impress upon the minds of the people, and other acts of oblivion. The solution to this problem was the development of a number of requirements to the personal qualities of candidates for the perpetuation of the memory and their behavior. One of these requirements is to preserve the defenders of the Fatherland military honor and dignity.

Key words: military honor, dignity, soldier, perpetuating of memory, loss of honor, intangible benefits.

Испокон веков на Руси воинов прославляли: об их подвигах слагали былины, их отвагу и мужество воспевали в песнях. Знания об одних событиях, деятелях передавались из поколения в поколение, восхваляя и возвеличивая их. Знания о других, напротив, были по тем или иным причинам стерты из памяти народа. С течением времени способы сохранения в памяти потомков тех или иных событий и лиц совершенствовались, а их количество увеличивалось. Несмотря на большое число разнообразных форм увековечения памяти, критерии для их применения едины.

Одним из них является сохранение военнослужащим своей чести и достоинства. Рассмотрим подробнее понятие данных категорий, а также возможность или невозможность их утраты, а в случае наличия такой возможности, также факторы, способствующие этому, основания и порядок такой утраты.

Категории «честь» и «достоинство» хоть и употребляются в нормативных правовых актах, легального определения не имеют. Ученые-юристы также не пришли к единому пониманию этих категорий. Взгляды на сущность чести и достоинства весьма разнообразны, а порой диаметрально противоположны. Некоторые ученые рассматривают эти две категории в совокупности, раскрывая одно понятие через другое, что, по сути, приводит к их слиянию. Безусловно, являясь морально-этическими категориями, честь и достоинство близки между собой, тем не менее, их возникновение и развитие как самостоятельных понятий шло параллельно. Ввиду этого, целесообразным видится рассмотрение чести и достоинства как отдельных явлений, что не препятствует наличию связи между ними.

Большинство правоведов сходятся во мнении, что честь представляет собой оценку личности, его личностных качеств обществом, а достоинство – оценку качеств, способностей и общественного значения самой личностью, то есть самооценку.

Честь рассматривается в двух аспектах: с внутренней и с внешней стороны. Внутренняя сторона рассматривается как осознание своего достоинства личностью и в этом качестве совпадает с определением достоинства личности, что, несомненно, вызывает трудности понимания сущности двух категорий «честь» и «достоинство».

Колесников рассматривает внутреннюю сторону чести как независящую «от внешних факторов и чьего бы то ни было мнения, и представляет собой совокупность нравственных и иных социально значимых качеств, характеризующих человека как личность»². Качества, причисляемые к нравственным, могут быть различны и варьируются в зависимости от исторического периода. Отличны они и в разных социальных группах, более того, национальность, уровень образования и даже возраст накладывают значительный отпечаток на понимание существа нравственных качеств.

Иные свойства личности, как например, физические характеристики человека, с позиции чести не рассматриваются и в ее содержание не включаются, но в отдельных случаях могут приобретать свойства социально значимых (сила, выносливость, ум и др.). Во внешнем мире нравственные качества, составляющие основу чести, проявляются посредством конкретных поступков человека, в его деятельности, поскольку именно на основе своих внутренних убеждений и установок строится поведение лица.

Внешняя же составляющая чести рассматривается в этой связи как «общественная оценка внутренней чести (объективная честь) и самооценку (субъективная честь)».³ Таким образом, физические лица, как и общество в целом, с одной стороны, и сама личность, с другой, производят оценку значимым для общества качествам личности, определяя их ценность. При этом субъектами внешнего оценивания социально значимых качеств лица и его поведения и поступков могут выступать лица, как принадлежащие к той же социальной группе, сословию, так и иными лицами. Так оценка чести лица, имеющего специальный статус военнослужащий, производится как другими военнослужащими (начальствующим составом, его сослуживцами, подчиненными), лицами гражданского персонала воинской части, лицами, уволенными в запас, лицами, находящимся в отставке, так и лицами не принадлежащим к данным группам.

Перечисленные лица могут производить оценку чести, исходя из принадлежности лица к конкретной социальной группе (и тогда достижения лица и его заслуги не имеют для оценивающего решающего значения, они даже не учитываются), или наоборот, во главу угла ставятся достигнутые результаты лица. Таким образом, честь военнослужащего оценивается как честь представителя социальной группы государственных служащих, наделенных обязанностью выполнять специфические функции по защите государства, и в тоже время как носителя определенных качеств с учетом его достижений и заслуг. Первая возникает с момента наделения лица специальным статусом, то есть с того момента, когда лицо причисляется к определенной социальной группе. В зависимости от того, какая социальная группа подлежит рассмотрению, важными становятся различные критерии вступления в нее. К одним лицо причисляется с момента рождения, к другим, наоборот, с момента достижения определенного возраста, получения образования определенного уровня или специального статуса. Например, лицами призывного возраста признаются граждане с момента достижения совершеннолетия, а военнослужащими с момента начала военной службы. Честь же, основанная на достижениях личности, приобретается с течением времени посредством совершения или не совершения им различных действий и поступков, выполнения лицом определенных требований. Поддержанию такой чести в Вооруженных Силах Российской Федерации способствует установленная специальная знаковая система (система воинских званий).

Оценка субъективной чести личностью проявляется как реакция лица на отношение к его чести со стороны общества и как собственная оценка своего поведения.

Термин «достоинство», также не имея четко установленного определения, по-разному трактуется представителями различных наук: психологии, социологии, этики и других наук. Наиболее лаконичное определение достоинства, встречающееся в некоторых из словарей по юридической психологии: «отношение человека к себе и отношение к нему общества»⁴ лишь в общих чертах описывает изучаемую категорию, не позволяя в полной мере применить при раскрытии сущности такого явления как достоинство военнослужащего. В рамках философии достоинство рассматривается как «характеристика человека с точки зрения его внутренней ценности, соответствия собственному предназначению»⁵. Юридическая трактовка достоинства выгодно отличается от приведенных выше более детальным описанием сущности рассматриваемого явления, хотя разрешает не все возникающие теоретические и практические вопросы, и представляет нам данное явление как «морально-нравственная категорию, означающую уважение и самоуважение человеческой личности. Достоинство — неотъемлемое свойство человека, принадлежащее ему независимо от того, как он сам и окружающие люди воспринимают и оценивают его личность»⁶.

Немало определений выработано и учеными. Одни из них рассматривают достоинство как «самооценку личности, основанную на ее оценке обществом»⁷. Другие идут дальше и исследуют не только категорию «достоинство», но и основу ее существования. В данном плане интересным представляется обратиться к определению, данному Н.К. Семерневой. «достоинство,- отмечает ученый,- это самооценка человека, базирующаяся на воспитанных с детства качествах – совестливости, чувстве сострадания к людям, призрении к чинопочитанию, подхалимству, отсутствии стремления достичь жизненных благ любой ценой и т.п. Достоинство – это умение в любой жизненной ситуации оставаться человеком»⁸. Рассмотрев приведенные определения, мы не можем говорить о том, что одно из них более правильное, точное, нежели другое. Не можем говорить мы и о предпочтительном использовании одного из них. Приведенные определения ученых призваны способствовать достижению различных целей. В связи с этим можно прийти к заключению, что первое определение направлено на выработку универсальной дефиниции, в то время как второе призвано показать характерные черты категории, присущие ей на определенном историческом отрезке времени.

Такое разнообразие юридических формулировок рассмотренных категорий ряд ученых объясняют утратой «такого высокого значения в широких социальных слоях, какое (им – прим. автора) было присуще насколько столетий назад; эволюционировали и представления о репутации, престиже, способах утверждения статуса человека в обществе»⁹. Безусловно, в настоящее время, несмотря на провозглашение прав и свобод человека, в том числе права на честь и достоинство, высшей ценностью¹⁰, последние, как показывает анализ различных источников, защищаются государством в меньшей мере, нежели в иные исторические периоды. Тем не менее, согласиться с наличием причинно-следственной связи между снижением роли чести и достоинства в современном обществе и обилием различных подходов к определению их сущности весьма трудно. На наш взгляд, причина огромного количества разных точек зрения в отношении категорий «честь» и «достоинство» кроется в ином. Такое явление связано как со сложностью теоретического осмысления данных абстрактных терминов, так и с их природой: возникшие как морально-нравственные, этические, категории «честь» и «достоинство» преображаются, проникая в юридическую сферу, которая рассматривает каждую грань этих категорий в разрезе отдельной отрасли права.

Конституционный подход к пониманию категорий «честь» и «достоинство» весьма специфичен: указанные категории рассматриваются как врожденные, а не как благоприобретенные, «право на честь и достоинство принадлежит каждому человеку от рождения и по праву рождения. Эти права не дарованы государством и потому не могут быть им отняты»¹¹.

Государство гарантирует право на честь и достоинство вне зависимости от каких-либо внешних условий, политической или военной обстановки. Эти права не могут быть ограничены ни при каких обстоятельствах. И если в случаях, «представляющих непосредственную угрозу жизни и безопасности граждан или конституционному строю Российской Федерации»¹², возможны ограничения ряда прав физических и юридических лиц, то право на честь и достоинство наряду с правом на жизнь остаются неприкосновенными и гарантируются в полном объеме.

Гражданское законодательство несколько иначе рассматривает данные категории. Исследование норм гражданского законодательства позволяет установить перечень действий, которые могут быть направлены на принадлежащие человеку честь и достоинство. В отношении категории «честь» законодателем применяется термин «порочить», а в отношении категории «достоинство» — термин «умалять». Если термин «порочить» рассматривается как воздействие на качественную составляющую чести, то термин «умаление» направлено на оказание влияния на количественную составляющую достоинства путем его преуменьшения.

Если существует возможность умаления достоинства, то есть его уменьшения, то теоретически возможно наступление ситуации, когда достоинство будет уменьшено так сильно, что будет исчерпано вовсе. Следуя такой логике можно сделать заключение о наличие лица (будь то гражданин Российской Федерации, иностранного государства или апатрид) полностью лишенного достоинства. А это заключение порождает ряд вопросов, в частности о возможности или невозможности последующего приобретения достоинства. Приведенные рассуждения были бы несомненно верны в случаях, когда речь идет о материальных, овеществленных объектах. Когда же мы в своих рассуждениях затрагиваем объекты неосязаемые, вопрос применения указанного подхода становиться весьма остро.

Интересно рассмотреть позицию цивилистов о моменте возникновения чести и достоинства, возможности их потери или лишения, а также их последующего возникновения.

Мнения ученых по данным вопросам весьма разнообразны. Например, Л.К. Рафиева придерживается позиции, согласно которой «честь и достоинство формируются в процессе и по мере развития общественной деятельности человека и способности к самостоятельной оценке этой деятельности, а не возникают в момент рождения»¹³. М.А. Паладьев напротив, отрицает возможность отчуждения достоинства, допуская это лишь в отношении чести. «В отличие от достоинства,- обращает внимание ученый,- честь может приобретаться и отчуждаться действиями се обладателя. Человеческое достоинство — это то, что нельзя изъять из понятия «человек», основа его неотъемлемого статуса. Следовательно, у обладателя человеческого достоинства нет правомочия по распоряжению им»¹⁴.

Особого внимания требует рассмотрение категорий «честь» и «достоинства» в рамках военного законодательства. Честь военнослужащего на протяжении всей истории существования регулярной армии рассматривалась не просто как некое свойство лица, а как его «главное нравственное достояние»¹⁵: «Честь — святыня офицера, она высшее благо, которое он обязан хранить и держать в чистоте. Честь — его награда в счастье и утешение в горе. Честь закаляет мужество и облагораживает храбрость. Честь не знает ни тягостей, ни опасностей; делает лишения легкими и ведет к славным подвигам. Честь не терпит и не выносит никакого пятна»¹⁶. Честь выступала основой поведения офицера, регулирующей его поступки и действия по отношению к окружающим: солдатам, офицерам, гражданскому населению. На протяжении всей истории воинская честь воспринималась как «верность воинскому долгу, мужество и героизм на поле брани, строгое соблюдение норм поведения в обществе, уважительное отношение к окружающим»¹⁷

Как и в предыдущие исторические периоды, содержание воинской чести отражено в ряде нормативных актов, прежде всего, в Уставе внутренней службы Вооруженных Сил Российской Федерации.

Проведенный анализ положений Устава внутренней службы Вооруженных Сил Российской Федерации позволяет прийти к выводу о признании наличия чести за каждым военнослужащим Российской Федерации вне зависимости от должности, звания либо иных критериев.

Сохранение чести не столько право для военнослужащих, как, например, для иных категорий граждан, сколько обязанность. Военнослужащему вменяется в обязанность с одной стороны «дорожить воинской честью и боевой славой Вооруженных Сил, своей воинской части, честью своего воинского звания»¹⁸, «уважать честь и достоинство других военнослужащих»¹⁹, а с другой стороны, «свято блюсти воинскую честь, защищать свое достоинство»²⁰. Нарушение этих обязанностей может служить основанием наложения дисциплинарного наказания вплоть до досрочного увольнения из рядов Вооруженных Сил Российской Федерации. А нарушение своей обязанности «сохранять честь и достоинство»²¹ военнослужащим во время нахождения его в плену у противника влечет отказ в увековечении памяти со стороны государства. Хотя открытым остается вопрос, идет ли речь о сохранении воинской чести или чести вообще. Мы же склоняемся к точке зрения, согласно которой увековечение памяти должно производиться именно в случае сохранения воинской чести, к которой предъявляются более высокие требования.

Поступки военнослужащих, нарушающие воинскую дисциплину, являются несовместимыми с понятием его чести и достоинства. В частности, к таким поступкам относятся: употребление нецензурных слов, кличек и прозвищ, грубость, употребление наркотических средств и психотропных веществ в немедицинских целях и др. Таким образом, совершение определенных поступков лишает военнослужащего его воинской чести.

Рассмотрев честь и достоинство с позиций различных отраслей российского права, мы в вслед за А.А. Арямовым и В.С. Пономаренко приходим к выводу о том, что «нормативные и доктринальные положения о чести и достоинстве отличаются логической завершенностью, целостностью и последовательностью лишь в рамках отдельных отраслей права. Комплексное же восприятие чести и достоинства на межотраслевом уровне позволяет выявить целую систему противоречий»²².

Остается важным ответить на вопрос: может ли военнослужащий лишиться своей чести и достоинства или наоборот, вопреки любым действиям лица его честь и достоинство останутся сохранены? Ответ на этот вопрос важен как с практической, так и с теоретической точки зрения.

Можно обосновано прийти к выводу о том, что, если признавать категорию «честь» положительной оценкой поведения лица со стороны общества и иных лиц, то лицо в определенных случаях может лишиться своей чести. То есть когда положительная оценка общества сменяется отрицательной, мы имеем дело с отсутствием чести у лица. И совершение военнослужащим, находящимся в плену, действия (или бездействия) вопреки предписанным ему правил поведения будет восприниматься как потеря им своей воинской чести. Что же касается вопроса потери военнослужащим своего достоинства, он решается несколько сложнее. Ведь если исходить из понимания категории «достоинства» как самооценки, то утратой достоинства нужно считать осознание лицом негативного, отрицательного, пагубного характера своих качеств. Сложность состоит в том, что поступки, как проявление отрицательных качеств лица, неодобряемые окружающими, не всегда таким же образом воспринимаются самим лицом; порой, лицо приписывает им положительный или нейтральный характер. В то же время, подчеркнем, что раз речь идет о достоинстве как о внутреннем осознании, то внешнее проявление сформированности определенного мнения у лица может отсутствовать. В таком случаи тяжело говорить о возможности доказать утрату достоинства лицом.

Таким образом, установление законодателем требований в отношении лиц, подлежащих увековечению, в виде требования сохранения ими своей чести и достоинства являются, по сути, декларативными. В связи с этим видится необходимым дальнейшее исследование указанной проблемы с целью выработки рекомендаций по дальнейшему совершенствованию законодательства в указанной сфере.

Материалы для педагогов

Габьева Л.Л.

Толерантность

Этнологический словарь «Этнос. Нация. Общество» дает следующие определения понятия «толерантность» — 1) «терпимость, снисходительность к кому или чему-либо; 2) в социальном аспекте толерантность лежит в основе культурных измерений человеческой субъективности, является «барометром», который в той или иной мере позволяет определить уровень общественной зрелости людей, культуру участников социального общения, их готовность к общему поиску путей примирения, согласия и мира. Толерантность требует определенного самоограничения, бывает принципиальной, т.е. базируется на твердых убеждениях о ее необходимости или же прагматической, т.е. целесообразной (ситуационной) практикой отношений» [6]. Толерантность — это активная нравственная позиция и психологическая готовность к терпимости во имя взаимопонимания между этносами, социальными группами. И как неотъемлемое качество психологически зрелой личности ставит необходимой задачу ее активного формирования и развития навыков налаживания позитивного взаимодействия между людьми разного пола, возраста, национальной и религиозной принадлежности и т.д.

Как социальный термин, толерантность используется для характеристики ситуаций диалога культур, достижения консенсуса, рационального обоснования приоритетности поиска путей мирного и стабильного сосуществования в условиях многообразия. Термин интолерантность (нетерпимость) используется для описания ситуаций проявления насилия, дискриминации, нарушения прав человека, нагнетания социальной нестабильности, стремления к жесткому единообразию.

К симптомам интолерантности , обозначенным в изданиях ЮНЕСКО, относятся:

• 
  Язык: использование оскорбительной, высокомерной или пренебрежительной лексики, унижающей людей, которые относятся к иной культуре, расе, нации, полу, религии, людей с физическими недостатками, с нетрадиционной сексуальной ориентацией и мн.др. Осмеяние.
  

• 
  Стереотипы и предубеждения, как правило отрицательные, характеризующие всех представителей той или иной группы как имеющих одинаковые свойства. Возложение вины за случившееся несчастье или наличие социальных проблем на ту или иную группу.
  

• 
  Дискриминация: разные социальные статусы, лишение социальных благ, отторжение от жизни в обществе.
  

• 
  Остракизм: поведение, при котором существование других нарочито игнорируется. Отказ вступать с ними в беседу, признавать их самих или культуру.
  

• 
  Репрессии: насильственное лишение возможности реализации прав человека.
  

• 
  Запугивание: использование физического или численного превосходства с целью унижения или лишения собственности или положения.
  

• 
  Уничтожение: содержание в заключении, физические расправы, выдворение из района проживания, вооруженные нападения и убийства. Геноцид.
  

Среди основных критериев толерантности и их показателей выделяют следующие [2]:

• 
  Устойчивость личности (эмоциональная стабильность, доброжелательность, вежливость, терпение, социальная ответственность, самостоятельность, социальная релаксация);
  

• 
  Эмпатия (чувствительность партнера, высокий уровень сопереживания, учтивость, экстравертность, способность к рефлексии);
  

• 
  Дивергентность мышления (отсутствие стереотипов, предрассудков, гибкость мышления, критичность мышления);
  

• 
  Мобильность поведения (отсутствие напряженности в поведении, отсутствие тревожности, коммуникабельность, умение найти выход из сложной ситуации, автономность поведения, прогностицизм, динамизм);
  

• 
  Социальная активность (социальная самоидентификация, социальная адаптированность, креативность, социальный оптимизм, инициативность).
  

Такие типы взаимодействия как диалог, сотрудничество, опека, соответствуют толерантности, а индифферентность, подавление, конфронтация, конфликт – интолерантности.

Важным видится вопрос о границах толерантности. Исследователями отмечается наличие парадокса толерантности: «неограниченная терпимость должна привести к исчезновению терпимости… во имя терпимости следует провозгласить право не быть терпимым к нетерпимым» (К.Поппер) [1]. Следовательно, толерантность – это не индифферентность, т.к. предполагает активное противодействие различным проявлениям нетерпимости.

Научное обоснование темы диссертационного исследования

Выборка в качественном социологическом исследовании

как теоретико-методологическая проблема

на соискание ученой степени кандидата социологических наук

по специальности 22.00.01 – Теория, история и методология социологии

научный руководитель – д.с.н. проф. Е. Р. Ярская-Смирнова

Актуальность исследования. Тенденции социальных изменений в последние десятилетия, выдвигают требования к разработке все более тонких инструментов познания, называемых в данной диссертации общей категорией «качественные социологические исследования». Общий рост числа публикаций по результатам эмпирических социологических исследований в отечественных академических журналах сопровождается увеличением доли работ, основанных на применении различных качественных стратегий (см.: Ярская-Смирнова, Романов, 2007). Однако, нередко важные вопросы исследовательской методологии принимаются по умолчанию, что подвергает сомнению статус результатов и дисциплины в целом. Между тем, корпус теоретических трудов, посвященных обоснованию качественной социологии, а также публикаций по эмпирическим исследованиям представляется достаточным для решения некоторых задач стандартизации языка научного описания, в частности, это касается проблемы выборки. В связи с этим представляется необходимым предложить следующие теоретические основания и программу диссертационного исследования.

Теоретическая база и программа исследования. В отличие классической модели социальной науки как универсального систематического знания, выдвигающей постулат о принципиальной независимости данных от наблюдателя (О. Конт, Э. Дюркгейм), неокантианская эпистемология делает акцент на субъективных сторонах исследования социальной жизни (Г. Риккерт, В. Виндельбанд). Феноменологическая социология, заостряя внимание на социальных смыслах, выборе и рефлексии, свойственных «объекту исследования», а следовательно, на важности индивидуальных перспектив, мотивов и интерпретации (В. Дильтей, М.Вебер, Г.Зиммель, Чикагская школа), по мысли ряда авторов (Г.Беккер, Т.Шанин), преодолевает дуализм объяснения/понимания, уточняя и обогащая эпистемологию социальных наук. Вместе с тем, особенности социологических исследований в традиции натурализма многими авторами рассматриваются по контрасту с доминирующей традицией. В первой главе диссертации будут обобщены и систематизированы указанные выше теоретико-методологические основания, а также рассмотрен эвристический потенциал качественной парадигмы, состоящий, в частности, в отказе от реификации и пересмотре целого ряда «черных ящиков» науки, или принимаемых как должное конвенциальных предположений о социальной реальности и способах ее познания (феноменологическое направление в философии и социологии от Э. Гуссерля, М. Мерло-Понти, П. Рикера к А. Щютцу, П. Бергеру, Т. Лукману и Б. Латуру, см. также И. Девятко, М. Козина, В. Николаев, П. Романов, Ю. Толстова, Е. Ярская-Смирнова). Следующая задача будет состоять в систематизации аргументов об особенностях гибких стратегий сбора данных, где решения о том, что именно и каким образом попадает в фокус внимания исследователя, не формализуются заранее, а принимаются в процессе полевой и аналитической работы (исследования чикагской школы 20-х-30х годов, более поздние работы Г. Блумера, Г. Беккера, а также труды М. Хаммерсли и других современных авторов). Далее будут проанализированы позиции теоретических дебатов о стандартах методологии социальных наук, представленных критическими замечаниями в адрес качественной социологии и контраргументами, выстраивающими стратегию защиты на различных основаниях (М. Буравой, Ж. Кац, Л. Ньюман, К. Риссман, см. также: Г. Батыгин, И. Девятко, И. Чудова, А. Готлиб, Ю. Толстова, Г. Татарова, Е. Ярская-Смирнова).

Вопрос об отборе единиц наблюдения в этих дебатах является одной из ключевых теоретических проблем. Во второй главе диссертации будут представлены модели объяснения выборки в качественной социологии, в частности, речь пойдет об опросной качественной методологии. Понятие типичного случая будет концептуализировано на основе категории типизации, разработанной в феноменологической социологии А. Шютца (см. также Р. Йин, И. Козина, П. Романов). Далее будет обсуждаться понятие теоретической выборки, разработанное Б. Глезером и А. Страусом на основе принципа аналитической индукции, которое задает принцип отбора случая через логику проверяемой теории, определяющей важные для исследователя особенности данного явления (Б. Глезер, А. Страус, Дж. Корбин, И. Девятко). Рассматривая качественные подходы на эпистемологическом континууме, можно будет выделить разновидности феноменологических исследований по ряду оснований, в том числе, по стратегиям определения критериев валидности инструмента и надежности информации (М. Маршалл, М. Хаммерсли, П. ДеПауло).

Поскольку социальные ученые действуют в рамках парадигмы, принятой в научном сообществе, нормативная система, включающая язык описания, стандарты сбора и анализа данных, конструируется в процессе оформления повседневных договоренностей (Г. Беккер). Принимая во внимание институциальную структуру организации науки (Т. Кун, Р. Мертон), в третьей главе диссертации нам важно понять на эмпирическом материале, каким образом достигается и пересматривается договорной порядок на символических территориях качественных исследований – в университетах и на кафедрах, научных центрах, редакциях журналов. То, что считается приемлемым внутри коллективов, может выступать предметом споров и конфликтов между институциями. Такой предмет обсуждения, как стратегии отбора случаев, размер и границы выборки на практике нередко принимается «по умолчанию», оставаясь непроговоренным сюжетом на всех этапах производства социологического знания. Данное «скрытое знание» (tacit knowledge) представляет собой важный фокус методологической рефлексии, которую планируется осуществить на материале анализа содержания публикаций и интервью. В третьей главе будут проанализированы результаты интервью с профессиональными социологами и анализа информации о выборке в научных публикациях, осуществленного при помощи программы MaxQDA.

Цель диссертационного исследования – систематизация теоретико-методологических приемов обоснования выборки в качественном социологическом исследовании. Объектом исследования выступают приемы теоретико-методологического обоснования понятия «выборка в качественном социологическом исследовании» в классической и современной социологии. Предметом – проблематизация стандартов описания выборки в качественной социологии.

Предполагаемая структура работы

Выборка в качественном социологическом исследовании

как теоретико-методологическая проблема

1. 
   Введение
   

Автор – профессор АШКЕРОВ А.Ю.

1. 
   Организационно-методический раздел.
   

Понятие сети стало последнее время одним из самых заметных в литературе по философии и гуманитарным наукам.

Как обычно и бывает в таких случаях, популярный термин служит паролем доступа к определённым темам. Однако собственное его значение принимается по умолчанию и остаётся закрытым для исследования. В тоже время проблемы сети не ограничиваются приключениями концепта, но имеют отношение к принципиально разным контекстам и стратегиям организации определённых форм жизни (которые в рамках данного курса будут называться «сетевыми»).

Всё это не просто оставляет огромный простор для философских исследований, но позволяет задаться принципиальным вопросом о том, не является ли любая из разновидностей актуальной философии сетевым образованием. В итоге, оказывается, что актуальная философия печётся не только об анализе, но и о продвижении определённых онтологий. Огромная разноголосица мнений по поводу статуса, происхождения и методов исследования сети только подтверждает эту гипотезу.

В одном случае сеть предстаёт как орудие, превращающее коммуникацию в техническую процедуру, в другом – воспринимается как сумма технологий, довершающих многолетний проект формирования второй природы («натуры»), в третьем – она, наоборот, объединяет искусственную и естественную среду обитания в одно целое, неслиянное и нераздельное.

Добавим к этому, что все перечисленные подходы развиваются на фоне поляризации, с одной стороны, коммуникативистских представлений о сети, частично восходящих к Руссо и Аристотелю, а с другой стороны, сугубо технократических воззрений на неё, восходящих к «строгой науке» разной степени давности и аффилированным с ней производственным комплексам, информационным системам и энергетическим контурам. Одновременно невозможно игнорировать историю описания сетей в контексте теорий происхождения и развития вселенной, а также рамках биологического анализа пищевых цепочек, условий обитания и воспроизводства жизни.

Важнейшим дополнением ко всему этому являются новейшее понимание сети в специально посвящённой ей акторно-сетевой теории, которая на своём особом языке, подобно Марксу в XIX-м веке и некоторым антропологам в XX-м веке (К.Леви-Строс, М.Серр, Ф.Дескола и др.), рассматривает сеть как интегративное действие живых агентов, форм общения и инфраструктурных объектов.

Отдельного внимания заслуживает феномен сети в доновоевропейских и вненовоевропейских обществах, избежавших соблазна подчинить существование базовому разделению субъекта и объекта.

Всё это делает анализ сети не просто актуальным, но необходимым с точки зрения формирования комплексного подхода к систематике жизненных укладов, являющегося отличительной чертой не только социальной, но и всякой философии.

Цель курса состоит в выявлении тех возможностей, которые открывает проблематика сети для формирования общефилософских и социально-философских стратегий завтрашнего дня.

Задачи курса связаны с:

— этимологической реконструкцией словаря сети в древних и современных обществах;

— проблематизацией сети в различных теоретических дисциплинах;

— семантикой и семиотикой сети в различных профессиональных языках и социолектах;

— эпистемологией принципов опознания и анализа сетевых феноменов;

— онтологией сетевых форм жизни и гибридных объектов;

— исследованием сети в контексте истории знаний о пространстве и космосе;

— описанием сети как параллельной реальности от древности до наших дней;

— раскрытием роли сети в исторической систематике души и тела и развитии представлений об идентичности;

— установлением «средовых» воззрений на сеть, объединяющих её с процессами биогеоценоза, воспроизводственными циклами и механизмами наследования;

— анализом социальной генеалогии сетевых форм в контексте становления диаспор, великого переселения народов, великих географических открытий и великих военных миропоряядков;

— определением взаимосвязи сети с полицейским государством, его инструментами и их исторической эволюцией;

— изучением альтергосударственных образований, чья история связана, в частности, с кочевыми империями и военными походами, церковью и религиозными орденами, пиратскими объединениями и транснациональными корпорациями;

— изучением экономических аспектов сетевой жизни и понимания общественных институтов как инструментов сетевого маркетинга;

— тематизацией транспортных аспектов сетевой реальности, их анализом и сопоставлением;

— распознанием влияния преобладающих способов и путей перемещения на идентичность;

— рассмотрением взаимосвязи сети с языком, письмом и знаковыми системами;

— выявлением соотношения организации научной сети с поворотом науки к сетевым формам реальности;

— объективацией религиозных аспектов сетевой реальности и вклада религиозных вероучений в её становление;

— суммированием антропологических проблем, связанных с тем, что «положение человека в сети» сегодня даже более значимо, чем «положение человека в космосе»;

— отслеживанием экспансии сетевой инфраструктуры в целом и отдельных её сервисов в качестве рукотворной «параллельной реальности» современного мира.

2. Posted in АвторефератLeave a Comment on Феномен сети: комплексный социальный анализ