Месяц: Май 2019

Самоопределение личности учащихся в условиях системы непрерывного образования.

Существенные изменения во всех сферах социальной и духовной жизни общества своеобразно отражаются на состоянии современного образования, содержании, организации и результатах образовательных процессов в учебных заведениях, облике и характере выполняемых ими социальных функций. Создание системы непрерывного образования, которая направлена на реализацию личностно — ориентированного подхода, определяется теорией и практикой профессионального самоопределения молодежи.

Не вызывает сомнения, что профессиональное самоопределение в современном изменяющемся мире выступает важнейшим аспектом личностного развития и полноценной жизнедеятельности человека. Определение сущности профессионального самоопределения является до сих пор во многом нерешенной задачей, характеризуется необычайно широким диапазоном точек зрения, и поэтому обращение к данной проблеме занимает важное место в научном поиске философов, педагогов, психологов, социологов. В современных условиях профессиональное самоопределение личности (в особенности выпускников средних общеобразовательных заведений) во многом отражает содержание их духовных и нравственных ценностей, являющихся продуктом развития личности и предпосылкой ее дальнейшей деятельности, и находится в неразрывной связи с самореализацией человека в других важных сферах жизни.

Наиболее ярко профессиональное самоопределение личности актуализируется в старшем подростковом и раннем юношеском возрасте, а школа является одним из звеньев в цепочке непрерывного образования «школа — ССУЗ – вуз.

В соответствии с законом Российской Федерации «Об образовании» система образования является одним из факторов экономического и социального прогресса общества и должна быть направлена на развитие личности выпускника, на создание условий для его самоопределения и самореализации. В настоящее время личностно-ориентированная парадигма образования предполагает необходимость качественного переосмысления сущности учебного процесса, предъявляет особые требования к содержанию образования, которое должно способствовать формированию профессионального самоопределения учащихся в преддверии их профессиональной деятельности.

В этом контексте стержнем всего образовательного процесса, естественным продолжением всей педагогической работы с учащимися и в каком-то смысле ее логическим завершением должна являться допрофессиональная подготовка. Именно допрофессиональная подготовка., понимаемая как специально организованное сопровождение профессионального самоопределения, должна помочь школьнику ответить на вопрос, зачем он вообще учится.

Поиском путей формирования профессионального самоопределения личности занимались и занимаются многие ученые. Попытки определить наиболее рациональные пути распределения людей по различным сферам деятельности обнаруживаются еще у древних мыслителей Платона и Аристотеля.

Самоопределение личности — сложная научная проблема, имеющая как минимум философский, социологический, психологический и педагогический аспекты.

Под самоопределением личности мы понимаем — способность личности определить себя в мире, понять себя и свои возможности, осознать свое место и назначение в жизни, в избранной сфере общественной и трудовой деятельности, в личной жизни и карьере, стремление позитивно изменить социум.

Современный молодой человек должен все чаще принимать самостоятельные решения, механизм которых совершенно иной, чем у предыдущих поколений. Для большинства выпускников средних школ характерным остается состояние беспомощности, растерянности и претенциозности. В условиях девальвации ценностей образования, меркантилизма коммерциализации отношений между людьми эти тенденции еще более обострили проблему выбора будущего профессионального пути.

Как показывают исследования, для современного образования в нашей стране типичны противоречия:

— между потребностью в образовании самой личности и общественными ожиданиями, связанными с содержанием, уровнем и направленностью образования подрастающих поколений;

— между потребностями отдельной личности и условиями массовой школы;

— между реальным процессом развития личности и нивелирующей его системой образования;

— между возросшим интересом молодёжи к проблеме профессионального самоопределения и невладением способами изучения своих индивидуальных возможностей в соответствии с избираемой профессией .

Необходимо отметить, что поиск путей разрешения этих противоречий следует осуществлять одновременно во всей системе образования, представленной множеством образовательных структур: основных и параллельных, базовых и дополнительных, государственных и общественных, формальных и неформальных.

Изучение психолого-педагогической литературы, педагогическая практика, экспериментальная работа подтверждают наличие и развития разных моделей и типов школ как важнейшего условия эффективности современного образования.

Формирование профессионального самоопределения молодёжи мы рассматриваем с позиции формирования индивидуального жизненного плана, обязательным компонентом которого является профессиональное самоопределение как одно из средств социализации личности (социальной и профессиональной адаптации). Запланированная молодым человеком жизненная и профессиональная перспектива является мощным стимулом самопознания, самовоспитания, самореализации, самоконтроля.

Комплексное организационно — методическое обеспечение процесса изучения и формирования профессионального самоопределения молодёжи достигается с помощью условий: индивидуализации, дифференциации, интеграции деятельности всех социальных институтов, занятых в подготовке молодежи к профессиональному выбору,

Профессиональное самоопределение личности в условиях непрерывного образования — это процесс вхождения человека в определённую сферу трудовой деятельности, (на основе собственного волеизъявления), в котором используются на каждом этапе непрерывного образования различные виды творческой профессиональной деятельности, направленной на самореализацию личности в единстве общенаучных, учебных и профессиональных интересов, предпочитаемых социальных ролей и позиций. Профессиональное самоопределение молодёжи можно рассматривать и как процесс, и как результат профессионального выбора, при этом под результатом понимаем готовность к осознанию данного акта, а под процессом — поэтапное формирование этой готовности.

К особенностям формирования профессионального самоопределения молодёжи в условиях непрерывного образования относятся :

обновление содержания образования, выделение вариативных курсов, помогающих приобрести знания о профессии в учебном процессе;

ранняя дифференциация обучения, связанная с выявлением склонностей, способностей молодёжи к разным видам профессиональной деятельности;

тесная связь образования, с одной стороны, с потребностями науки и производства — с другой стороны, с реализацией этой связи самими представителями науки и производства;

индивидуализация образования в системе непрерывного образования, позволяющая создать условия для профессионального самоопределения каждого молодого человека;

унификация непрерывного образования в условиях инновационной школы, позволяющая использовать эффективные методы и средства профессионального самоопределения, разработанные в одном регионе, в других;

наличие сформированного интереса к определённой сфере профессиональной деятельности к старшему подростковому возрасту, что предполагает желание школьников выбрать профессию, умение определить путь профессионального образования, наличие мотива выбора профессии и т.д.

В практике современной отечественной школы можно выделить два подхода к формированию профессионального самоопределения молодёжи. Первый подход — фронтальный, ориентированный на интересы общества и не дающий широкого диапазона апробации молодёжью своих возможностей; второй — личностно-ориентированный, базирующийся на личностно-деятельностном подходе.

На мотивацию профессионального самоопределения личности, с одной стороны, влияет, ряд факторов, которые могут стимулировать процесс выбора будущей профессиональной деятельности личности. С другой стороны, формирование мотивационной сферы личности обусловливается наличием общественных и личностных мотивов, которые опосредованно или непосредственно определяют выбор профессии.

Проведенные исследования показывает, что мотивы выбора профессии у молодежи существенно изменились. Если в 80-е годы ведущими мотивами деятельности были общественно-значимые, а материальные были незначительны, то в настоящее время у учащихся общеобразовательных школ материальные мотивы являются ведущими у 86% школьников. В 80-е годы палитра расхождений мотивов, независимо от территории, в которой проводилось исследование, была незначительна: влияние общества на выбор профессии было достаточно высоким. Наиболее благополучную картину сегодня показало изучение мотивов у учащихся инновационных школ: 58% школьников руководствовались при выборе профессии общественно-значимыми мотивами, среди них: интерес к профессии, желание продолжить начатое дело и др; 42%- руководствовались материальными мотивами, новые отношения не могли не сказаться и на них. Современная молодежь придает уровню зарплаты не меньше значения, чем интересности труда и возможности реализовать в нем свои потенциальные возможности. Для трети участников опроса приличная оплата и возможности трудовой деятельности в интеллектуальном и творческом плане важны в равной степени. При анализе результатов сопоставили данные опроса с исследованием, проведенными с целью изучения мнений старших школьников по этой же методике. Как оказалось, в те годы более 80% респондентов считали смысл работы важнее заработка, сегодня картина диаметрально противоположная. Предпочтения современных школьников, на наш взгляд, достаточно объяснимы: в условиях рынка вопросы финансового благополучия и экономической самостоятельности вполне закономерны; заслуживает уважения их забота о перспективах своей профессиональной деятельности, карьере, прагматизм в определении приоритетов, готовность заняться и неприятной, но хорошо оплачиваемой работой.

Учитывая полученные результаты о мотивах профессионального самоопределения и об ошибках при выборе профессии учащейся молодежи, которые могут нанести ущерб как личности, так и обществу, необходимо ориентировать старшеклассников на учет личностных возможностей, способствующих формированию мотивов сознательного выбора профессии, что в конечном счете должно обеспечить формирование способности сознательно выбирать профессию.

Ведущим условием профессионального самоопределения молодежи является полноценное личностное развитие человека, наличие развитых интересов, сформированность его мотивационно — потребительской сферы.

Теоретические основы реализации принципа непрерывности в модели «дошкольная подготовка — начальная школа — средняя школа — ВУЗ» в последние годы разработаны В.Н. Просвиркиным.

Непрерывность в образовании предполагает:

1) его преемственность;

2) приспособление программ и методик к конкретным задачам, специфичным для каждого образовательного учреждения;

3) подготовку учащихся на всех уровнях образования к жизни, которая характеризуется быстрым развитием и изменением;

4) мобилизацию и широкое использование всех средств воспитания и информации сверх традиционных сфер деятельности.

В настоящее время проблема обеспечения непрерывности образования рассматривается в контексте вопросов создания единой системы непрерывного и преемственного образования. Реальной непрерывности в образовании можно достичь лишь путем создания сети связанных друг с другом учебно-воспитательных учреждений, создающих пространство образовательных услуг, обеспечивающих взаимосвязь и преемственность программ, способных удовлетворять запросы и потребности населения.

Принципом непрерывности и постоянности обучения по определению ученых является «вертикальная интеграция» и считается, что непрерывность подразумевает, в первую очередь, единство, состыковочность всех этапов и звеньев образования, т.е. их преемственность.

Основным условием обеспечения непрерывности образования является его преемственность. Принцип непрерывности означает преемственность между всеми ступенями обучения на уровне методологии, содержания и методики.

+++++С философской точки зрения, преемственность — это связь между различными этапами или ступенями развития, сущность которой состоит в сохранении тех или иных элементов целого или отдельных его характеристик при переходе к новому состоянию. В педагогике преемственность рассматривается как методологическая позиция, важнейшее условие развития педагогической науки и организации продуктивной педагогической деятельности, как один из главных принципов обучения, воспитания и развития воспитанников, обеспечения системы непрерывного образования, мастерства и творчества педагогов.

В настоящее время необходимость сохранения преемственности и целостности образовательной сферы особенно в аспекте непрерывного образования относится к числу важнейших политических приоритетов развития образования в России. Новая парадигма образования, основанная на индивидуализации и дифференциации образования, вариативности и альтернативности образовательных систем и учебных заведений, гибкости и динамичности учебных программ, адаптивности к изменившимся социально-экономическим условиям и индивидуальным интересам и способностям воспитанников, потребовала инновационных изменений в образовании, целью которых стали установление внутренней преемственности и непрерывное развивающее образование.

Достижение цели формирования, развития и становления целостной личности воспитанника возможно лишь при условии организации непрерывных процессов обучения и воспитания, характеризующихся соблюдением единой линии развития ребенка, целостностью организации учебно-воспитательного процесса и учебного материала и преемственностью содержания обучения и применяемых методов и приемов обучения и воспитания.

Система непрерывного образования позволяет утверждать, что она способствует переходу молодежи с одной ступени образования на другую, а преемственность этапов формирования профессионального самоопределения дает возможность на основе широкой разносторонней базовой подготовки включить молодых людей в целесообразную деятельность, развить их творчество. Это, в первую очередь, предполагает гибкую организацию высшего и среднего образования.

Организация процесса формирования профессионального самоопределения молодежи в условиях непрерывного образования требует разработки специальной системы мер и действий, позволяющих молодёжи осуществить объективную проверку своих способностей и умений в учебно-воспитательном процессе, в процессе профессиональных проб, или в процессе профессиональной деятельности и на этой основе принять самостоятельное, осознанное, решение о своем профессиональном будущем; педагогам — обеспечить на основе индивидуального подхода последовательность и мотивированность включения каждого молодого человека во все звенья этой работы.

Исследования определяют 3 группы молодых людей по уровню сформированности профессионального самоопределения:

I уровень: Старшеклассники и студенты, потенциальные возможности обучения которых очень высоки, имеют согласованную, хорошо сформированную систему профессиональных интересов, высокий показатель самоанализа личности и анализа профессий (42,5% ).

II уровень: Старшеклассники и студенты, которые хорошо учатся, но затрудняются определить свою будущую профессию, место работы, у них несколько профессиональных планов и по каждому они имеют достаточно высокий показатель самоанализа личности и анализа профессий(47,5%).

III уровень: Старшеклассники и студенты, которые имеют множество интересов и не имеют ориентации на конкретную профессию. Они пришли в инновационное учебное заведение, в вуз потому что здесь интересно учиться, как правило, они оттягивают свой профессиональный выбор до окончания учебного заведения, их характеризует средний показатель самоанализа личности и анализа профессий. (10%)

Развитие, становление, закрепление и реализация профессионального самоопределения молодежи в условиях непрерывного образования происходит еще в школе под руководством педагогов и при квалифицированной помощи специалистов. Это дает возможность учащимся самостоятельно соотнести собственные запросы, реальности жизни и свои потенциальные возможности; а педагогам — создать условия для совместной проверки адекватности профессионального выбора старшеклассников, что потребовало выработки новых, нетрадиционных решений, разработки содержания, методов и форм работы.

Процесс профессионального самоопределения молодежи должен осуществляться во всех видах учебно-воспитательной деятельности. Более благоприятное возникновение и формирование профессионального самоопределения происходит в обстановке творческой деятельности. При ее проведении необходим дифференцированный и личностный подход, позволяющий направленно развивать познавательные интересы молодых людей, расширять сферу профессионального выбора и тем самым обеспечивать рациональное решение проблемы профессионального самоопределения.

Ведущее место в непрерывном образовании отводится вузу, использованию его материально-технической базы, интеллектуального потенциала. Пролонгированность процесса формирования профессионального самоопределения и преодоления обособленности общеобразовательной подготовки от допрофессиональной к профессиональной; дифференциацию обучения в соответствии с имеющимися познавательными и профессиональными интересами молодежи, что предоставляет возможность индивиду соотнести себя с требованиями разных профессий к человеку. Личности предоставляются благоприятные условия для получения образования, вызывается активное желание воспользоваться предоставленными возможностями.

Задача развития познавательных интересов решается на основе углубленного изучения ряда предметов и мотивированного вовлечения учащихся в различные виды деятельности с целью формирования у учащихся профессионального самоопределения.

Общеобразовательная подготовка рассматривается в качестве базового звена в процессе формирования профессионального самоопределения и направлена на формирование у молодежи знаний, приемов творческого подхода к решению познавательных задач, на развитие осознанной ценностной ориентации, обеспечивающей жизненное и профессиональное самоопределение. Дифференциация образования по индивидуальным склонностям и интересам учащихся позволяет предусмотреть различные варианты его содержания. Учащиеся профильных классов имеют большой выбор спецкурсов, которые, с одной стороны, связаны с основным учебным материалом, а с другой — обеспечивает ученикам возможности для выбора будущей профессии.

На базе познавательных, учебных интересов необходимо сформировать профессиональные интересы, а на последнем этапе школьного обучения — в X-XI классах — профессиональные намерения. Только в этом случае идея формирования профессионального самоопределения имеет свое логическое завершение. А потому смысл формирования профессионального самоопределения молодежи определяется в том, чтобы помочь молодым людям выбрать профессию и провести проверку своего выбора комплексом профессиональных проб.

Данные о вузовской судьбе выпускников инновационных учебных заведений свидетельствуют об их психологической устойчивости к новым условиям обучения. Многие вузовские преподаватели отмечают их «достаточно взрослое поведение»_, «творческие способности и огромное желание учиться». Анализ результатов аттестации и сессий успешности овладения учебными дисциплинами в вузе позволяет сделать следующие выводы: по сравнению со всей группой студентов для выпускников инновационных учебных заведений характерна большая активность, стремление постигать новые знания, добиться результатов, во многих группах эти студенты задают общий темп и тон работы.

Сопоставление результатов теоретического анализа проблемы и материалов практики позволило определить основные направления формирования профессионального самоопределения молодёжи в условиях непрерывного образования, включающего:

— пути и средства эффективного использования возможностей многопрофильного учебного заведения;

— условия и ситуации, формирующие у молодых людей опыт реализации (выявление, проявление, развитие, закрепление) профессионального самоопределения;

— преемственность и перспективность приемов, форм и методов обучения, стимулирующих у молодёжи активно — творческое начало в их учебной деятельности, готовность к специфике обучения в вузе и в определенной мере позволяющих снять трудности адаптационного периода.

Установлено, что при непрерывном образовании процесс формирования профессионального самоопределения молодёжи имеет целенаправленный характер, происходит интенсивнее и успешнее при соблюдении следующих педагогических требований:

а) ориентация всей педагогической деятельности на создание условий для самореализации личности в отношении его будущей профессиональной карьеры;

б) обеспечение взаимосвязи воспитания молодёжи, совершенствования сотрудничества учащихся(студентов) и педагогов, развития их творческих способностей;

в) формирование стремления, готовности и умения молодёжи реализовывать свои намерения в разных видах деятельности, на разном содержании, в разных социально — ролевых позициях, в различных условиях;

г) обеспечение единства формирующего и диагностического подходов, учитывающих индивидуальность процесса формирования профессионального самоопределения, что требует осуществлять диагностику учащейся молодежи, результаты которой служат основанием разработки для каждого молодого человека вариантов профориентационных средств.

Эффективность формирования профессионального самоопределения молодежи в условиях непрерывного образования (на довузовском, вузовском и послевузовском этапах) значительно повысится, если:

1 обеспечивается взаимодействие социально — экономических и психолого-педагогических факторов, определяющих отношение молодежи к принятию решения о жизненном и профессиональном самоопределении;

2. формирование профессионального самоопределения молодежи рассматривается как целостная система, в которой используются на каждом этапе непрерывного образования различные виды творческой профессиональной деятельности, направленной на самореализацию личности в единстве общенаучных, учебных и профессиональных интересов, предпочитаемых социальных ролей и позиций;

3. используется вариативное, разноуровневое содержание непрерывной системы образования «школа-лицей-гимназия-вуз» как важнейшей основы формирования профессионального самоопределения личности;

4 профессиональное самоопределение молодежи обеспечивается комплексом психолого-педагогических условий:

непрерывность;

преемственность;

учет возрастных особенностей;

использование во взаимосвязи индивидуальных, групповых и коллективных форм творческой деятельности молодежи, способствующих овладению элементами избираемой профессиональной деятельности;

приобретение будущего профессионального опыта в учебной и внеучебной деятельности .

5 реализуется организационно-методическое обеспечение, основанное на диагностике профессионального самоопределения и поэтапном формировании у молодежи отношения к себе как субъекту будущей профессиональной деятельности.

Выбор профессии является осознанным лишь в том случае, если окончательное решение о выборе профессии является

результатом длительного процесса, в ходе которого индивид осознает необходимость подготовки к выбору профессии;

учится оценивать свои возможности;

накапливает профессиональные и личностные знания, на основе которых формируется самооценка;

изучает мир профессионального труда и только тогда принимает решение о выборе профессии.

Однако маловероятно, что какой-либо общественный институт — даже дом — начнет играть центральную роль в жизни общества — роль, какую в прошлом играли церковь или предприятие. Потому что это общество скорее будет построено по типу сети, а не по типу иерархии институтов.

Это предполагает также, что корпорации перестанут возвышаться над всеми остальными социальными институтами. В обществе Третьей волны корпорации будут представлять собой комплексные организации (каковыми они являются и сегодня), выполняющие одновременно несколько функций (а не только решающие задачи прибыли и производства). В отличие от современного руководителя, обученного сосредотачивать усилия на одной главной задаче, руководитель будущего станет отвечать за выполнение нескольких.

Корпорации либо добровольно, либо вынужденно приступят к решению проблем, которые сегодня считаются не заслуживающими внимания, так как не относятся к экономике. Речь идет об экологии, политике, культуре и нравственности.

Понятие эффективности, характерное для Второй волны и обычно основанное на способности корпорации переложить непрямые расходы на потребителя и налогоплательщика, будет включать в себя скрытые затраты социального плана. «Экономическое мышление» — характерный порок руководителя эпохи Второй волны — будет встречаться все реже и реже.

Когда начнется игра по правилам Третьей волны, структура корпораций, как и большинства других организаций, значительно изменится. В отличие от синхронизированного общества общество Третьей волны будет существовать в более свободном и подвижном темпе. В отличие от крайней стандартизации поведения, идей, языка и образа жизни массового общества общество будущего начнет строиться на сегментации и дифференциации. Вместо концентрации населения, энергии и многого другого общество Третьей волны будет стремиться к рассредоточению. Вместо принципа «чем больше, тем лучше» в обществе Третьей волны возобладает принцип «адекватных масштабов». В отличие от высокоцентрализованного общества цивилизация Третьей волны осознает ценность децентрализованных решений.

Подобные перемены предполагают резкий уход от стандартной бюрократии старого образца и появление в бизнесе, правительстве, школе и других общественных институтах нового типа организаций. Там, где сохранится иерархия, она станет более мягкой и подвижной. Новые организации отбросят старое представление «один человек, один хозяин». Все это означает, что решения будут приниматься многими людьми поочередно.

Все общества, идущие к цивилизации Третьей волны, сталкиваются с проблемой роста безработицы. С 1950-х годов увеличение числа конторских служащих, занятых в сфере обслуживания, поглотило миллионы рабочих, оставшихся не у дел из-за сокращения производственного сектора. Сегодня, когда конторская работа также автоматизируется, возникает серьезный вопрос, сможет ли дальнейшее расширение сектора услуг вобрать в себя избыток рабочей силы? Некоторые страны маскируют проблему, увеличивая общественный и частный бюрократический аппарат, экспортируя избыток рабочих рук и т. п. Но в рамках Второй волны эта проблема не решается.

Это помогает понять значение близящегося слияния производителя и потребителя, т. е. рост самообеспечения. Цивилизация Третьей волны несет с собой восстановление огромного сектора экономики, основанного на производстве для потребления, а не для обмена, т. е. «делай для себя» а не «делай для рынка». Этот крутой поворот после 300 лет стремления к рынку потребует радикально нового подхода ко всем нашим экономическим проблемам от безработицы и благосостояния до досуга и роли труда.

Этот поворот также заставит изменить отношение к месту работы по дому в экономике и, соответственно, коренным образом изменит роль женщины. Мощный подъем рынка, прокатившийся по всей земле, подходит к концу, что повлечет за собой последствия, которые пока еще трудно себе представить.

Люди Третьей волны, несомненно, выработают новые представления о природе, прогрессе, эволюции, времени, пространстве, материи и причинности. Их мышление будет менее механистичным, в большей степени сформировано такими понятиями, как процесс, обратная связь, нарушение равновесия. Они будут лучше нас знать, что закономерность может иметь прямым следствием отсутствие закономерности.

Появятся новые религиозные течения, новые научные теории, новое понимание природы человека, возникнут новые виды искусства, обладающие гораздо большим разнообразием, чем в индустриальную эпоху. Возникающая мультикультура будет раздираема противоречиями, пока не разовьются новые формы группового разрешения конфликтов (косная юридическая система, существующая в настоящее время, окажется непригодной для высокодифференцированного общества).

Увеличение дифференциации общества будет также означать уменьшение роли государства-нации, которое до настоящего времени было главной движущей силой стандартизации. Цивилизация Третьей волны будет основана на новой системе распределения власти, в которой нация как таковая утратит свое значение, зато гораздо более важную роль приобретут другие институты — от транснациональных корпораций до местных органов власти.

По мере разделения национальной экономики и рынка на части, некоторые из них уже теперь превосходят национальные рынки и экономику Второй волны, регионы приобретут все большую власть. Могут возникнуть новые альянсы, не столько по географическому признаку, сколько по культурному, религиозному, экологическому или экономическому.

• 
  «Имя Господа – крепкая башня»
  

• 
  «По вере вашей да будет вам»
  

• 
  Враг использует угрозы
  

• 
  Голос из башни – голос веры
  

• 
  «Справедливо ли слушать вас более, нежели Бога?»
  

• 
  Голос из башни – это голос Духа Святого
  

Не всем голосам надо верить. Голос из-под башни – это левый голос. А вот голос из башни – это важно. И вопрос не в том, кто громче, а в том, у кого истина.

• Мы должны быть настроены на те голоса, которые вещают нам правду и истину.

И если мы будем связаны с небесами, если будем ловить сигналы с небес, то у нас будет все в порядке. Потому что наша вера – от слышания слова Божьего. То есть она зависит от того, насколько хорошо мы способны слышать то, что говорят небеса.

И настолько же хорошо мы будем способны менять окружающую нас реальность.

Однако, уже в начале 1980-х гг. обострение глобального противостояния, вызванное многими факторами, продемонстрировало фундаментальную уязвимость советской системы. Увеличение военных расходов, спровоцированное расширением американских оборонных программ, на фоне обвала мировых цен на нефть в 1985 г. привело экономику СССР, по сути дела, к катастрофе¹. Соответственно, радикальные системные перемены здесь стали лишь вопросом времени.

При этом тенденции глобального развития и их осмысление в предшествующие десятилетия подсказывали кремлевскому руководству единственный выход: одностороннее прекращение «холодной войны» и сближение с Западом.

Внутри- и внешнеполитической «лоцией» для позднего Советского Союза стала концепция «нового мышления», провозгласившая примат общечеловеческих ценностей². Консультанты М. Горбачева много говорили и писали о новом планетарном порядке, при котором национальные, конфессиональные и классовые конфликты будут обречены на затухание, средством разрешения международных споров вместо войн станет диалог, а мировое сообщество станет подобным «оркестру, исполняющему сложную и гармоничную партитуру».

Например, в статье под характерным названием «Мировое сообщество управляемо» Г. Шахназаров рассуждал о том, что ведущую роль в формировании нового миропорядка призваны играть не национальные правительства, а многочисленные международные организации во главе с ООН, которая может рассматриваться как прообраз будущего мирового правительства³.

Распад Советского Союза в 1991 г. положил предел подобным оптимистическим проектам: ведь гарантами нового миропорядка мыслились именно два геополитических полюса – США и СССР.

Как бы то ни было, в начале XXI в. глобальное доминирование США несомненно: «В результате краха соперника Соединенные Штаты оказались в уникальном положении. Они стали первой и единственной действительно мировой державой»⁴. Однако многие внимательные исследователи задумываются над вопросом: «Действительно ли эволюция глобальной геополитической структуры замкнута в триаде “мульти-, би- и монополярность” или же возможно какое-то иное, четвертое, ее состояние?» Ведь, собственно, феномен 11 сентября 2001 г. подвел определенную – если угодно, психологическую – черту под представлением о незыблемости американского господства.

Рамки складывающейся проблемной ситуации российский специалист по проблемам глобализации А. Неклесса обозначает так: «Что, в конце концов, происходит в сфере международных отношений: созидание или разрушение, прорыв в будущее или провал в прошлое, повышается или понижается на планете градус цивилизации? Вот, пожалуй, центральные вопросы, интригующие и завораживающие тех, кто занимается современной “игрой в бисер” – вычерчиванием социальной картографии политического театра действий наступившего века»⁵.

В любом случае ясно, что мир уже никогда не будет таким, каким он был или казался в прошлом столетии. Новые ценности, принципы управления и организационные схемы подрывают привычные «коды власти», разрушают традиционные институты. Однако, как подчеркивает Неклесса, дизайн социо-политических карт ХХI в. все еще весьма неточен, расплывчат, порой двусмыслен: «На их виртуальных листах видны одновременно и контуры “великой суши” Четвертого Рима – грандиозной системы глобальной безопасности, ориентированной на новый орган всемирно-политической власти, и волнистые линии “мирового океана” – нестационарной, турбулентной системы международных связей»⁶.

К числу наиболее актуальных проблем, связанных с происходящей трансформацией мирового контекста, российский исследователь относит: (1) перераспределение властных полномочий с национального на глобальный уровень; (2) появление новых субъектов власти, таких как глобальная держава, международные регулирующие органы, неформальные центры влияния чрезвычайно высокого уровня компетенции; (3) транснационализация элит и появление новой социальной общности – мирового Севера при параллельной глобализации альтернативного пространства мирового Юга (включая «варваризацию Севера»); (4) слияние политических и экономических функций в современном мире, формирование на данном базисе системы стратегических взаимодействий и основ глобального управления; (5) пространственная локализация (географическая и трансгеографическая) различных видов хозяйственной деятельности, появление новой формы мирового разделения труда, перераспределение мирового дохода и взимание «глобальной ренты», выстраивание геоэкономического универсума; (6) феномен страны-системы; (7) деформализация власти, снижение роли публичной политики и представительных органов, тенденция к расширению зоны компетенции неформальных процедур принятия решений, заключения устных, консенсусных «договоренностей» вместо полноценных договоров; (8) наметившиеся горизонты «судейской власти»; (9) развитие транснациональных сетей сотрудничества и сетевой культуры в целом.

Особую опасность в данном контексте представляют неурегулированные до конца конфликты с внешним участием – здесь можно вспомнить и Косово, и Ирак, и Афганистан, и другие, менее значительные ситуации (скажем, на постсоветском пространстве). Они постепенно выстраиваются в единый типологический ряд, образуя кромку новой реальности, мира контролируемого и управляемого хаоса: «Так что камзол нового мирового порядка, возможно, имеет скрытую до времени дырявую подкладку – ткань мировой анархии»⁷. В связи с этим Неклесса напоминает слова основателя Римского клуба А. Печчеи: «Времена, в которые мы живем, полны угроз и опасностей. Но мы настолько занялись собственными делами, что, в конце концов, утратили представление о сложности окружающего нас мира… В истории трудно найти другой период, когда люди смотрели бы в будущее с такой неподдельной тревогой. В самом деле, это похоже на возврат к Средним векам, когда разум человека был объят страхом перед наступлением нового тысячелетия»⁸.

Действительно, несмотря на постоянную угрозу ядерной войны, в период господства биполярной геополитической модели США–СССР мир был гораздо более предсказуем и, в определенном смысле, более стабилен.

В конце XX – начале XXI в. ситуация стала другой: процессы, развернувшиеся на планете, вряд ли уже можно считать однозначными, тем более легко прогнозируемыми. В этой связи высокопоставленный американский дипломат С. Манн писал следующее: «Мы считаем реальность прирученной, если находим для нее классификацию или описание. Но я более не отношусь к критичности как к метафоре. Я думаю, что процесс является реальным, а не кажущимся. Я думаю, что действия международных игроков являются подлинным проявлением хаотической обстановки, и что во взаимодействии большого количества игроков с высокими степенями свободы мы видим самоорганизующуюся критичность в международном масштабе. Идея хаоса и критичности на общественной арене становится все более общепринятой… Великая “холодная война” предохраняла нас от нарастающего хаоса, от подлинного динамизма в мире, и только сейчас мы осознаем масштаб мировых вызовов – экологический кризис, нехватка воды, изменения климата, дисфункциональные национальные культуры и деградация (breakdown) нации-государства»⁹.

Среди ключевых проблем наших дней оказались такие феномены, как глобализация, ослабление суверенитета национальных государств, социокультурный постмодерн, новый мировой порядок, хозяйственное переформатирование мира под руководством транснациональных корпораций, интенсивное развитие информационной экономики, системный терроризм. В последние годы было опубликовано значительное число работ об Азиатско-Тихоокеанском регионе, о становлении на просторах Восточной и Юго-Восточной Азии нового пространства индустриальной цивилизации под патронажем Китая, о нарастающей во всем мире дисперсии власти, о росте влияния деструктивных, террористических организаций, о расширении границ деятельности «мирового криминального андеграунда».

Далее, если обобщить мнения, высказываемые сегодня в мировом экспертном сообществе о динамике и об исторических перспективах глобальной геополитической структуры, то весьма разнообразные точки зрения могут быть, пожалуй, сведены к трем позициям.

Первая из них достаточно проста: несмотря на трагические события 11 сентября 2001 г. в мире, по большому счету, ничего принципиально нового – по сравнению с событиями рубежа 1990-х гг. – не происходит, США по-прежнему находится на вершине своего идеологического, экономического и геополитического могущества.

В частности, вскоре после террористической атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, автор резонанской работы «Конец истории?» (1989) американский философ Ф. Фукуяма опубликовал статью под названием «История продолжает идти по нашему пути: либеральная демократия неизбежно победит»¹⁰. Суть ее в том, что трагические и турбулентные события последнего времени, в конечном счете, отражают последовательное продвижение в будущее «либерального локомотива» и ускорение процесса модернизации в мировом сообществе. Соответственно, негативные явления, с которыми мы сталкиваемся, – это лишь своего рода издержки процесса, который развивается весьма и весьма интенсивно.

«Мы остаемся в ситуации “конца истории”, поскольку существует только одна система, которая будет и далее доминировать в мировой политике – это либерально-демократический Запад. Это не подразумевает, ни того, что мир будет свободен от конфликтов, ни того, что произойдет исчезновение культуры как отличительной характеристики обществ… Борьба, в которой мы участвуем – это не столкновение нескольких отдельных и равных культур, борющихся друг с другом подобно великим державам Европы XIX в. [Текущее] столкновение состоит из серии арьергардных действий обществ, чьему традиционному существованию действительно угрожает модернизация. Сила негативной реакции отражает серьезность этой угрозы. Однако время и ресурсы на стороне модернизации (modernity), и в сегодняшних Соединенных Штатах я не вижу недостатка воли к победе»¹¹.

Вторая позиция заключается в том, что на планете происходят серьезные и, прежде всего, – качественные изменения. Другими словами, процесс модернизации – по крайней мере, в его либеральной, американо-центрированной версии, – практически исчерпан. Соответственно, будущее монополярной геополитической конструкции представляется проблематичным. Кстати, этот взгляд на современную реальность отчасти отражает концепция американского политолога С. Хантингтона (главного оппонента Ф. Фукуямы), поскольку речь в ней идет о столкновении различных систем ценностей, о глобальном «горизонтальном» столкновении существующих цивилизаций.

Однако более реалистичной выглядит другая интерпретация происходящего: в рамках современной – монополярной – геополитической структуры постепенно формируется второй полюс. Другими словами, мир находится в состоянии перехода к новой биполярности.

При этом на роль второй сверхдержавы впервые (по крайней мере, за последние столетия) претендует не западное, а восточное государство – Китайская Народная Республика.

Действительно, у США есть все основания рассматривать Китай не только как мощного экономического конкурента, но и в качестве потенциального политического, даже военного противника. Гигантская демографическая масса, растущая беспрецедентными темпами экономика, мощная и энергичная диаспора, интегрированная политическая система, многочисленная армия и наличие ракетно-ядерного оружия – все это уже сделало КНР одним из мировых центров силы. И этот центр силы явно находится на подъеме. Причем, в отличие от Европы и Японии, Китай никогда не находился в финансово-экономической и военно-политической зависимости от США и между их элитами никогда не существовало стратегического консенсуса.

Разумеется, на уровне официальной риторики Китай всячески приветствует глобализацию и готов пользоваться предоставляемыми ею «плюсами», но при этом совершенно не собирается нести бремя ее «минусов» – то есть поступаться своим национальным суверенитетом, демократизироваться, реализовывать на практике доктрину прав человека, мирно отпускать Тибет или Синьцзян-Уйгурский автономный район, отказываться от претензий на Тайвань и т.п.

«Поднебесная», входя в новую фазу своего исторического существования, абсолютно не намерена менять свое культурное ядро. Другими словами, она хочет и может сохранить себя в качестве самостоятельной цивилизации, цивилизации, с традиционным презрением относящейся к «белым варварам».

При этом конфликт Пекина и Вашингтона предопределен самим статусом США в существующей глобальной системе. По словам американского политолога З. Бжезинского: «Главная причина нелюбви Китая к Америке… вызвана тем, что Америка представляет собой в настоящее время и где она находится. Китай считает современную Америку мировым гегемоном, одно только присутствие которого… сдерживает процесс расширения китайского влияния… Просто из-за того, что США являются тем, что они есть, и находятся на том уровне развития, на котором находятся, они непреднамеренно становятся противником Китая»¹².

Таким образом, в начале XXI века в определенном смысле действительно можно говорить о «столкновении цивилизаций» – двух цивилизаций. Западной, или атлантической, имеющей англо-саксонское протестантское культурное ядро, и дальневосточной, несущей в себе ханьское конфуциано-даосско-буддийское ядро.

Можно сказать, что в этом случае объективные геоэкономические и геополитические противоречия включаются в контекст фундаментальных культурных различий и за счет этого обретают дополнительный драматизм.

Далее, очевидно, что США не собираются мирно поступиться своей нынешней, привилегированной позицией в мировом сообществе. Они сделают все, чтобы как можно дольше сохранить себя в качестве центра монополярного мира, «гипердержавы (hyperpuissance)» (Ю. Ведрин), «первой, единственной и последней истинно мировой сверхдержавы (first, only, and last truly global superpower)» (З. Бжезинский).

Несанкционированные Советом Безопасности ООН вторжения в Сербию и Ирак, оккупация Афганистана, развитие ситуации вокруг Ирана предельно ясно показывают: сдавать свои позиции США не намерены и в защите своих интересов будут использовать любые средства. Поэтому неудивительно, что в политологическом словоупотреблении термин «американо-центрированная глобализация» все чаще заменяется забытым, казалось бы, термином «американский империализм».

Кстати, для многих представителей американской политической элиты это является тревожным симптомом: З. Бжезинский, Г. Киссинджер, Ф. Фукуяма, С. Хантингтон, озабоченные будущим своей страны и ее международной репутацией, первыми в последние годы забили тревогу, что США скатываются на международной сцене к своеобразной изоляции.

В этом смысле наиболее показательной является позиция Бжезинского, который в книге «Выбор» (2004), по сути дела, призывает руководство США отказаться от империалистического стиля мышления, от ставки на политику силы (свойственной администрации Дж. Буша-мл.) и перейти к стратегии лидерства, подразумевающей мирное вовлечение других стран в партнерские отношения с Америкой и использование во внешней политике, прежде всего, «гибкой силы (soft power)» (Дж. С. Най). Тем не менее, Бжезинский настаивает на том, что и сегодня США остаются единственной державой, способной удержать мир от хаоса¹³.

В свою очередь Хантингтон отмечая, что американское внешнеполитическое мышление до сих пор страдает от нежелания «изменить, а иногда и пересмотреть политический курс, отвечавший потребностям времен “холодной войны”»¹⁴, доказывает, что для стабилизации международных отношений необходимо внести существенные коррективы, прежде всего в политику ООН: «В полицивилизационном мире в идеальном случае каждой крупной цивилизации следовало бы иметь по меньшей мере одно постоянное место в Совете Безопасности… Таким образом, семь цивилизаций получили бы по одному постоянному месту, а у Запада было бы два, что в общих чертах отражает распределение населения, материальных ценностей и баланса сил в мире»¹⁵.

Наконец, третья позиция в споре о будущем глобальной геополитической структуры такова: монополярный мир конца XX – начала XXI вв. является переходным состоянием исторического процесса, цель которого – реальная мультиполярность мира.

При этом качество искомой мультиполярности трактуется по-разному. Например, Хантингтон видит ее в динамическом балансе нескольких цивилизаций, Бжезинский – в равновесии между интересами США, Европы и их азиатского «естественного союзника» Китая. Многие, в особенности российские, эксперты считают, что в обозримом будущем геополитическим противовесом Западу во главе с США станет новый блок или группа стран BRIC (Бразилия–Россия–Индия–Китай).

Однако возможна и гораздо более сложная ситуация: «Происходящие в настоящее время события есть не что иное как “вертикальное”, диахронное столкновение цивилизаций. Столкновение современного мира не с теми культурами, которые хорошо нам известны и существуют на планете в проявленном виде, но с некой тенью, “призраком” цивилизации, нависающей из будущего… Иначе говоря, вместо оптимистичного сценария благостного конца истории или пессимистичного – планетарного столкновения цивилизаций, мы воочию наблюдаем смещение времен и “вертикальный” цивилизационный разлом, сквозь трещину которого проглядывает новый мир, со своим культурным языком, законами и логикой социального бытия, собственной шкалой ценностей»¹⁶.

Как отмечает А. Неклесса, события 11 сентября 2001 г. отчетливо продемонстрировали, что социальная механика «старого мира», реализовав проект создания на земле – пусть в ограниченном масштабе – «позолоченного века», терпит, тем не менее, фиаско, оказавшись не в состоянии разрешить центральный вопрос: о человеческой свободе и ее горизонтах. И как результат – не может предложить обществу пути обеспечения безопасности, не превращающие членов этого общества в заложников той или иной тоталитарной или деструктивной тенденции.

Нет сомнений в том, что на сегодняшний день Соединенные Штаты Америки являются самой мощной страной в мире, «господствующей мировой державой» (К. Пауэлл). «Это своего рода Новый Рим, “глобальный город”, окруженный множащимися вокруг него провинциями, нациями-клиентами, варварскими территориями. С каждым годом аллюзии на данную тему становятся более яркими и емкими: принятие ключевых в сфере мировой политики решений, война, ведущаяся руками варварских армий, союзников и наемников, императорские полномочия консула-президента, зона национальных интересов, простирающаяся на всю доступную Ойкумену… Не так давно в статье на военную тему, опубликованной в одном из американских журналов, встретилась ясно сформулированная мысль: “забота о национальной безопасности… сегодня предполагает не столько оборону самой страны, сколько охрану и продвижение ее расширяющихся интересов по всему миру”¹⁷»¹⁸.

Вместе с тем Америка видит для себя и определенный критический горизонт: в качестве конкретных сроков называются 2015 – 2020 гг. (но подчас и более ранние, и более поздние рубежи), когда положение США может стать менее благоприятным. При одном условии: если не действовать на опережение негативных тенденций и событий. Именно поэтому, если Америка решится действовать, то она должна сделать это немедленно.

Разумеется, как отмечает Неклесса, горизонт и устойчивость инерционного прогноза в турбулентной среде весьма невелики. Сегодня многие испытанные временем алгоритмы стратегического анализа и планирования не работают или работают недолжным образом. Америка, судя по всему, лучше других понимает это изменившееся положение вещей, что подтверждается ее действиями, которые, если обобщить происходящее, являются активной политикой, нацеленной на опережение событий.

Собственно, на Западе уже существуют достаточно изощренные представления о принципах глобального управления в XXI в. Например, сюда относится концепция управляемого хаоса¹⁹, разработанная сотрудниками RAND Corporation (одна из старейших и самых авторитетных американских фабрик мысли (think tank), традиционно связанная с военно-воздушными силами), National Defense University (американский аналог Академии Генерального штаба) и Santa Fe Institute (эта фабрика мысли специализируется на математическом моделировании сложных процессов, требующих междисциплинарного исследования)²⁰.

Здесь уместно процитировать американских военных специалистов по теории хаоса: «Теория хаоса – это развивающаяся область научных исследований нелинейных систем. Линейные системы описываются уравнениями, которые удовлетворяют характеристикам пропорциональности (где изменения “на входе” пропорциональны изменениям “на выходе”) и аддитивности (где целое тождественно сумме своих частей). Для линейной системы знание состояния “входа” означает знание “выхода”, даже если описывающие ее уравнения очень сложны. Это позволяет предсказать или предвидеть развитие системы. Напротив, нелинейные или хаотические системы, характеризуются сложной петлей “обратной связи” и большими изменениями конечного состояния в результате малых изменений начальных условий. Эти факторы комбинируются и производят последствия, которые не складываются в ясные, предсказуемые картины»²¹. Другими словами, в нелинейных системах реализуется «эффект бабочки», взмах крыльев которой в одном месте может породить торнадо за тысячи миль от него…

Следует отметить, что идея «нового мирового порядка» и вообще идеи «порядка» и «стабильности» как ориентиры для американской внешней политики были подвергнуты программной критике еще в период разрушения СССР. В частности, С. Манн еще в 1991 г. писал следующее: «В международных отношениях любая стабильность – это метастабильность. Международная среда является динамической системой, состоящей из таких акторов, как нации, религии, политические движения, экологические группы. Они, в свою очередь, также представляют собой динамические системы. Следовательно, мы должны быть очень осторожны, когда для достижения будущей стабильности навлекаем на себя прямые политические издержки: “странные” последствия могут превзойти все наши ожидания. Стабильность – это следствие, но не цель. Действительно, “стабильность”, подобно “реальности”, “национальному строительству”, и даже “миру”, вне зависимости от контекста рассматривается как цель. Но, когда в результате политики такая цель достигнута, она демонстрирует либо неадекватность, либо лживость лежащей в основе данной политики стратегии, напоминая советскую “политику мира”»²². Наконец, этому американскому дипломату принадлежит и примечательная перефразировка знаменитого тезиса немецкого генерала Карла Клаузевица: «Политика – это продолжение войны лингвистическими средствами…»

Как бы то ни было, геополитическую сущность концепции управляемого хаоса можно сформулировать так: руководствуясь идеей сохранения глобального status quo, «единственная сверхдержава» подчас вынуждена приводить и удерживать тот или иной регион мира в таком состоянии, когда расположенные в нем государства были бы не способны контролировать свои собственные наличные силы и адекватно реагировать на внутренние и внешние вызовы. Соответственно, правительства таких стран будут нуждаться в постоянной внешней поддержке. По своим последствиям это практически равносильно военному поражению и, так сказать, «бархатной» оккупации²³.

Рассматривая американскую внешнюю политику сквозь призму этой концепции, можно согласиться с А. Неклессой, который пишет следующее: «Порой высказывается мнение, что в Афганистане была выиграна, в сущности, бесперспективная для США война. Однако не исключено, что действия, начатые в этой стране, вообще не имеют временной границы. В определенном смысле они важны не сами по себе, но как часть стратегического дизайна, представляя звенья, “опорные площадки” выстраиваемой системы управления турбулентными процессами на планете (контроль над ключевыми/критическими зонами и образуемые вокруг них оперативно-тактические коалиции), которая идет на смену прежней структуре международных связей. Так что, возможно, для США важна не полная и окончательная победа в том или ином конфликте, а нечто иное. Перед Америкой стоит более серьезная задача, которая и решается на практике, – создание мировой структуры управления… Я бы назвал ее глобальной динамичной системой мировых связей (dynamic intraglobal relations) для того, чтобы отличить от прежней сбалансированной и стационарной международной системы (balanced international relations)… Одновременно с этим привычная стратегия сдерживания (устрашения) заменяется доктриной упреждающих ударов»²⁴.

Наконец, рассматривая общий вектор глобального развития, следует зафиксировать принципиальное обстоятельство: в начале XXI в. международные отношения перестают быть сферой, где формально равные и суверенные члены выстраивают коалиции, а также происходит взаимодействие этих коалиций. Теперь мы, по-видимому, имеем дело с новым процессом, суть которого в том, что возникающая глобальная геополитическая иерархия²⁵ утверждает действенный институт международных регулирующих органов («господствующая мировая держава», Большая восьмерка, НАТО, ОБСЕ и т.п.), формируя при этом на противоположном полюсе «отверженное племя государств-париев», так называемых провалившихся государств (failing and failed states).

Как бы то ни было, нельзя не согласиться со С. Манном, писавшим, что: «Международная обстановка сложна, динамична и постоянно изменяется. Мир представляется ареной кризиса. Разрушение старой парадигмы упорядоченной, биполярной международной обстановки предполагало возникновение ностальгии по стабильности на международной арене. Отсюда – “новый мировой порядок”. Мы же имеем дело с чем-то совершенно другим. Посмотрите на беспрецедентное число международных кризисов за последние 5 лет – Сомали, Гаити, Босния, Центральная Африка, Чечня. Я уже не говорю о второстепенных (с американской позиции) кризисах, вроде Абхазии и Кашмира. Я думаю, что мы пребываем в обстановке, где непредсказуемые трансформации приводят к постоянным изменениям в международной обстановке – притом, что вся система сохраняет удивительную степень устойчивости»²⁶.

Другими словами, логика взаимодействия внутри нарождающегося геополитического универсума заметно отличается от организационных начал уходящего мира. С одной стороны, поствестфальская система декларирует верховный суверенитет человеческой личности, главенство прав человека над национальным суверенитетом²⁷. Демократическая формула организации общества признается теперь интегральной и неотъемлемой частью международной системы безопасности. С другой стороны, в международно-правовом универсуме все чаще проявляются тенденции, при реализации которых позиция защиты прав человека служит лишь своеобразной «дымовой завесой» и, одновременно, эффективным инструментом для достижения иных – стратегических – целей субъектов глобальной политики. Соответственно, из декларированной гуманистической системы смыслов проистекают порой коллизии, в которых проступают черты альтернативной, быть может, менее внятной, но от этого отнюдь не менее действенной ценностной иерархии²⁸.

Вектор подобной мутации, словно в лабораторной реторте, проявился, например, в ходе всех стадий развития и урегулирования Балканского кризиса (Босния, Сербия, Македония, Косово). Опыт разрешения и других недавних кризисов, помимо балканского (здесь можно указать на ситуации вокруг Палестины, Ирака, Афганистана, Северной Кореи, Ирана, Ливии, Судана или, скажем, Гаити, Восточного Тимора, Сомали), показывает, что эти изменения носят не случайный, а структурный, типологический характер.

В любом случае, создается ощущение, что мир приближается к окончательному краху прежней системы международных отношений и переходит к их новой формуле, в рамках которой новые и, в некотором смысле, беспрецедентные степени свободы, не сделают его, тем не менее, более стабильным и справедливым.

Приємного читання 😉

Buyology: увлекательное путешествие в мозг современного потребителя

ПРЕДИСЛОВИЕ

Стоял прохладный сентябрьский вечер. Я оделся не по погоде: на мне была спортивная куртка, а под ней лишь тонкий кашемировый свитер. Поднявшись на борт переполненного людьми круизного лайнера, где я впервые должен был встретиться с Мартином Линдстромом, я все еще чувствовал холод от прогулки из отеля к пирсу. В тот день он выступал на конференции по проблемам общественного питания, которая проводилась Институтом Готтлиба Дуттвайлера, настоящим кладезем швейцарской научной мысли.

Организатор конференции Дэвид Боссхарт очень хотел, чтобы мы с Линдстромом познакомились. До этого времени я никогда не слышал о Мартине. Мы вращались в разных кругах. Однако до прибытия в Цюрих мне уже довелось видеть его последнюю книгу «Детский брендинг» в книжном магазине нью–йоркского аэропорта JFK.

Каждый, кто наблюдал за Мартином с расстояния десяти метров, мог принять его за четырнадцатилетнего подростка, которого отец заставил прийти на эту встречу, чтобы познакомить со своими тучными, седеющими партнерами по бизнесу. Но уже в следующее мгновение я был удивлен тем, как быстро этот «светловолосый мальчик» оказался в центре внимания, и все ждал, когда же интерес публики угаснет — но не тут–то было. От Мартина исходил некий свет, словно от картин прерафаэлитов (Прерафаэлиты — последователи прерафаэлитизма, направления в английской поэзии и живописи, образовавшегося в начале 1850–х годов с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам. Видные представители: Данте Габриель Россетти, Уильям Холман Хант, Джон Эверетт Миллс и др. — Примеч.

Словно стоять на сцене было его судьбой, но не в роли шута, а в роли короля. Этот человек полон талантов. Подойдя к нему поближе, я был изумлен еще больше. Я еще не встречал человека с таким мудрым взглядом и таким юным лицом. Белокурые волосы и открытая улыбка подчеркивали его индивидуальность. Если бы я не знал, что передо мной стоит бизнес–гуру брендинга, наверное, попросил бы у него фото с автографом.

В тот вечер, семь лет назад, мы не сказали друг другу и десяти слов. Но это стало началом нашей дружбы и делового общения, происходившего на территории пяти континентов. Мы договаривались о встречах на пересечении наших дорог из Сиднея в Копенгаген, из Токио в Нью–Йорк. Мы много шутили, бурно дискутировали, давали друг другу полезные советы — все это оставило у меня незабываемое впечатление. Мартин проводит в дороге триста дней в году. К счастью, мне до этого еще далеко. Я очень быстро принял этот образ жизни и уже не обращаю внимания на такие мелочи, как неудобные подушки и просроченные авиабилеты, поэтому считаю себя полноценным членом «клуба путешественников».

Мартин наблюдает, слушает и мастерски работает с полученной информацией. В биографии, размещенной на его персональной странице в Интернете, сказано, что он начал свою карьеру рекламиста в возрасте двенадцати лет. Меня это факт удивил меньше, чем то, что примерно в этом же возрасте родители забрали его из школы, чтобы всей семьей отправиться в кругосветное путешествие на яхте. Я знаю, будь я двенадцатилетним мальчиком, я не смог бы прожить два года на десятиметровой яхте со своими родителями. Мартин говорит, что до сих пор страдает морской болезнью и предпочитает жить в Сиднее — пожалуй, самом удаленном от его родной Дании городе.

Ценность научных конференций заключается в том, что, участвуя в них и обмениваясь мнениями с людьми, чьи взгляды на определенную проблему несколько отличаются от наших, мы приобретаем новый опыт. Мы принимаем в них участие для того, чтобы показать себя и посмотреть на других. Хотя я занимаюсь поведенческими аспектами шопинга, мне не часто приходилось встречаться с рекламистами и маркетологами. Так, я совсем не разделяю всеобщей одержимости брендами: не ношу рубашек с изображением крокодила или игрока в поло и отрезаю этикетки даже с внутренней стороны моих джинсов.

Если разобраться, фирмы должны сами платить мне за то, что я ношу их логотип на своей груди, но уж никак не наоборот. Поэтому для меня немного странно выступать на одной трибуне с ярыми апологетами брендинга и теми, кто действительно верит в то, что реклама несет благо, а не зло. Однако в одном мы все–таки согласны: нужно обновить методологию маркетинговых исследований, чтобы понять, почему мы поступаем так, а не иначе, в магазинах, отелях, аэропортах или Интернете.

В конце XX столетия при анализе эффективности своих усилий предприниматели и маркетологи использовали только два метода. Первый — это метод изучения продаж. Что чаще всего покупают люди и какую пользу мы можем извлечь из знания предпочтений покупателей? Вообще–то, узнать это можно не отходя от кассового аппарата. Существенный недостаток этого метода заключается в том, что он указывает на рейтинг продаж, не объясняя, какие факторы его формируют. Почему люди купили ореховое масло Jif, если масло Skippy продавалось со скидкой?

Второй метод — традиционное рыночное исследование путем опроса. Можно обратиться к покупателям и задать им пару вопросов в то время, как они прогуливаются по магазину, можно опросить их по телефону, пригласить принять участие в фокус–группе или предложить включиться в обсуждение на форуме в Интернете. Но опыт мне подсказывает: слова часто не совпадают с поступками.

Я не хочу сказать, что эти два метода несостоятельны, просто их недостаточно. Реклама и брендинг и сегодня делают свое дело, но уже не так эффективно, как раньше.

Однако собрать информацию легче, чем воспользоваться ею. В 1990–е годы офисы многих специалистов по маркетингу были завалены листами с данными телевизионных рейтингов и обзоров, информацией различных маркетинговых исследований, а также результатами тысяч телефонных опросов. Маркетологам удавалось выяснить, что каждые две из трех молодых женщин в возрасте от 28 до 32 лет, которые увлекаются футболом, ездят на стареньких минивэнах и живут в небольших городках, предпочитают покупать арахисовое масло марки Jif, а не Skippy. Но каким образом можно использовать эту информацию? Один мой циничный знакомый предложил для начала подняться выше банальных фраз типа «ну и что все это значит?», «бесценная информация», «и что мне теперь делать с результатами опроса?».

Так уж сложилось, что маркетинг не сразу стали причислять к научным дисциплинам. В 1950–е годы представители науки на свой страх и риск стали сотрудничать с рекламными агентствами. Бестселлер Вэнса Паккарда «Тайные манипуляторы» («Смысл», 2004) как раз повествует об этой золотой эре, длившейся меньше десятилетия. Многие женщины тогда были счастливы, потчуя своих детей смесями Jell–O, а исследователи выясняли причины, по которым маленькие спортивные машины, припаркованные напротив торгового представительства компании Ford, вытеснили седаны Plain Jane. Многое казалось в ту пору простым и логичным. Новая реклама легко попадала на три главных телеканала или в десятку самых популярных журналов. Маркетинг все больше превращался в науку, когда между этими двумя областями возникли внутренние противоречия. В 1950–е, несмотря на привлечение лучших специалистов и огромные денежные вложения, попытка вывести на рынок автомобиль Edsel потерпела полный провал. Тридцатью годами позже с треском провалилась New Coke.

В последние три десятилетия в области маркетинговых исследований наука делала акцент скорее на высшую математику, чем на психологию, занимаясь уточнением статистической погрешности, объема выборки, стандартных отклонений, Z–тестами, Т–тестами и т. п. Абсолютным величинам, безусловно, доверяешь больше.

Мне хочется верить, что сегодня каждая исследовательская компания всеми силами старается сделать своих клиентов самыми конкурентоспособными и не оставить остальным никаких шансов на успех. Каждый маркетолог–исследователь теперь представляет собой нечто среднее между ученым и предсказателем судьбы: он должен правильно и быстро оценить ситуацию, а потом красиво изложить все в правдоподобной истории.

Мартин, в последние десять лет занимающийся разработкой новых методов исследования, посвящает данную книгу нейромаркетингу. В ней собраны последние разработки из области медицины и маркетинга, которые дают нам возможность изучить мозг человека, чтобы лучше понять, что же нами движет. Какая область нашего мозга реагирует на логотип Coca–Cola? Как узнать, действительно ли сексуальный подтекст рекламы так важен для продаж?

Я уверен, вам понравится эта увлекательная и информативная книга. Мартин обладает удивительной способностью проникать в суть вещей, он всегда найдет, чем поделиться с публикой, начиная с наблюдения за жизнью японских рыбацких деревушек и заканчивая закрытыми заседаниями совета директоров в Париже или медицинскими лабораториями в Оксфорде. Как бы вы ни относились к брендам и брендингу, даже если у вас нет собственного мнения по этому поводу, автор заставит вас заинтересоваться этой темой.

Удастся ли нам установить, что сексуальные стимулы воздействуют на различные области головного мозга, потому что продолжение рода и сексуальное влечение все меньше зависят друг от друга? Забудьте про Майкла Кричтона, это вам не научная фантастика о машинах времени или матрице нанотехнологий. Это Мартин Линдстром и его новая книга.

Пако Андерхилл, автор бестселлера «Почему мы покупаем, или Как заставить покупать», генеральный директор компании Envirosell

Материя и сознание¹

Критические заметки

Анатолий Железняк

Актуальная цитата и ее критика

«Путь к диалектическому определению понятия материи как единой субстанции мира лежит не через перечисление ее свойств, а, как показал Ленин, … через соотнесение ее с сознанием: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 131). Но хотя |² Ленин и опирался на всю материалистическую традицию, он внес и принципиально новое в осмысление ее сущности, подчеркнув, что единственное свойство материи, с признанием которого связан диалектический материализм, есть «свойство быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 275).

… По сути дела нельзя дать иного определения центральной категории теории познания – этого предельно широкого понятия, – кроме как посредством указания на ее соотнесение с другой, столь же широкой категорией – сознанием и определением того, что из них берется за первичное, а что за производное…»³.

Спиркин А.Г. «Основы философии», М., Политиздат, 1988, с. 100 — 101.

Выделенное красным противоречит выделенному синим: в 1-м случае материя определяется через сознание, во 2-м – утверждается независимость материи от сознания. Т.е., с одной стороны, материя принимает некую определенность лишь при наличии рефлексирующего сознания, с другой стороны, – существует вне всякого сознания. Получается, что в отсутствии сознания материя есть нечто неопределенное и неопределяемое.

Ближе к истине, наверное, «синее» суждение. Хотя «вне нашего сознания» объективно и реально существует не только материальное, но и идеальное (например, наше подсознание, чувства животных, пространство — время, законы природы). Т.е. далеко не всякая «объективная реальность», внеположная «нашему сознанию», материальна. А всякая ли материя объективна и реальна? Трудно сказать, потому что степень определенности понятий «материя», «объективность» и «реальность» примерно одинаковы, и определять одно через другое и третье – непродуктивно.

Ниже дается критика «красной» идеи – через ее сопоставление с «объективным идеализмом».

Табл. 1. «Материя» и «сознание» в материализме и объективном идеализме

Рис. 1. «Материя» и «сознание» в материализме и объективном идеализме

∑ Определение материи через сознание (которое, в свою очередь, определяется через материю) неправильно, так как:

1) является тавтологией;

2) не отличается от аналогичного определения в системе объективного идеализма (в котором материя и сознание просто переобозначены как сознание и материя); при этом материалистическая диалектика оказывается зеркальной копией идеалистической диалектики;

3) предполагает наличие сознания и теряет смысл при его отсутствии.

∑∑ Материю – предельно общее понятие – невозможно определить иначе, кроме как через перечисление ее форм.

? Материя = а) вещество; б) поле (сопряженное с веществом?).

***

«Материи» должно быть противопоставлено в философии не «сознание», а «идеальное»:

идеальное = нематериальное;

материальное (вещественное, телесное) ↔ идеальное (невещественное, бестелесное).

«Сознание» – далеко не всё идеальное – понятие куда более узкое, чем «идеальное», и с «материей» сопоставляться не должно.

Вопросы философии. М. 2008. № 12.

Реляционная онтология А.Н. Уайтхеда и ее конструктивистская интерпретация ¹.

Онтология и эпистемология: единство или борьба противоположностей?

Возможно ли совместить два теоретических полюса новоевропейской мысли – сохранить «критическую установку», и, следовательно, сохранить право конструктивизма (и всего спектра школ социологии науки) на существование, не отказываясь при этом от «объективизма», т.е. учитывая «точку зрения» «нечеловеков» («nonhumans»)? Или, иначе говоря, можно ли считать, что не существует ничего независимого от сознания (а «быть» значит «быть воспринимаемым»), и при этом остаться реалистом? Я имею в виду реализм в том классическом смысле, который связывает средневековое понимание этого термина с современным, и говорит о том, что мышление мыслит бытие как оно есть и поскольку оно есть.

Традиция новоевропейской философии приводит к отрицательному ответу на этот вопрос: или философия исповедует «наивный реализм», или защищает конструктивистскую модель с вытекающими последствиями (самое печальное из них – объявление метафизики болезнью сознания). Недостижимость согласия между этими позициями объясняется догматической (так или иначе метафизической!) предпосылкой обособленности и самостоятельности двух родов бытия – мира «самого по себе» и сознания «самого по себе». Эта идея обособленности имеет долгую историю, длиной едва ли меньше, чем вся история европейской философии, и, начиная с Нового времени, она тесно связана с онтологией «объекта» и «субъекта».

В Новое время дуалистический раскол мира находит поддержку в механицизме. Механическое понимание материи стремится исключить из нее все виды движения, кроме пространственного перемещения и все виды взаимодействий, кроме непосредственных столкновений. Причинно-следственная связь мыслится теперь в терминах давления одного движущегося тела на другое. Любое изменение в мире представляет собой, таким образом, механически обусловленный, необходимый, процесс. Причина, ранее понимаемая как цель и смысл, выносится за пределы этого, «объективного», мира, подчиняющегося механическим законам движения, и помещается в «картезианское» сознание. Природа как бессмысленный и мертвый продукт упорядочивания, которое осуществляется извне, субъектом, является отправной точкой парадигмы критицизма. Возникает парадоксальная ситуация: запрет на метафизику вытекает из определенных метафизических предпосылок, которые, именно в силу запрета на метафизику, не могут быть пересмотрены.

Впрочем, анти-метафизическая установка, определявшая, с начала XIX в., «генеральную линию» европейской философии, не стала исчерпывающей. Кроме философов-эпистемологов, полагавших метафизику заблуждением тщеславных интеллектуалов, находятся также, мыслители, чьи работы, несмотря на кантовский запрет, выражают неискоренимую потребность философии размышлять о бытии. К таким мыслителям, пребывающим, правда, в подавляющем меньшинстве, следует отнести А.Н.Уайтхеда. По его собственному признанию, он восстанавливает «докантовские способы мышления» ² и движется «от объективности, благодаря которой внешний мир есть данность, к субъективности, посредством которой возникает единый индивидуальный опыт» ³.

Философия Уайтхеда, вновь вернулась к окончательно казалось оставленному мыслителями построению систем, что обеспечило ей нелегкую судьбу: долгое время ею интересовались почти исключительно теологи (на них, по понятным причинам, «запрет на метафизику» не распространялся). Со стороны же магистрального направления англо-американской мысли она встречала в лучшем случае молчаливое недоумение. Но в конце XX столетия ситуация изменилась. В связи с общим оживлением онтологической проблематики возникает все более устойчивый интерес к Уайтхеду и к так называемой «процесс-философии», которая сформировалась в середине XX в. под влиянием его концепций. И самым, пожалуй, неожиданным поворотом на пути этого «приключений идей» явилось то, что философия Уайтхеда встретила благожелательный и заинтересованный отклик со стороны постпозитивистов и социологов науки ⁴.

Попытаюсь объяснить, почему социал-конструктивистская рецепция Уайтхеда выглядит неожиданной. Дело в том, что традиция постпозитивизма и тесно связанная с ней социология науки стали закономерным итогом эволюции «критической установки» посткантовской философии. Критицизм в качестве фундаментальной посылки принимает положение о сознании как абсолютной системе координат и наделяет субъекта абсолютной мерой ответственности за все произведенное знание. Очевидный перекос в сторону активности «субъекта» достигается за счет пассивности «объекта», который молча дожидается истолкования и оценки. Да и существует ли он? Вопрос о существовании «внешнего мира» критическая философия выносит за пределы возможного опыта и делает упор на исследовании способов организации явлений, эволюционируя от «абсолютной твердости» трансцендентальной субъективности к «делимому до бесконечности» сознанию «телесно-практического» субъекта XX в.

Но «развенчание» субъекта в эпоху постмодерна не означает отказа от самих основ критицизма: на место трансцендентальной субъективности встает коллективная, исторически изменчивая, опосредованная культурой, детерминированная общественными связями и отношениями субъективность. «Призма» всеобщих и необходимых категорий интеллекта сменяется другой «призмой» – «парадигм» и коллективных иллюзий. Конструкция становится социальной, но остается при этом «конструкцией», которую отделяет от «реальности» непреодолимая пропасть. Запрет на метафизику продолжает править бал в философии, порождая многочисленные онтологии сознания, философии языка и культур-релятивистские течения.

Поэтому, когда в конце XX в. метафизика Уайтхеда оказывается востребованной конструктивистами, это свидетельствует о том, что им начинают жать тесные конструктивистские ботинки. Внимание к «вещам», «объектам», «нечеловекам» (nonhumans), которые – больше, чем просто явления, побуждает их к пересмотру конструктивистских принципов и к поиску таких теоретических моделей, которые позволили бы включить «реальность» в «конструкцию», не отказывая при этом в существовании ни первой, ни второй. И здесь метафизика Уайтхеда пришлась весьма кстати, поскольку отвечала этому стремлению. Социальные конструктивисты (такие как Б. Латур, Д. Харавэй, Э. Пикеринг, Д. Лоу, И. Стенгерс и др.) берут на вооружение систему Уайтхеда, не опасаясь, по-видимому, за собственное дело философского критицизма. Это косвенно подтверждает: Уайтхед таким образом перестраивает онтологическое значение «объекта» и «субъекта», что они становятся онтологически совместимыми, и, вслед за этим, становятся совместимыми «реальность» и «конструкция».

Я остановлюсь на метафизике Уайтхеда, чтобы ответить на вопрос, что именно в его системе привлекает конструктивистов, и что может быть использовано для развития постпозитивистских концепций. Иными словами, я попытаюсь рассмотреть вопрос о том, как с помощью онтологии Уайтхеда (и шире – диалектики, потому что в случае Уайтхеда речь идет именно о диалектике) совместить «реальность» и «конструкцию», онтологию и эпистемологию.

Андрей Курпатов

Пять великих тайн мужчины и женщины

«Курпатов А. 5 великих тайн мужчины и женщины»: Нева; Санкт Петербург, Москва; 2005

ISBN 5 7654 4090 8

Аннотация

Сокровенная тайна жизни — это тайна пола. Кто мы такие — «мужчины» и «женщины»? Почему наша близость так часто оборачивается отчужденностью? Как нам понять друг друга и не страдать от любви, а радоваться счастью взаимности? Несмотря на всю трудность, эти задачки имеют решение, и ответы здесь — в этой книге, написанной с переднего края «войны полов». Вам понадобится эта книга, если вы хотите увидеть мужчину и женщину изнутри, если вам интересны точки соприкосновения психологии полов и «рецепты» личного счастья.

Андрей КУРПАТОВ

5 великих тайн.

МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

ОТ АВТОРА

Эта книга уже хорошо знакома моим читателям под названием «Красавица и чудовище». И, видимо, пришлась им по душе, поскольку даже стала бестселлером. Но к ней всегда были нарекания… Мой издатель, например, считает, что у нее «непонятное название» — какая «красавица», какое «чудовище»? А читателям не понравилось, что такая «умная книжка» оформлена как «бульварный роман».

Ну что ж, менять голову я бы не согласился, а обложку — это пожалуйста… Так что теперь перед вами не «Красавица и чудовище», а «Пять великих тайн мужчины и женщины» с моим изображением на обложке. Надеюсь, вы не сильно испугались… Шутка. В остальном — все как прежде.

Почему «Пять великих тайн мужчины и женщины»? Вообще говоря, у мужчин и женщин тайн, конечно, больше. Особенно друг от друга, по вот основных, общих для всех нас тайн именно пять. Это тайна эволюции, тайна оргазма, тайна сексуальности, тайна инстинкта и тайна существа. Ровным счетом — пять штук, как и глав в этой книге.

Природа зачем то придумала два пола — мужской и женский. А она никогда и ничего не делает просто так. Мы — мужчины и женщины — разные. Космически! Считай — с разных планет. А живем вместе… Что было бы совсем приятно, так это, если бы мы друг друга понимали.

Мужчины действительно очень хотят все знать о женщинах и понимать их. Только у них это редко получается. А женщины, в свою очередь, все хотят знать о мужчинах. Результат чуть лучше, чем у мужчин, но куда расти — есть. Как этого добиться? Нужно принять к сведению «тайны пола».

Так что, усаживайтесь поудобнее — тайны открываются!

Искренне Ваш, Андрей Курпатов