Рубрика: Статья

Поделитесь с Вашими друзьями:

Статья опубликована в энциклопедическом словаре «Этика» (М.: Гардарики, 2001)

© А.В.Смирнов 2001

Манфа‘а, тж. наф‘ “польза” — в исламской этике категория, служащая, в противопоставленности “вреду” (дарар), основой одной из возможных классификаций “намерений”.

“Намерение” (ниййа) означает устремленность к какой-то конкретной искомой цели (максуд), выраженную в непосредственном действии. Все многообразие таких конкретных целей может быть охвачено в единой классификации, опирающейся на понятия “польза” (наф‘, манфа‘а) и “вред”. Цель поступка в любом случае заключается в привлечении полезного или удалении вредного, и только если действователь имел в виду одно из двух, поступок не считается “напрасным” (‘абис). “Избегай вреда и плохого, старайся действовать на пользу” является общеизвестной в исламской культуре максимой. Противопоставление “полезного” и “вредного” является устойчивой коранической темой: земля сотворена для пользы людей, истинное вероисповедание привлекает “полезное” и удаляет “вред”, тогда как иные исповедания “вредят” их приверженцам. В Коране, хадисах, религиозно-доктринальной и правовой мысли понятия “запретное” (харам) и “грех” (’исм) объясняются, как правило, как такие поступки, “польза” которых намного меньше “вреда”. В каламе было выдвинуто положение о том, что Бог сотворил все мироздание исключительно для того, чтобы им “пользовался” человек, а некоторые мутазилиты считали, что неизвестное человеку и неиспользуемое им не могло быть сотворено.

Более подробную классификацию намерений на основе противопоставления “полезное-вредное” дает ал-Газали, который делит все цели на четыре категории. Поступок может быть направлен на снискание чего-то, чем действователь не обладает, например, “обретение” полезного. Он может иметь целью сохранение того, что действователь уже имеет, как, например, “накопление”. Он может быть направлен на предотвращение вреда, который еще не настиг действователя и от которого тот хочет охраниться; так действует, например, тот, кто предотвращает нападение разбойников или диких зверей, избегая встречи с ними. “Опасливость” поэтому относится к числу “правильных” (см. Сихха) намерений, и для исламской этики оказывается “неправильным” стремление проявить храбрость и не уклониться от столкновения со смертельной опасностью, которой можно избежать. Наконец, действие может преследовать цель устранить уже настигший деятеля вред, что проявляется, к примеру, в действиях больного, ищущего излечения. Отдельную проблему составляет определение того, действительными или мнимыми оказываются усматриваемые польза и вред, так что разделение каждой категории на “несомненный”, “вероятный” и “мнимый” подвиды составляет основание для дальнейшей классификации “искомого”.

Эта классификация искомых целей, которую можно условно обозначить как “утилитарную”, опирается у ал-Газали на эгоцентрическую теорию любви (махабба), истолковывающую любовь как выражение “соответствия” (мула’ама) любимого самости любящего, благодаря чему любимое приносит любящему “усладу” (лазза).

Понятия “польза-вред” (наф‘-дарар), противоположение которых составляет основание “утилитаристской” трактовки намерений и действий, не тождественны понятиям “благо-зло” (хайр-шарр) в их онтологизированном, неоплатоническом понимании (см. Хайр).

Классификация “намерений”, помимо противопоставления “польза-вред”, возможна на основе противопоставления “подходящее-пагубное” (см. Маслаха), а также в зависимости от “аффектов” (см. Хал).

Поделитесь с Вашими друзьями:

Cуви Cалменниеми

Теория гражданского общества и постсоциализм

Данная статья возникла в ответ на некоторую растерянность и разочарование, которые я испытала при изучении литературы о постсоциалистическом гражданском обществе. В докторской диссертации я исследовала гражданскую активность местного уровня в современной России, стремясь изучить ее в рамках теории гражданского общества ¹. Однако во время исследования теория гражданского общества оказалась проблемной во многих отношениях. Чувствовалось, что она не предлагает достаточных оснований для анализа логики общественной активности, ее исторического и культурного формирования и не открывает перспективы осмысления той инициативы снизу, которую я наблюдала в России во время проведения полевых исследований. Тогда я отчетливо ощутила, что между российской эмпирической действительностью и теорией гражданского общества пропасть все более увеличивается, и их все труднее соотнести друг с другом. Чувствовалось, что я остаюсь в плену своих умозаключений, рассматривая общественные организации как элементы гражданского общества с точки зрения концепта гражданского общества.

Во время процесса исследования я много раз отвергала понятие гражданского общества до тех пор, пока каждый раз на каком-то этапе снова не начинала его использовать в системе понятий. Я пыталась согласовать теорию гражданского общества и эмпирический материал, но безуспешно. Эмпирический материал сжимался и становился очень абстрактным при рассмотрении его сквозь линзу гражданского общества. Было трудно уловить и осмыслить содержащиеся в нем противоречия и напряжения. Поэтому я и решила критически переосмыслить теории гражданского общества и разработать альтернативный подход.

В данной статье я рассматриваю теоретические дебаты и способы объяснения гражданского общества, возникающие в процессе исследования посредством вопросов и проблем, в контексте постсоциализма и особенно России ². Как изучали и концептуализировали гражданское общество в эпоху постсоциализма? Я начну с рассмотрения возрождения гражданского общества и представленных очень поляризованных взглядов на гражданское общество в постсоциалистическом контексте. Следующая часть посвящена концептуальным моментам, я представляю три различных подхода к исследованию постсоциалистического гражданского общества. После этого я применяю альтернативный подход – дискурсивный приём, который пока не так широко применяется в исследовании гражданского общества. В заключении обсуждается тот вклад, который исследование постсоциалистических обществ может внести в социальную теорию.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

К. П. Победоносцев в оценках французских публицистов и ученых конца XIX – начала XX века.

Отечественная история. 2007 г. №6. C. 138-144.

Русско-французское сближение на рубеже XIX-XX вв., важнейшими результатами которого стали военное соглашение 1891 — 1893 гг. и союзничество в Первой мировой войне, было значительным событием военной, политической, дипломатической, интеллектуальной и культурной жизни Европы. До сих пор изучены преимущественно военно-дипломатические и культурные аспекты этой темы. Значительно меньше из-

С. 138

вестно о том, как сближение двух стран отразилось в сфере политики и идеологии. Одним из его проявлений стал заметный интерес публицистов Третьей республики к фигуре Константина Петровича Победоносцева (1827 — 1907) — одного из ярких представителей русского консерватизма, наставника и советника двух последних императоров, занимавшего в 1880 — 1905 гг. пост обер-прокурора Святейшего Синода. Французская публика живо интересовалась взглядами и деятельностью русского сановника. В 1890 — 1900-х гг. во Франции возникла своего рода «мода на Победоносцева». Изданный обер-прокурором «Московский сборник» был переведен во Франции уже в 1897 г., на следующий же год после его выхода в России¹. Статьи и заметки российского консерватора печатались во французских газетах и журналах. В 1888 г. Победоносцев был избран членом-корреспондентом, а в 1896 г. — действительным членом Академии моральных и политических наук. Кроме того, он состоял членом «Общества социальной экономики» — влиятельного объединения ученых и общественных деятелей консервативного направления, последователей философа и социолога Ф. Ле Пле².

Интерес к фигуре Победоносцева определился и тем, что средний европейский обыватель зачастую имел весьма причудливые представления о механизмах управления «империей царей». «К несчастью, — писал по этому поводу Победоносцев 21 марта 1901 г. Николаю II, — и у нас, и там (на Западе. — А. П.) существует закоренелое мнение, что в России при самодержавной власти есть непременно тот или другой — один человек всесильный, который всем распоряжается и от которого все зависит»³. На почве подобных воззрений вырастали колоритные легенды. Так, автор рецензии на «Московский сборник» в газете «Фигаро» драматург и литературный критик Ж. Лемэтр представил Победоносцева в качестве главного помощника Николая П. По словам автора, царь во время отъездов из столицы поручал ведение всех государственных дел обер-прокурору Св. Синода. Сам Победоносцев жаловался, что ему из Франции и других стран Западной Европы приходит масса посланий, включая ходатайства о материальной помощи, о заступничестве перед французским правительством, просьбы похлопотать о назначении пенсии и т.д.⁴ Обер-прокурору это казалось смешным и похожим на суждения «наших провинциалов, полагающих, что Петербург есть центр волшебства и что я делаю солнце и луну в Петербурге»⁵. Конечно, в этой иронии была доля лукавства. Даже не будучи всесильным «серым кардиналом», Победоносцев все же играл в правительственных сферах немалую роль, в течение нескольких лет имея значительное влияние на Александра III, а в 1894 — 1896 гг. пользуясь заметным авторитетом в глазах его сына⁶.

Следует учесть, что смысл должности обер-прокурора Св. Синода был совершенно непонятен европейцам. Западным наблюдателям трудно было уловить все нюансы сложившейся в Российской империи к концу XIX в. системы церковно-государственных отношений, в рамках которой элементы независимости Церкви причудливо переплетались со значительными прерогативами светского надзора, осуществляемого под руководством обер-прокурора. Победоносцева воспринимали как светского главу православной Церкви, «русского папу», и ждали от него авторитетных суждений о глубинных основах духовной жизни русского народа. По словам журналиста Г. К. Градовского, западные корреспонденты искали в Петербурге встречи с «le grande pape Победо, Обедо» и «удивлялись, когда объясняли им, что это вовсе не «pape» и не «grande», а чиновник, выслужившийся бюрократ»⁷. Показательно, что редакция журнала «Revue des Revues», посвятившая один из выпусков своего издания вопросу о роли религии в современном мире, попросила Победоносцева высказаться по данной теме. Статья обер-прокурора Св. Синода, который, по словам редакции, «заботился в этом качестве о религиозной жизни ста миллионов душ», была помещена в журнале рядом с заметками папы Льва XIII. Сам Победоносцев отнесся к подобному соседству не без юмора⁸.

Однако наряду с курьезными ошибками и погоней за «русской экзотикой», в основе интереса французского общества к Победоносцеву лежали более глубокие причины. Важнейшая из них заключалась в том, что русско-французское сближение, по мнению многих современников, носило не просто парадоксальный, но и противоестественный

С. 139

характер⁹. Последняя в Европе самодержавная монархия заключала союз с единственной на тот момент среди великих держав демократической республикой. Естественно, многие общественные деятели Третьей республики желали понять, на каких основах зиждется социальный и политический строй их нового восточного союзника, чем обусловлена видимая прочность этого строя и каковы перспективы русско-французского сотрудничества. В поисках ответа на эти вопросы они не могли пройти мимо многочисленных публикаций Победоносцева, который в то время был едва ли не единственным российским сановником, активно занимавшимся публицистикой. При этом он отнюдь не являлся «казенным пропагандистом», писал не «к случаю» и не «на заказ». Все это способствовало тому, что его сочинения воспринимались как аутентичное отражение идеологии самодержавия и даже шире — как выражение самосознания русского народа¹⁰.

Характерно, что во Франции даже нерасположенные к идеям Победоносцева авторы отмечали глубину и искренность его взглядов, которые, по их мнению, давали ему право выступать с защитой своих убеждений. «Публикуя ныне эту книгу на языке страны, в которой господствующие идеи — по крайней мере, в политической сфере — столь резко отличаются от идей «Сборника», мы надеемся, что эта книга будет небезынтересна даже тем, кто не разделяет высказанные в ней мнения, но уверены, что она найдет читателей, которые эти мнения разделяют», — писал французский переводчик «Московского сборника». Переводчик ссылался при этом на мнение «одного из известнейших французских ученых», который во многом не разделял позиции русского консерватора, и в то же время «склонялся перед глубиной его мыслей и находил многие из них поучительными»¹¹. Редактор журнала «Revue des Revues» Ж. Фино отмечал «твердую и непоколебимую мысль выдающегося автора «Московского сборника», недавний перевод которого на немецкий и французский языки обратил внимание интеллектуалов на спорные вопросы высшего богословия»¹².

Для некоторых французских публицистов взгляды и государственная деятельность Победоносцева служили поводом еще раз подчеркнуть различие между Европой и Россией и указать на необходимость относиться с пониманием к особенностям внутреннего строя России. «Патриарх» французской русистики того времени А. Леруа-Болье писал, что Россия, являясь частью европейского мира, находится в то же время на совершенно иной стадии развития, нежели Англия, Франция и даже Германия конца XIX в. Западноевропейские требования введения свободы совести и разделения Церкви и государства в России попросту неосуществимы. Основная часть народа не поймет этих мер и воспримет их как отказ верховной власти от своего религиозного призвания. Политика русификации и гонения, которым подвергались неправославные исповедания (в чем обвиняли Александра III и Победоносцева), были, по мнению Леруа-Болье, лишь реализацией норм российского законодательства¹³.

Но наряду с признанием своеобразия России, отразившегося в сочинениях Победоносцева, французские публицисты порою находили его идеи весьма поучительными и для общественной жизни Третьей республики. «Наши свободы, которые подчас слишком тяжелы для слабых, и наша распущенность, грозящая подорвать всякую власть авторитета и традиций; наша демократия, жадная до власти, в своей погоне за новшествами и материальным благополучием бессознательно выставляющая напоказ свой наивный и грубый материализм; бесконечная политическая агитация, похожая на бесплодный водоворот; вся наша нестабильность, реальная и предполагаемая, напугали Россию и царя, — писал Леруа-Болье. — После долгих лет наивной веры в то, что подлинная цивилизация — это подражание нашим порядкам, часть русских, входящих в состав тончайшего образованного слоя, стала задаваться вопросом, не ведет ли в пропасть широкая дорога прогресса, указанная нашими политиками и мыслителями»¹⁴. Особенно резко подобные мысли звучали в статьях публицистов консервативных взглядов. Так, общественный деятель и дипломат барон А. д’Авриль в своей рецензии на «Московский сборник» сочувственно цитировал выпады Победоносцева против основ современной западной культуры — безрелигиозного гуманизма, индивидуализма,

С. 140

рационализма. Он находил «суровыми и во многом оправданными» суждения российского консерватора о парламентаризме, выборном начале, свободе прессы и суде присяжных, соглашался с выводами Победоносцева о невозможности основать систему государственной власти и народного образования исключительно на светских началах¹⁵.

Многие французские авторы, симпатизировавшие Победоносцеву, вписывали его идеи в контекст европейской консервативной и религиозной мысли, ставя его в один ряд с Ж. де Местром, Бональдом и др. «Ключевая идея книги, — писал французский переводчик «Московского сборника», — это идея христианская по преимуществу, уважение к тому, что освящено веками и обычаем, забота о малых и слабых»¹⁶. Э. М. де Вогюэ, сравнивая Победоносцева с де Местром, отмечал его литературный талант, любовь к диалектике, интерес к новым идеям и стремление познакомиться со всем, что отмечено хорошим вкусом¹⁷. Таким образом, известная идейная близость создавала почву для доброжелательных отзывов со стороны умеренно-либеральных и консервативных французских авторов.

Вместе с тем, помимо идеологических мотивов на отношение западных наблюдателей к российскому консерватору влияло и то, что, встречаясь с Победоносцевым, многие из них попадали под его обаяние. Вместо мрачного «великого инквизитора» перед ними представал широко образованный человек, прекрасно знакомый с новинками европейской литературы и искусства и с первых минут умевший расположить к себе собеседника. По едкому замечанию Г. К. Градовского, иностранцы «приходили в восторг, удивлялись, что он не угостил их лампадным маслом или не окурил ладаном»¹⁸. Более беспристрастный мемуарист, А. Н. Бенуа отмечал, что «Победоносцев умел очень любезно, мало того — очень уютно беседовать, затрагивая всевозможные темы и не высказывая при этом своих политических убеждений»¹⁹. Интригующее несовпадение между «мрачной», «реакционной» идеологией обер-прокурора Св. Синода и его весьма привлекательным человеческим обликом вызывало интерес к «загадке Победоносцева»²⁰.

Примечательный отзыв о личности Победоносцева, своего рода «портрет на фоне политики», оставил дипломат (в течение долгого времени — секретарь французского посольства в России) и литератор, автор выдающегося труда «Русский роман» Э. М. де Вогюэ. По его мнению, Победоносцев, будучи безусловным консерватором в политике, являлся либералом в старом понимании этого слова, с характерной интеллектуальной пытливостью и чуткостью ко всему новому. Художественные вкусы «российского Торквемады» отличались значительным своеобразием — он прекрасно знал английскую литературу и восхищался ею; среди его любимых поэтов были Шелли, Броунинг, Суинберн. «Во время первой нашей встречи, — вспоминал Вогюэ, — настроенный против него ходившими о нем легендами, я был ошеломлен, услышав отзывы о его любимых авторах, высказанные с величайшим жаром, отражающим свободу его духа»²¹. Французский литератор признавал, что немногие из его русских знакомых были столь же воспитаны и образованны, как Победоносцев.

Но при всей своей расположенности к Победоносцеву, Вогюэ должен был сопровождать свой отзыв о нем серьезными оговорками, в которых выразилась неоднозначность восприятия фигуры российского консерватора западным обществом. Действительно, даже заявляя о необходимости уважать самобытность России и признавая справедливость отдельных критических выпадов обер-прокурора Св. Синода в отношении западной цивилизации, политики и публицисты Третьей республики не могли согласиться с его политической концепцией. Так, Вогюэ критиковал излюбленную идею Победоносцева о сходстве целей либералов и революционеров, указывая, что события переломного 1881 г. свидетельствовали скорее об обратном, поскольку именно убийство Александра II революционерами позволило консерваторам одержать победу над либеральными сановниками. Французский посол в России М. Бомпар, признавая искреннюю религиозность Победоносцева, в то же время подчеркивал, что на основе его представлений о тотальной испорченности человеческой природы и преобладании в ней злого начала невозможно построить управление государством. И даже Леруа-Болье, бичевавший пороки общественного строя Третьей республики, призывал францу-

С. 141

зов не забывать о традициях борьбы за политическую свободу и делал акцент на принципиальных отличиях государственного устройства республиканской Франции и самодержавной России²².

Среди французских консерваторов отношение к Победоносцеву было не менее сложным. Французский консерватизм XIX — начала XX вв. был теснейшим образом связан с католицизмом. Неудивительно, что борьба с католицизмом в западных губерниях России, в которой активно участвовали Победоносцев и возглавляемое им «ведомство православного исповедания»²³, болезненно воспринималась католиками во Франции. Сочувственно отзывавшийся о выпадах Победоносцева против демократии барон д’Авриль с раздражением комментировал высказывания автора «Московского сборника» о католицизме. Барон уличал его в передержках и отсутствии логики: провозглашая религию и Церковь основой социальной стабильности, Победоносцеву следовало, считал он, признавать подобную роль и за римской курией, которая, в отличие от протестантов, всегда проявляла склонность к консервативным подходам в решении общественных и политических проблем²⁴.

По мнению д’Авриля, прошлое и настоящее убедительно свидетельствовали об искренней религиозности народных масс в католических странах, в том числе и среди славян (чехов, словаков, хорватов, словенцев, галичан). Ярким проявлением подобного массового благочестия д’Авриль считал состоявшееся в 1885 г. в чешском городе Велеграде празднование 1000-летия со дня кончины св. Мефодия²⁵. Победоносцев, напротив, рассматривал велеградское торжество исключительно как пример антироссийской интриги со стороны папства, поддержанного поляками и австрийским правительством. В противовес празднованию в Велеграде им было организовано «контрпразднество» в Петербурге, которое должно было подчеркнуть необходимость единения славян под сенью православия²⁶. Расхождение в оценке велеградских торжеств показывало, насколько глубокими могли быть противоречия, разделявшие Победоносцева и французских консерваторов. Неудивительно, что статья д’Авриля заканчивалась жесткой критикой религиозных гонений в Российской империи и напоминанием о насильственном присоединении к православию униатов Холмской губ. в 1875 г.

Настороженное и противоречивое отношение к Победоносцеву, проявившееся в публикациях д’Авриля, Вогюэ и других публицистов Третьей республики, в какой-то мере отразило всю неоднозначность русско-французских взаимоотношений на рубеже XIX-XX вв. Сознавая значимость союза с Россией, публицисты Третьей республики в 1890-х гг. призывали соотечественников с пониманием относиться к особенностям российского общественного и государственного строя. Вместе с тем, идеология и политика самодержавия, выражением которых считались публицистика и государственная деятельность К. П. Победоносцева, не встречали во Франции сочувствия ни у умеренных либералов, ни у консерваторов. Полностью изменить это отношение не могли ни дипломатические соображения, ни человеческие симпатии. Сближение республиканской Франции с самодержавной Россией, как бы бурно оно ни развивалось, не могло не сопровождаться серьезными оговорками. В конечном счете и правящие круги, и общественное мнение Третьей республики приветствовали революционные события в России и в октябре 1905 г., и особенно в феврале — 1917 г.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

Семантическая концепция истины 

и основания семантики

Tarski A. The Semantic Conception of Troth 

and the Foundations of Semantics. // 

Philosophy and Phenomenologicai Reseach, 

1944, v. 4, n. 3, pp. 341–375.

Перевод А. Л. Никифорова.

Данная статья состоит из двух частей, из которых первая носит описательный характер, а вторая является полемической.

В первой части статьи я хочу кратко и неформально изложить основные результаты моих исследований, связанных с определением истины и с более общей проблемой оснований семантики. Эти результаты были представлены в работе, опубликованной несколько лет назад. Хотя мои исследования относятся к понятию, разрабатываемому классической философией, они до сих пор сравнительно мало известны в философских кругах. Быть может, это объясняется техническими сложностями изложения. Поэтому, я надеюсь, меня извинят за то, что я обращаюсь к этим вопросам еще раз.

С тех пор как моя работа была опубликована, против нее были высказаны различные, хотя и не всегда равноценные, возражения, одни из которых появились в печати, другие были выдвинуты в публичных и частных дискуссиях, в которых я принимал участие. Во второй части статьи я хотел бы ответить на эти возражения. Надеюсь, что эти замечания, высказанные мной в данной связи, не являются просто полемическими, но вносят некоторый конструктивный вклад в рассмотрение предмета обсуждения.

Во второй части статьи я широко использую материал, любезно предоставленный мне доктором Марией Кокошиньской (Львовский университет). Я чрезвычайно благодарен профессорам Эрнсту Нагелю (Колумбийский университет) и Дэвиду Райнину (Калифорнийский университет, Беркли) за их помощь в подготовке окончательного текста статьи и разнообразные критические замечания.

I. Изложение

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

Об ошибочном понимании «Капитала» Маркса и об ошибках Маркса

Борис Ихлов

У данной статьи такая же странная судьба, как и у другой моей статьи «Причины распада СССР». Она аналогично игнорируется российским «научным» сообществом, хотя в ней впервые указывается на ту радикальную ошибку (или недоговоренность) Маркса, которая легла в основу всей политэкономии и идеологии социализма в доперестроечном исполнении. Летом данная статья была выслана в адрес научной конференции на имя ее организатора Юрия Леонидовича Дюбенка, имеющего отношение к политэкономии. Однако реакции на нижеприведенную статью не последовало. Я попросил Юрия Леонидовича высказать свое мнение по поводу этой статьи. Он обещал. Так с лета и шлёт свое мнение. Данная статья выслана в адрес многих российских ученых-обществоведов. Никакой реакции, ни со стороны либералов, ни со стороны тех, кто именует себя коммунистами, марксистами, левыми и т.п. У меня ощущение, что мечу бисер перед свиньями. Складывается впечатление, что в России вообще НЕТ УЧЕНЫХ-ОБЩЕСТВОВЕДОВ.

______________

Кажется, в 1992-м мы в Самаре поспорили с марксистом Элеонорой Никишиной, что я могу написать критику на каждую страничку «Капитала» Маркса. Я не сомневался, что французский коммунист Андрэ Моруа абсолютно прав, когда говорил, что «если бы Маркс воскрес, первое, с чего бы он начал – с критики самого себя».

Дело в том, что в «Капитале» Маркса есть великое множество неточностей, недоговоренностей. В отсутствие диалектико-материалистического метода дискурс ряда таких неточностей-недоговоренностей фатально ведет к либерализму, левачеству, ревизии марксизма, теологии сталинизма.

Вернувшись в Пермь, я начал набрасывать критику на «Капитал» с первых страниц. По независящим от меня причинам работа не была завершена. Поэтому данная статья затрагивает лишь малую часть работы Маркса.

___________

Как Маркс определяет стоимость и потребительную стоимость?

«Полезность вещи, — пишет Маркс, — делает её потребительной стоимостью. Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п., само есть потребительная стоимость, или благо. Этот его характер не зависит от того, много или мало труда стоит человеку присвоение его потребительных свойств. При рассмотрении потребительных стоимостей всегда предполагается их количественная определённость, например дюжина часов, аршин холста, тонна железа и т. п. Потребительные стоимости товаров составляют предмет особой дисциплины — товароведения. Потребительная стоимость осуществляется лишь в пользовании или потреблении. Потребительные стоимости образуют вещественное содержание богатства, какова бы ни была его общественная форма. При той форме общества, которая подлежит нашему рассмотрению, они являются в то же время вещественными носителями меновой стоимости.

Меновая стоимость прежде всего представляется в виде количественного соотношения, в виде пропорции, в которой потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода, — соотношения, постоянно изменяющегося в зависимости от времени и места. Меновая стоимость кажется поэтому чем-то случайным и чисто относительным, а внутренняя, присущая самому товару меновая стоимость представляется каким-то [противоречием в определении]»

И далее:

«Вещи имеют присущее им внутреннее свойство…, «которое везде остаётся неизменным; например, способность магнита притягивать железо. Свойство магнита притягивать железо стало полезным лишь тогда, когда при помощи него была открыта магнитная полярность (простим неграмотность Маркса, Б. И.).

Известный товар, например один квартер пшеницы, обменивается на x сапожной ваксы, или на y шёлка, или на z золота и т. д., одним словом — на другие товары в самых различных пропорциях. Следовательно, пшеница имеет не одну единственную, а многие меновые стоимости. Но так как и x сапожной ваксы, и y шёлка, и z золота и т. д. составляют меновую стоимость квартера пшеницы, то x сапожной ваксы, y шёлка, z золота и т. д. должны быть меновыми стоимостями, способными замещать друг друга, или равновеликими. Отсюда следует, во-первых, что различные меновые стоимости одного и того же товара выражают нечто одинаковое и, во-вторых, что меновая стоимость вообще может быть лишь способом выражения, лишь «формой проявления» какого-то отличного от неё содержания.

Возьмём, далее, два товара, например пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается известному количеству железа, например: 1 квартер пшеницы = a центнерам железа. Что говорит нам это уравнение? Что в двух различных вещах — в 1 квартере пшеницы и в a центнерах железа — существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не есть ни первая, ни вторая из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, должна быть сводима к этому третьему.

Иллюстрируем это простым геометрическим примером. Для того чтобы определять и сравнивать площади всех прямолинейных фигур, последние рассекают на треугольники. Самый треугольник сводят к выражению, совершенно отличному от его видимой фигуры, — к половине произведения основания на высоту. Точно так же и меновые стоимости товаров необходимо свести к чему-то общему для них, бо́льшие или меньшие количества чего они представляют.

Этим общим не могут быть геометрические, физические, химические или какие-либо иные природные свойства товаров. Их телесные свойства принимаются во внимание вообще лишь постольку, поскольку от них зависит полезность товаров, т. е. поскольку они делают товары потребительными стоимостями. Очевидно, с другой стороны, что меновое отношение товаров характеризуется как раз отвлечением от их потребительных стоимостей. В пределах менового отношения товаров каждая данная потребительная стоимость значит ровно столько же, как и всякая другая, если только она имеется в надлежащей пропорции. Или, как говорит старик Барбон: «Один сорт товаров так же хорош, как и другой, если равны их меновые стоимости. Между вещами, имеющими равные меновые стоимости, не существует никакой разницы, или различия.»

Всё предельно ясно. Потребительная стоимость – то качество продукта труда, которое его делает полезным нам. Меновая стоимость – то качество, которое позволяет обменивать продукты труда в определенной пропорции. Как же Маркс определяет абстрактный и конкретный труд, а также стоимость?

«Как потребительные стоимости товары различаются прежде всего качественно, как меновые стоимости они могут иметь лишь количественные различия, следовательно не заключают в себе ни одного атома потребительной стоимости.

Если отвлечься от потребительной стоимости товарных тел, то у них остаётся лишь одно свойство, а именно то, что они — продукты труда. Но теперь и самый продукт труда приобретает совершенно новый вид. В самом деле, раз мы отвлеклись от его потребительной стоимости, мы вместе с тем отвлеклись также от тех составных частей и форм его товарного тела, которые делают его потребительной стоимостью. Теперь это уже не стол, или дом, или пряжа, или какая-либо другая полезная вещь. Все чувственно воспринимаемые свойства погасли в нём. Равным образом теперь это уже не продукт труда столяра, или плотника, или прядильщика, или вообще какого-либо иного определённого производительного труда. Вместе с полезным характером продукта труда исчезает и полезный характер представленных в нём видов труда, исчезают, следовательно, различные конкретные формы этих видов труда; последние не различаются более между собой, а сводятся все к одинаковому человеческому труду, к абстрактно человеческому труду.

Рассмотрим теперь, что же осталось от продуктов труда. От них ничего не осталось, кроме одинаковой для всех призрачной предметности, простого сгустка лишённого различий человеческого труда, т. е. затраты человеческой рабочей силы безотносительно к форме этой затраты. Все эти вещи представляют собой теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабочая сила, накоплен человеческий труд. Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они суть стоимости — товарные стоимости.

В самом меновом отношении товаров их меновая стоимость явилась нам как нечто совершенно не зависимое от их потребительных стоимостей. Если мы действительно отвлечёмся от потребительной стоимости продуктов труда, то получим их стоимость, как она была только что определена. Таким образом, то общее, что выражается в меновом отношении, или меновой стоимости товаров, и есть их стоимость.»

Итак, стоимость – то, что произведено неким трудом вообще, абстрактным трудом. Какая это конкретно абстракция, как она возникает – увидим ниже.

«Итак, потребительная стоимость, или благо, имеет стоимость лишь потому, что в ней овеществлён, или материализован, абстрактно человеческий труд. Как же измерять величину её стоимости? Очевидно, количеством содержащегося в ней труда, этой «созидающей стоимость субстанции». Количество самого труда измеряется его продолжительностью, рабочим временем, а рабочее время находит, в свою очередь, свой масштаб в определённых долях времени, каковы: час, день и т. д.

Если стоимость товара определяется количеством труда, затраченного в продолжение его производства, то могло бы показаться, что стоимость товара тем больше, чем ленивее или неискуснее производящий его человек, так как тем больше времени требуется ему для изготовления товара. Но тот труд, который образует субстанцию стоимостей, есть

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями: