Месяц: Декабрь 2018

ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА В ФИЛОСОФИИ ФИЗИКАЛИЗМА

В 1956 г. в «Миннесотских исследованиях по философии науки» была опубликована статья бывшего члена Венского кружка Г. Фейгла, озаглавленная «,,Ментальное» и „физическое»» 1, в ко­торой был выдвинут тезис о тождестве духовного и физического, а философское понятие сознания объявлено «номологическим бездельником». Почти одновременно сходные, хотя и различные по аргументации, тезисы формулируются американскими филосо­фами У. Селларсом, П. Фейерабендом, Р. Рорти, Дж. Федором, философами из Австралии Дж. Смартом, Д. Армстронгом, У. Полтеном и др. Предложенные этими философами решения психофизической проблемы неожиданно получили широкий резонанс и положили начало широкому философскому течению, которое обобщенно именуют «научным материализмом». В после­дующие десятилетия тема отношения духовного и телесного не сходит со страниц англоязычной литературы и повесток дня философских конференций, симпозиумов. На эту тему написано огромное количество статей, монографий, коллективных сборни­ков. В результате дискуссий, внутренней и внешней критики сло­жились различные варианты решения проблемы духовного и телесного — физикализм, элиминативный материализм, функцио­нальный материализм, теоретический материализм, атрибутивный материализм, эмерджентный материализм и др.

Поначалу дискуссия не выходила за рамки психофизической проблемы и ряда связанных с ней онтологических, гносеологических, методологических и логико-лингвистических проблем. Ее участники, за редким исключением, почти не касались проблемы личности. Однако обсуждение проблемы сознания — а именно она являлась ключевой в дискуссиях — не могло долгое время ограничиваться аспектом отношения «сырых чувств», восприятий, представлений к нейрофизиологическим процессам мозга, аспек­том, который был задан аналитически ориентированными инициа­торами дискуссии. Сознание есть свойство человеческого инди­вида, личности, включенное в сложную систему природных и социокультурных связей, и поэтому всякая попытка понять тот или иной его аспект сталкивается с необходимостью решать целый клубок других проблем, относящихся к природе личности, человеческой самости, свободы и необходимости, языка и мышле­ния, а также проблем об отношении человека и природы, человека и общества, человека и культуры.

В 70-х годах, по мере того как в дискуссию вовлекается новое поколение философов (в том числе и философов из Велико­британии), предпринимаются попытки, основываясь на «научно-материалистическом» понимании сознания, построить «немента-листскую» концепцию человека, а также развернутую «научно-материалистическую» философию, охватывающую проблемы языка, культуры, идеологии (М. Бунге, Дж. Марголис, К. Уилкес). Создаются концепции, в которых на основании «нементалист-ского» видения человека пересматривается сущность социаль­ного и морального поведения людей, предлагаются принципиально новые «научно-философские» основания для криминалистики и

-юриспруденции (Эдгар Уилсон). Казавшиеся поначалу схола­стическими словопрения аналитиков по поводу смысла категорий

«духовное» и «телесное», «тождество» и «различие» были оценены представителями других дисциплин — психологами, психиатрами, представителями педагогических дисциплин — как имеющие огромную прикладную значимость.

«Научный материализм» существует в форме множества пози­ций, точек зрения, которые объединяются по ряду принципиаль­ных положений, и прежде всего по основному тезису, что весь существующий мир состоит исключительно из материальных сущ­ностей.

Основным объектом критики «научного материализма» яв­ляется дуализм, постулирующий существование сознания как особой, отличной от телесного сущности. В пределах «научного материализма» существуют «мягкие» формы («атрибутивный материализм», «функциональный материализм», «эмерджентный материализм») и «жесткие», или физикалистские, формы («теория тождества», «элиминативный материализм»). Различия между ними немаловажны. Мы сосредоточим наше внимание главным образом на «жестких» формах, имея в виду не только известную последовательность физикалистских вариантов материализма, но также и то, что в его рамках предпринимаются попытки построить механистически-детерминистский образ человека и делаются выходы в прикладные сферы моральной и социальной философии ².

Физикализм — это не философия физики, не философия нейро­физиологии и вообще это не философия науки в строгом смысле этого слова, хотя сциентистская ориентация этого течения не­сомненна. Это философское движение мысли, которое развивается в рамках общемировоззренческой парадигмы физикализма. Эта парадигма содержит достаточно четкие онтологические, гносеоло­гические, методологические установки. Онтологическая установка включает в себя физикалистский монизм («все есть физическое») и физикалистский детерминизм («все подчинено жестким физи­ческим законам»). Гносеологической стороной этой установки является абсолютизация физического знания, противопоставле­ние картины мира, рисуемой современной физикой, картинам мира, создаваемых на «языках» других форм культуры, в том числе и традиционной философии. Методологической установкой физи­кализма выступает редукционизм, сведение высших свойств материи — сознания, социально-личностных проявлений чело­века — к нейрофизиологическим, биологическим и в конечном счете физическим явлениям и процессам.

Таким образом, можно сказать, что идеалом физикализма является построение механистической модели человека, которая вписывалась бы в картину мира, рисуемую современной физикой. На этой основе физикализм пытается доказать возможность унификации научного знания на базе физики (идеал, к которому, как мы помним, в свое время стремились Нейрат, Карнап и другие неопозитивисты) ³. Эта механистическая тенденция в каких-то важных пунктах перекликается с идеями, которые уже неодно­кратно «проигрывались» в истории философии (в качестве своих предшественников физикалисты называют Демокрита и Эпикура, Гольбаха и Ламетри). Для того чтобы понять специфику со­временных форм физикализма, важно иметь в виду, что это тече­ние развивается преимущественно в рамках аналитической тради­ции мысли, того особого стиля мышления, который сложился под влиянием Рассела, Мура, Витгенштейна, Карнапа и для которого характерны ограничение исследования узкой проблематикой, использование логического и лингвистического анализа, акцент на том, «как правильно и точно говорить», на особой значимости искусства аргументации. Оборотной стороной этого стиля мышле­ния является подозрительное отношение ко всякой «гуманитар-щине» и «умозрению», ко всем философским теориям, опираю­щимся на широкую рефлексивную деятельность, апеллирующим к историко-философским прецедентам. Этим объясняется отрица­тельное отношение философов-аналитиков не только к религиозно-идеалистическим, экзистенциалистским, феноменологическим, фрейдистским и т. п. типам философии, но и предвзятое отношение к диалектике ⁴. Последняя характеризуется ими как «недостаточно точный» стиль мышления, не позволяющий избегнуть спекуляции в обосновании материализма. Соответственно диалектический материализм упрекается за дуализм его онтологии, за некрити­ческое принятие постулата о существовании сознания.

Наконец, идеологическая интенция физикализма (как, впро­чем, и других сциентистски ориентированных философий типа «эволюционной эпистемологии», «социобиологии» и др.) состоит в том, чтобы утвердить новый «научный образ» человека. Физи-калисты исходят из посылки, что традиционный, возникший в рамках европейского гуманизма образ человека устарел. Он не просто изживает себя, он стал опасен. Дальнейшая ориентация общества на этот образ и отказ от естественнонаучных под­ходов к человеку чреваты драматическими последствиями как для самого человека, так и для человеческой культуры. Требуется утверждение нового «научного гуманизма», рисующего человека как монистическое, материалистическое бытие, последовательно проводящее принципы рационализма в познании как природы, так и самого себя.

Появление в англоязычной мысли широкого течения «научного материализма» и в этом русле физикализма обусловлено рядом причин. Среди внутренних причин следует прежде всего отметить стремление философов, прошедших выучку неопозитивизма, кри­тически переосмыслить и сохранить ряд идей этого течения (прин­цип физикализма, идею «единой науки», редукционистскую мето­дологию и др.) ⁵.

Вместе с тем повышенный интерес, который был проявлен к концепциям «научных материалистов» со стороны молодого поколения философов, несомненно был стимулирован весомыми внешними причинами, прежде всего теми громадными успехами, которые достигнуты в объяснении человека в конкретных науках. В последние двадцать пять лет проблемы сознания, отношения духовного и телесного, мышления и получения нового знания, совсем недавно находившиеся исключительно в ведении филосо­фии, стали предметом усиленного внимания со стороны специа­листов самых различных профилей. Исследования в области нейробиологии и в особенности открытия, сделанные в ходе операций на мозге (установление «двуличностной» природы человека в результате расщепления полушарий и др.), открытия в области генетической и популяционной биологии, сравнительный анализ биологических и социальных факторов, моделирование на базе кибернетических устройств искусственного интеллекта существенно продвинули наше знание материальных основ высшей нервной деятельности. Многие ученые на Западе стали высказы­вать мнение, что эти исследования дали несравнимо больше подтверждаемых знаний о человеке, чем философия за все время ее существования. Опираясь на эти открытия, в последние пятнад­цать лет возникли и стали бурно развиваться так называемые «когнитивные науки», исследующие лабораторным путем формиро­вание сознания и функционирование мышления. Их возникнове­ние некоторыми учеными характеризуется как «революция», как «начало смелых интеллектуальных изысканий, которые в некоторой степени можно сравнить с состоянием физики к концу эпохи Ренессанса» ⁶. Эффективность использования современных фармакологических средств в психиатрии вселила в умы многих ученых, работающих в этой области (а также в области пси­хологии), оптимизм относительно возможности строго детер­министского подхода к человеку, т. е. возможности вытеснения дуалистической личностно-нейрофизиологической объяснительной модели человека монистической нейрофизиологической его мо­делью ⁷. Делаются также попытки связать психофизиологию, анатомию, нейрофармакологию, генетическую биологию, психо­лингвистику, компьютерное моделирование в единую картину, позволяющую детерминистски объяснить и предсказать феномены восприятия, обучения, познания, памяти, мышления, поведенче­ской деятельности человека. Рядом ученых высказываются идеи о возможности построения формального языка, на котором можно описывать эту картину.

Можно сказать, что в 50—70 годах под давлением лавины научного знания о человеке возникла объективная потребность в философски-теоретическом осмыслении этого знания. Этой по­требности не отвечали спекулятивные и умозрительные «филосо­фии сознания», сформулированные в рамках фрейдизма, феноме­нологии, экзистенциализма и тому подобных тяготеющих к ир­рационализму учений. Могли иметь успех только сциентистские теории, совместимые с монизмом и строгим физическим детер­минизмом.

«Научный материализм» часто называют «обещающим мате­риализмом» (promising materialism). Его приверженцы не утверждают, что наука эмпирически подтвердила тезис о тож­дестве ментального и телесного и что человеческая мыслительная деятельность уже сводима (или выводима) из нейрофизиологиче-ских процессов мозга. Вместе с тем они убеждены, что происхо­дящая на наших глазах экспансия науки и возрастание количества «твердо установленных фактов» относительно материальных основ сознательной деятельности человека «льют воду на мельницу материализма».

Важно иметь в виду следующую особенность «научной» так­тики этого вида материализма. Она состоит в стремлении обойти натурфилософскую постановку вопросов (стремление, которое на деле не всегда реализуется, но это другой вопрос). «Научные материалисты» всячески обходят «что есть»: вопросы «что есть сознание?», «что есть телесное?», «что есть человек?». Такого рода вопросы, считают они, находятся в ведении науки. Соб­ственно философская стратегия научности состоит в том, чтобы проанализировать высказывания о духовном, телесном личности с тем, чтобы установить корректные логические отношения между ними. Таким образом, термин «научный» по отношению к мате­риализму употребляется здесь не только и даже не столько в смысле ориентации на науку, но прежде всего в том, что предполагается, что тщательно проведенный семантический, логический и лингвистический анализ наших рассуждений о духовном и телесном освободит решение традиционных онтологических проблем от априорных предпосылок, некритических допущений, спекулятивных домыслов и т. п. и выявит их подлинный смысл.

В представленном читателю критическом анализе рассмотрены проблемы человека в философии физикализма; мы не подвергаем сомнению важность, нужность и даже научность постановки такого рода задач.

Признавая определенные заслуги этого течения в логико-семантическом анализе высказываний о ментальном и физическом, мы тем не менее выдвигаем тезис о том, что претензия физика­лизма на научность является завышенной. Мы покажем, что, во-первых, представители этого течения не могли предложить логически корректные доказательства в пользу нементальной трактовки человека; во-вторых, что физикализм не отвечает своим собственным критериям «беспредпосылочности» и «абсолютного критицизма» по отношению к принятым постулатам. В-третьих, что физикалисты ориентируются на односторонний образ науки. И наконец, мы покажем, что представленные в рамках физика­лизма решения проблемы сознания и человека не могли послужить основой для подлинно научного гуманизма.

НЕОПОЗИТИВИЗМ, БИХЕВИОРИЗМ И ФИЗИКАЛИСТСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ СОЗНАНИЯ

Прежде чем обратиться к содержанию современных дискуссий по проблемам сознания и человека, необходимо хотя бы кратко обрисовать основные установки неопозитивизма по этим вопросам;

именно они в модифицированной форме легли в основу ведущих форм современных немарксистских материалистических концепций.

В критической литературе по неопозитивизму, как советской, так и зарубежной, обычно принято связывать истоки этого течения и его антиметафизический пафос с определенным истолкованием революции в науке первой половины XX в., лидерство в которой принадлежало физике и математике, универсализацией типа рациональности, характерной для этих видов знания. В целом это верно.

Однако традиционную философию нельзя было низвести с пье­дестала «царицы наук», не разрушив ее главный бастион — «философию сознания» — с ее особыми категориями — «дух», «мышление», «психика», «самосознание», «человек» и др., при по­мощи которых возводились все остальные ее спекулятивные построения. Существенными аргументами против «философии сознания» у неопозитивистов служили бихевиористские теории того времени.

Вся прошлая философия, считали неопозитивисты, отмечена пороком «ментализма» и «психологизма». Бихевиористская пси­хология, положив конец «метафизированной психологии» с ее интроспекционистской методологией, подорвала также почву у «психологизированной метафизики». Она показала возможность перевода так называемых ментальных событий из замкнутого пространства индивидуального сознания в объективную сферу — сферу поведения и деятельности индивидов, к которой прило-жимы интерсубъективные методы.

Бихевиористская психология оценивалась неопозитивистами не просто как важный аргумент, направленный против субстан­циально-ментального воззрения на сознание, против существова­ния res cogitans. Она рассматривалась как завершающий этап в длительной эволюции человеческого знания, ведущей к развенча­нию антропоцентристского взгляда на человека как уникального явления во Вселенной. «В результате деятельности Коперника, — писал Р. Карнап, — человек потерял свое отличительное свойство центральной фигуры во Вселенной; в результате деятельности Дарвина он был лишен качества особого сверхживотного сущест­вования; в результате деятельности Маркса факторы, посредством которых история может быть каузально объяснена, были спущены из сферы идей в сферу материальных событий; в результате деятельности Ницше происхождение морали было лишено нимба;

в результате деятельности Фрейда факторы, посредством которых идеи и действия могут быть каузально объяснены, помещены в темные глубины, в человеческую преисподнюю. . . Сегодня высказывается предположение, что психология, которой до этого был придан ореол величественности как теории о духовных собы­тиях, низведена до статуса части физики» 8.

Если психика становится областью исследования физики, то, согласно неопозитивистам, сознание вовсе не существует. Сама категория «сознание» есть не что иное, как досужее «изобретение философов» ⁹. Философское утверждение о реальности сознания аналогично теологическому утверждению о реальности бога, оно не может быть удостоверено никакими достоверными фактами. Что же тогда реально? На этот вопрос у неопозитивистов сначала был простой и ясный ответ: «реально все, что нефилософствующий ученый называет реальным» ¹⁰. Это значит, что реальны факты, события, свойства, отношения, которые даны в опыте ученого. «Только данное реально», — писал М. Шлик 11, т. е. только то, что фиксируется в наблюдении, имеет пространственно-временную локализацию, может быть выражено на языке науки и т. п.

Однако этот «простой» ответ в духе сциентизма и эмпиризма порождал массу новых вопросов, которые не могли быть раз­решены с позиции позитивистского эмпиризма.

В результате длительной полемики по поводу отношения «фак­тов» и «теоретических конструктов» логические позитивисты при­шли к выводу, что «фактом» может быть только то, что является предметом мысли и выражено на языке, подчиняющемся определенным правилам. И феноменалисты и физикалисты замк­нули сферу деятельности субъекта чисто лингвистической деятель­ностью. Язык, прежде всего формальный язык, оказался той «реальностью», с которой обязана иметь дело философия.

В результате акцента на лингвистическом факторе проблема сознания была переведена в иную плоскость — в плоскость «еди­ного языка науки» — и сформулирована как проблема лингвисти­ческого монизма. Согласно Карнапу, придерживающемуся наибо­лее резкой позиции в отношении «единой науки», науки раз­личаются между собой не природой исследуемых объектов, а раз­личными языками. Эти языки в принципе «транслируемы» на язык физики — наиболее универсальный и интерсубъективный язык науки. Психология (под которой понималась бихевиорист­ская психология) отличается от других наук использованием специфических для нее категорий и высказываний, однако по своей структуре и синтаксису ее язык принципиально не отличается от языков других наук, что делает возможным перевод языка психологии на язык физики. «Каждое предложение психологии, — писал Карнап, — может быть сформулировано на языке физики. В материальном способе речи это выглядит следующим образом:

все предложения психологии описывают физические события, а именно физическое поведение людей и животных. Это — след­ствие главного тезиса физикализма, согласно которому физиче­ский язык является универсальным, т. е. языком, на который может быть транслируемо каждое предложение» ¹². По мнению неопозитивистов, не только психическая деятельность людей, но и их моральные чувства, их социальная активность наиболее адекватно могут быть описаны на языке бихевиористски ориен­тированной социальной психологии, которая в принципе «трансли­руема» на язык физики ¹³.

Возникает вопрос: как быть с феноменами субъективно-личностного и ценностного порядка? Можно ли на языке физики •описать и объяснить такие вещи, как поиск смысла жизни чело­веком, угрызения совести, страх перед смертью и т. п.? Эти вопросы неопозитивисты отнесли к «иррациональным сферам». Загадки жизни и смерти, говорил Карнап, являются не теорети­ческими вопросами, а «жизненными ситуациями», к которым философия не имеет отношения.

Если реконструировать вышеприведенные принципы, то неопо­зитивистский образ человека можно представить следующим обра­зом. Существует только одна реальность — физическая и только одна наука — физика. Законы физики и язык физики распростра­няются на все явления как природного, так и социального порядка. То, что на языке традиционной философии описывалось при помощи ментальных и моральных категорий, таких, как «созна­ние», «субъективно-личностностное», «нравственное» и т. п., не су­ществует. Существуют только различные формы поведения людей, которые описываются на объективном языке поведенческой психо­логии. Человек, в той мере, в какой он рациональное существо, является вместилищем чувственных восприятий и одновременно логической дедуктивной машиной. Конечной целью человека как рациональной машины является максимизация достоверных истин науки. Социальной целью — превращение науки в определяющую силу в управлении обществом и жизнедеятельностью людей.

Жизненность созданного неопозитивистами образа человека зависела от успешности программы освобождения теоретического языка от ментальных категорий при помощи трансляции языка психологии к интерсубъективному языку физики. А последнее в конечном счете базировалось на научной состоятельности бихе­виористской психологии.

В бихевиористской психологии, как мы знаем, были опреде­ленные рациональные идеи, но в ней был и существенный порок:

она строилась на посылке о полной корреляции психических состояний и диспозиций и внешне наблюдаемого поведения. Про­стые факты, что два человека могут иметь одни и те же ментальные состояния, но вести себя по-разному или вести себя одинаково, в то время как ментальные состояния у них различны, не укладыва­лись в рамки такого рода психологии. Очевидно, что сознание человека и его внешнее поведение связаны более сложными отношениями, нежели стимул и реакция у животных. Кроме того, бихевиористская психология оказалась бессильной помочь неопо­зитивистам в нахождении интерсубъективного критерия по отно­шению к сознаниям «других ,,Я»». Одним словом, неопозитивистам так и не удалось отмахнуться от каверзного онтологического аспекта проблемы отношения ментального и телесного. А это значит, что не удалось им разрушить бастион традиционной философии — «философию сознания».

РАДИКАЛЬНО-ФИЗИКАЛИСТСКИЕ КОНЦЕПЦИИ СОЗНАНИЯ:

ТЕОРИЯ ТОЖДЕСТВА И ТЕОРИЯ ЭЛИМИНАЦИИ

Новую попытку взять бастион «философии сознания» предпри­няли в 50—60-х годах У. Куайн, Г. Фейгл, У. Селларс, Дж. Смарт, П. Фейерабенд. Начавши изнутри ревизию эмпирических принци­пов неопозитивизма, они высказали серьезные сомнения относи­тельно возможности отделаться от проблемы отношения духовного и телесного. Вместе с тем их поворот к онтологической, а в конеч­ном счете метафизической проблематике не был простым возвра­щением к традиции. Наследие неопозитивистов существенно опре­делило и строй и направленность их мышления.

Установки, составляющие костяк «научного материализма», являются достаточно жесткими для того, чтобы исключить идеа­лизм, иррационализм, но и достаточно широкими для того, чтобы в их рамках строить различные концепции духовного и телесного. Наиболее радикальными из них, как уже говорилось выше, яв­ляются теория тождества и концепция элиминации. Другие, «мягкие» формы «научного материализма» — «функциональный материализм», «атрибутивный материализм», «теоретический ма­териализм» — не являются радикально-физикалистскими. Разли­чия между «жесткими» и «мягкими» формами материализма немаловажны. Например, принятие или непринятие методологии редукционизма и физического детерминизма диктуют различные типы метафизики и различное понимание человека. Нередуктив-ные формы материализма ориентируются, как правило, на эмерд-жентистское понимание реальности как систему качественно раз­личающихся уровней и отвергают сводимость личностного к физи­ческому. Однако в последнем случае усложняется задача достиже­ния «единого знания» — вожделенного идеала всех «научных материалистов». Мы сосредоточим наше внимание на радикальных формах материализма — теории тождества и теории элиминации.

Постпозитивистские аналитики справедливо отмечают, что, хотя философы после Декарта много рассуждали о «духовном» и «телесном», сами эти категории остались смутными и еще более смутно мыслилось их взаимоотношение. Рассуждая о субстанцио­нальности духовного, философы некритически воспринимали пред­ставление о достоверной данности человеку его ментальных со­стояний, а также интуитивно следовали принятым шаблонам обыденной речи. В понятии «духовное» смешивались духовное и не-духовное. Например, у Декарта под «духовным» фигурировали самые различные вещи — фантазия, боль, эмоции, настроения, верования, мыслительный процесс, а зачастую ощущения, пове­дение, действие, многие из которых не являются духовными.

Согласно К. Уилкес, автору труда «Физикализм», никаких достоверных фактов в пользу дихотомии духовного и телесного провести невозможно. Про многие используемые понятия — «нервный», «спящий», «бессознательный», «изумленный» и др. — трудно сказать, являются ли они ментальными или физическими;

побуждения, входящий стимул, механизм исправления информа­ции, триада id, ego, superego, либидо, бессознательные, подсозна­тельные и предсознательные события и процессы не поддаются категоризации на «ментальное» и «нементальное» на основе интуи­ции индивидом своих собственных внутренних состояний; сейчас компьютерам приписывается огромное количество менталистских понятий, которые вполне работают при объяснении деятельности искусственного интеллекта. Все эти факты ставят под сомнение вопрос о подлинности дихотомии духовного и физического. Можно говорить о функциональном различии психологических и физиче­ских терминов, но не об онтологической дихотомии их референтов.

В связи с таким пониманием духовного возникает естественный вопрос о том, как следует понимать физическое. Среди физика-листски ориентированных «научных материалистов» существуют различные мнения на этот счет. Наиболее типичная позиция выражена Уилкес. Она относит выражение «физическое» к «пред­метам, процессам, понятиям, законам, гипотезам, теориям или теоретическим постулатам, используемым существенным образом учеными-физиками» ¹⁴. Считается, что философ не должен ограни­чивать концептуальные элементы в сфере науки, «он должен принять как ,,физическое» все то, что таковым считает ученый-физик» ¹⁵. Дж. Дж. Смарт в общем разделяет такую позицию и считает, что физикализм в целом можно было бы определить как тезис, согласно которому «не существует ничего, помимо сущностей физики, и ничего, что не вело бы себя в соответствии с исключительно физическими законами» ¹⁶. Разумеется, что не все сущности, постулируемые современной физикой, необходимо должны быть материальными частицами. Пространственно-вре­менные точки, числа и ряды, а также многие используемые в физике понятия являются гипотетическими сущностями. «Все­ленная может содержать больше, чем простую материю» ¹⁷. Но для философа принципиально важно осознать, что онтология должна быть онтологией современной физики. «Физикализм — это онтологический тезис, и он включает в себя монистическое решение проблемы духа и тела» ¹⁸. Именно на таком понимании физического (включающего в себя постулирование гипотетических сущностей) возникают многочисленные концепции тождества духовного и физического.

Одну из первых формулировок теории тождества предложил Г. Фейгл в уже упоминавшейся статье «,,Ментальное» и „физи­ческое»». Собственно, замысел этой статьи состоял в том, чтобы дать такое определение «физическому», которое распространя­лось бы на феномены органической жизни (в его терминологии — «физическое^», и тем самым элиминировать «номологических без­дельников», не укладывающихся в рамки физического объяснения. Фейгл исходит из того, что ментальные термины и нейрофизиоло-гические термины семантически различаются между собой, но от­носятся к одним и тем же референтам. Это тождество не является эмпирическим, не является оно и логическим, оно подобно тожде­ству терминов «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда», относя­щихся к одному и тому референту — планете Венера. Если нейрофизиологические термины оказываются уместными в физи­ческих описаниях, то ментальные термины следует оценивать как «номологических бездельников» ¹⁹.

Дж. Дж. Смарт представил иное толкование отношения духов­ного и телесного — концепцию «прямого тождества» или «мате­риализм центральных состояний». Духовные состояния (процессы, события) он считает тождественными физическим состояниям (состояниям высшей нервной деятельности) ²⁰. Д. Армстронг, автор труда «Материалистическая теория сознания» ²¹, развивает дальше «материализм центральных состояний». Он исходит из убеждения, что всякая материалистическая теория должна быть бескомпромиссной в отношении постулата сознания — иначе она не может считаться материалистической, а современная наука свидетельствует в пользу оправданности тезиса о том, что психи­ческое есть мозговые процессы.

А пока наука не дала такого подтверждения, задача состоит в том, чтобы представить убедительную философскую аргумен­тацию в пользу тезиса о тождестве. Вот почему основные дебаты разгорелись вокруг толкования понятия тождества. Толковать ли его в традиционном смысле (если А=В, то тогда все предикаты, относящиеся к А, относятся также и к В) или каким-то иным образом. Защитники тезиса о тождестве духовного и телесного пытаются дать нетрадиционное толкование тождества. Тождество понимается как тождество референтов, обозначаемых различными понятиями («Утренняя» и «Вечерняя» звезда), или в смысле определения одного понятия через другое («теплота есть форма кинетической энергии», «молния есть движение электрических зарядов»).

Критический для теории тождества вопрос состоит в следую­щем: когда говорится о тождестве, имеется ли в виду одна сущность или две, одна из которых по смыслу может определяться через другую. Все примеры, которые приводят теоретики тожде­ства, скорее имеют в виду второе, нежели первое. Иначе говоря, в отношении духовного и телесного тезис о строгом тождестве выполнить невозможно. Это явления разного порядка, имеющие различные характеристики и свойства. Нейрофизиологические процессы мозга всегда локализованы в пространстве и времени, этого нельзя сказать про ментальные явления; существенным свойством ментальных феноменов является их субъективность, то, что они даны субъекту непосредственно и «лично», физические же явления могут быть предметом интерсубъективного наблюдения, между физическим состоянием мозга и духовными состояниями существует связь, но она носит характер корреляции, функцио­нальной зависимости, а не прямого тождества. Поэтому о духов­ном нельзя говорить в таком же смысле, в каком говорят о камнях, столах и стульях или протонах, электронах и полях.

Если теория тождества построена на редукционистской методо­логии, «элиминативный материализм» — другой вариант ради­кального физикализма — отвергает редукционизм. Здесь ставится вопрос не о редукции ментального к физическому, а о том, чтобы рассматривать ментальное как фиктивное, несуществующее. Ментальные термины—это архаичные слова обыденного языка, используемые для обозначения явлений, которым современная наука может дать корректное определение. Согласно этой версии материализма, прогресс науки повлечет за собой элиминацию ментального языка и замену его научным изображением.

По мнению Ф. Фейерабенда, одним из первых высказавших эту идею, с созданием совершенного материалистического языка ментальные термины коренным образом изменят свой смысл или вообще исчезнут из языка ²². Более детально этот тезис развивает Р. Рорти. Он считает, что ментальная онтология столь же арха­ична, как и онтология средневекового человека, который объяснял болезнь воздействием «ведьм». И подобно тому как «язык ведьм» был заменен языком современной медицины, язык алхимии — химией, астрологии — астрономией, менталистский язык будет заменен языком науки ²³.

В статье Рорти «Современные концепции сознания», опубли­кованной в 1982 г., этот тезис получил дальнейшее развитие на базе «номиналистического прагматизма». Всякое сущее, пишет он, может быть выражено лингвистически, а следовательно, стать объектом научного исследования, объяснения и проверки; понятие сознания лингвистически невыразимо, поэтому его нельзя считать сущим ²⁴.

философы, употреблявшие вслед за Декартом понятие созна­ния, считает Рорти, в действительности имели в виду нечто мистическое, некий «первичный факт», к которому индивид имеет прямой и «привилегированный» доступ и существование чего дано ему непосредственно и самоочевидно. Хотя некоторые из них говорили о саморефлексии, в действительности они имели в виду нечто интуитивное и невыразимое, что дано до всякого лингвисти­ческого оформления. Даже натуралисты, стремившиеся снять ореол божественности с человека, тяготели к сохранению понятия сознания, видя в нем основание морального опыта и суверенную по отношению к науке сферу философской деятельности. Именно постулат о внелингвистичности сознания явился источником многочисленных дуализмов — духа и тела, человека и природы, субъективного и объективного, морального и внеморального. Если же попытаться с помощью языковых средств выделить содержание понятия сознания, фигурировавшего в этих спорах, то оно оказывается столь туманным, неясным и противоречивым, что напрашивается мысль о том, не является ли оно «излишним ингредиентом» в нашей картине мира, «добавкой», лишенной какого-либо онтологического статуса. «Понятие сознания, — де­лает вывод Рорти,—есть неопределенность (blur), в которую западные интеллектуалы оказались вовлеченными после того, как они, наконец, отказались от неопределенности, каким было теоло­гическое понятие бога. Невыразимость сознания выполняет в куль­туре ту же самую функцию, какую выполняет невыразимость божественного, — оно подспудно предполагает, что наука не имеет последнего слова ²⁵. По Рорти, оно подлежит такой же элимина­ции, как и понятие бога.

Позиция «номиналистического прагматизма», которую предла­гает Рорти, содержит в себе ряд уязвимых пунктов. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что традиционное понятие сознания, которое он нацелен приравнять фикции и изъять из языка, предстоит в его рассуждениях в крайне обедненном виде. В таком виде оно действительно оказывается «неопределен­ностью», которую трудно, а пожалуй, и невозможно выразить лингвистически. Во-первых, сознание у него оторвано как от личности и личностных характеристик, так и от социально-практи­ческой деятельности человека. Во-вторых, сознание у него отклю­чено от языка, этой «материальной действительности мысли» (Маркс), а следовательно, отключено и от непрерывно происхо­дящей обратной связи с культурой. Приветствовавший в свое время «лингвистический поворот» и сам пишущий с «лингвисти­ческим акцентом» Рорти совершенно неправомерно лишает созна­ние его главной сушностной характеристики — способности творить и усваивать язык в процессе обучения и коммуникации. Язык, оторванный от психологических состояний личности и языкотворчества, сведенный только к его материально-знаковому вопло­щению, еще не является языком в полном смысле этого слова. А между тем исследование человеческой языковой деятельности во всех ее многогранных проявлениях, проводимое также при помощи лингвистических средств, является способом выразить сознание как сущее, сделать его предметом интерсубъективной и общезначимой рефлексии. Наконец, сознание у Рорти оторвано от своей предварительной ступени — уровня бессознательного, которое связывает его с биологически-природным бытием чело­века. При всем том, что в критике Рорти концепций «абсолютной достоверности данных опыта», «привилегированного доступа» лич­ности к своим духовным состояниям есть много верного, полное отрицание долингвистического опыта сознания столь же неоправ­данно. Оно противоречит очевидному факту, что в случае эмоцио­нальных состояний — ощущения боли, страха, удивления и т. п. — словесное оформление является вторичным по отношению к самим эмоциям. То же самое можно сказать и по отношению к интуи­ции. Справедливо отвергая эпистемологические теории, основан­ные на «интуиции данных», Рорти игнорирует другое содержание интуиции, содержание, которое относится к подсознательной дея­тельности интеллекта, имеющей своим результатом те или иные новые идеи, открытия, и которое только на вторичном этапе полу­чает теоретическое, словесное или символическое оформление.

ФИЗИКАЛИСТСКАЯ МОДЕЛЬ ЛИЧНОСТИ

Ранее уже говорилось, что первоначально проблема личности не фигурировала в дискуссиях «научных материалистов». Счита­лось, что, как только в результате тщательного анализа будет доказано, что духовное — это телесное или что ментальный язык архаичен и требует элиминации, тем самым будет решена и проб­лема личности, и совокупность других связанных с ней вопросов. Такое игнорирование проблемы личности в значительной мере объяснялось тем, что под «ментальностью» у «научных материа­листов», в сущности, фигурировали простейшие формы психи­ческой деятельности («сырые чувства», ощущения), которые, строго говоря, присущи и животным. Человек в их теориях выступал скорее как биологическое, нежели социально активное, интенциональное, морально ответственное, оценивающее, саморе­флексивное существо.

Однако очевидно, что выявление материальных основ челове­ческого сознания только на путях «вертикального» соотнесения его с нейрофизиологическими процессами не может считаться подлинно материалистическим анализом сознания. Такой анализ должен учитывать и «горизонтальное» соотнесение содержания сознания с социокультурной практикой человека.

В той или иной форме «научные материалисты» были вынуж­дены обратиться к совокупности проблем, связанных с соотнесением сознания с предметным миром и самим собой. Делается это в специфической для этого направления форме: путем анализа интенциональных, диспозициональных, пропозициональных отно­шений, т. е. отношений, которые проявляются в том, что человек нацелен на что-то, намеревается что-то сделать, верит во что-то, предпочитает что-то и т. д. Забегая вперед, следует сказать, что эти проблемы оказались камнем преткновения для «научных материалистов». Все попытки философского их объяснения прихо­дили в столкновение с редукционистской методологией «научных материалистов», делали проблематичным идеал унификации зна­ния и в конечном счете подрывали основы физикалистской фило­софии.

Уилфрид Селларс был одним из первых «научных материа­листов», обратившихся к проблеме личности. Само это обращение было продиктовано стремлением как-то вписать «личность» в «на­учный образ» — селларовский вариант научно-материалисти­ческой картины мира. В очерке «Философия и научный образ человека» Селларс рассуждает следующим образом. Личность, говорит он, почти возможно определить как бытие, имеющее интенции. Но концептуальный каркас, в рамках которого мы описываем личность, не есть что-то, что требует примирения с научным образом, с развитым и полным материалистическим объяснением мира, но скорее что-то, что должно быть присоеди­нено к нему. Для того чтобы сделать научный образ завершенным, от нас требуется не обогащение его рассуждениями о том, что существует, но языком коммунальных и индивидуальных интенций, с тем чтобы, планируя действия, которые мы намереваемся совер­шить, и обстоятельства этих действий в научных терминах, мы прямо относили бы мир, как он изображается научной теорией, к нашим целям и делали бы его нашим миром, уже не являющимся чуждым аппендиксом к миру, в котором мы живем ²⁶.

Иначе говоря, по Селларсу, личности, наделенные интенцио-нальностью, это реальный факт, но в то же время такой факт, который не вписывается в физикалистскую картину мира. Он никак не может быть «примирен» с этой картиной, а только «присоединен» к ней.

В чем же причина «непримиримости» двух типов описаний? По Селларсу, в нередуцируемости «должного» к тому, что «есть» («ought» to «is»). Но «должное», как и всякий императив, по самой своей сути явление социальное, истоки и природу которого над­лежит искать в социальной жизни общества. В определенной мере Селларс признает это. Фундаментальные принципы челове­ческого общежития, определяющие «правильное» и «должное», «неправильное» и «недолжное», представляют собой естественное порождение наиболее общих интенций сообщества людей по отно­шению к поведению ее членов.

Таким образом, по Селларсу, отличительная особенность лич­ности состоит в ее интенциональности, а интенциональность прояв­ляется в следовании правилам и регулятивам сообщества. В сущности, Селларс склоняется к кантонскому императивному пони­манию личности как существа, подчиняющегося определенным правилам и нормам общества, способного делать выбор и нести за него ответственность. Но в отличие от кантовского дуализма физикализм требует монизма. Вся «загвоздка» для физикалиста состоит в том, чтобы редуцировать моральное к физическому.

Моральность, конечно, является существенным признаком человека, но это не единственный его признак. Человеческая самодеятельная сущность включает в себя множество других признаков — сознательное и целеполагающее отношение к при­родной и социальной реальности, производство новых идей, созда­ние образа самого себя при помощи различных форм культуры и т. д. Эта сфера столь велика, многообразна и значительна, что вопрос о редуцируемое™ следует обсуждать и по отношению к ней, а не только по отношению к категории «должного».

Короче говоря, позиция Селларса, как, впрочем, и других редукционистов, непоследовательна. С одной стороны, в соответ­ствии с монистической установкой физикализма,он считает воз­можным предположить, что категория интенциональности ка­ким-то образом будет объяснена в физикалистских терминах и в будущей научно-материалистической картине мира с единой системой отсчета «научное изображение человека окажется изо­бражением сложной физической системы» ²⁷. С другой стороны, он признает, что при нынешнем понимании физического объясне­ние личности только в физических терминах нереалистично. Такая непоследовательность, как нетрудно видеть, относится не к част­ным положениям физикализма, не к деталям аргументации, а к фундаментальному методологическому принципу — принципу всеохватывающей редукции. Признание нередуцируемости лич­ности подрывает всю платформу физикализма.

Позиция «присоединения», а не «включения» категории лич­ности в физикалистскую картину мира свидетельствует об ано-мальности физикалистского монизма. Перед физикализмом постоянно возникает альтернатива: либо признать, что личности являются сложными физическими телами, все проявления которых можно объяснить редукционистски, базируясь на принципе физи­ческого детерминизма, либо согласиться, что им присущи свобода, ответственность, интенциональность, творческая самодеятельность. Если последнее признается, то тогда следует констатировать, что традиционная философия, пользующаяся менталистскими категориями, отнюдь не исчерпала своих возможностей.

Однако «научные материалисты» категорически отказываются от признания заслуг и достоинств наработанных в истории фило­софии форм рефлексии о человеке (последние отождествляются со спекуляцией и отметаются). Они предпочитают искать выход на пути изощренной и софистичной аналитической деятельности. Многие из них видят выход в разработке аргументации в пользу правомерности физикализма без редукционизма, в разведении онтологического тезиса и принципа детерминизма и принципа редукционизма. Доказывается, что детерминизм совместим с отри­цанием возможности редукции уровней высшего порядка к уров­ням низшего порядка и т. д. Последней позиции, как правило, придерживаются представители эмерджентистского материа­лизма, допускающие эмердженцию феноменов высшего порядка, для объяснения которых недостаточно средств, которыми распола­гает физика. Согласно Дж. Хеллману и Ф. Томпсону, «физика-листский материализм», как они называют свою позицию, может включать в себя и физикалистский онтологический принцип («все есть физическое») и оставаться верным принципу физического детерминизма («все имеет физические детерминанты») и вместе с тем необязательно придерживаться принципа жесткого редук­ционизма ²⁸. В их рассуждениях есть своя логика и аргументация, однако суть физикализма состоит в том, что ментальное, личност­ное суть физическое, но это отрицается, тогда ставится под сомнение и онтологический тезис физикализма и «жесткий» физи­ческий детерминизм.

Как уже говорилось выше, долгое время дискуссии «научных материалистов» вокруг проблем сознания, личности велись в рам­ках аналитической философии, в специфическом для нее узко­проблемном, логико-семантическом ключе. В 70-х годах к пред­ложенным в рамках этой философии решениям начинают обра­щаться философы, работающие в иных стилевых традициях, в том числе рассматривающие философию как систематическую, целост­ную мировоззренческую дисциплину о человеке, его природном и социальном окружении. Показательна в этом отношении концеп­ция английского философа Эдгара Уилсона, представленная в объемном труде «Ментальное как физическое» . Специалист в области социальной философии Уилсон усматривает в теории тождества, в особенности в том ее варианте, который представ­лен Дж. Дж. Смартом и Д. Армстронгом (так называемый «материализм центральных состояний»), убедительное и логически корректное решение проблемы сознания, которое может быть принято как корневая модель целостной метафизики физикализма. Хотя исходная идея развиваемой им метафизики физикализма взята у аналитиков, в целом он скептически относится к их методологии, полагая, что для обоснования физикализма необхо­димо привлечение научных данных, которые подтверждают физи­калистскую точку зрения, прежде всего данных нейрофизиологии, теории информации, кибернетики, системных исследований и т. д. Уилсон убежден, что обращение к фактуальной стороне современ­ной науки дает возможность преодолеть ту половинчатость в отно­шении категории личности, которая характерна для многих «научных материалистов», в том числе для Селларса, и создать физикалистско-объективистскую модель личности.

Физикалистско-объективистскую модель личности можно рас­сматривать как дальнейшее развитие гипотетико-объективистской способности науки к постулированию объяснительных сущностей. Постулаты поведенческой психологии о существовании гипотетических событий внутри человеческого организма — своего рода «черного ящика» — представляют собой опосредующее звено между наблюдаемыми феноменами исходных стимулов и конечных реакций. Они также совпадают с процессами, которые исследуются нейрофизиологией в центральной нервной системе и одновременно с референциями интроспективных отчетов самого индивида о его опыте сознания. Отождествляя процессы, происходящие в цен­тральной нервной системе индивида, с референтами отчета инди­вида о своих состояниях, мы получаем возможность бихевио­ристского измерения эгоцентрической интроспекции индивида, а бихевиористская модель превращается в нейрофизиологическую модель, которая поддается описанию на интерсубъективном языке физики.

Такие понятия, как «цепь», «интенция», «мотивация», «па­мять», «выбор» и др. уже сейчас, считает Уилсон, без потери объяснительной силы могут быть интерпретированы в терминах открытых физических систем, способных к самоорганизации и саморегуляции. «Физикалистско-объективистская модель челове­ческой личности, — пишет он, — является моделью биофизической системы, которой присущ чрезвычайно высокий уровень система­тической интеграции и организации и внутри которой такие соотносящиеся понятия, как „система», „равновесие», „саморегу­ляция», выполняют такую же понятийную и объяснительную роль, которую в ортодоксально-анимистической модели выполняет само­стоятельный „дух»» ³⁰. Следующая задача состоит в том, чтобы, исходя из физикалистской модели, объяснить не только «менталь­ные» характеристики личности, но и ее моральный опыт, нормы и идеалы.

Человеческое бытие и человеческое общество являются про­дуктами биологической эволюции, и моральные феномены — регу-лятивы, императивы, нормы — возникли и существуют в есте­ственной форме жизни. Какими бы ни были социальные феномены природный фактор является определяющим. Основанием для нату­ралистического подхода является также возможность, открыв­шаяся в результате обоснования тезиса о тождестве духовного и телесного, распространения нейрофизиологического подхода на моральные оценки. Оценивать — значит испытывать оценивающие процессы в высших формах нервной деятельности.

Уилсон предполагает снять как традиционное противопостав­ление «сущего» и «должного», так и противопоставление науки и морали. Научное объяснение, с его точки зрения, делает излиш­ним моральное. Например, отказ солдата лезть на высоту может быть объяснен в терминах трусости. Физикализм дает объяснение в терминах дисфункции. Сенсорная моторная дисфункция, про­явившаяся в отказе, могла быть обусловлена шоком от контузии при артиллерийском огне или какими-либо другими причинами физического порядка. Когда эти причины выявляются, моральное ценностное суждение становится не просто ложным, а бесполезным и излишним.

ДЕТЕРМИНИЗМ, СВОБОДА И МОРАЛЬНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Онтологический тезис «все есть физическое» и редукционист-ская методология необходимо связаны и предполагают физический детерминизм. Речь идет о физическом детерминизме как метафизи­ческом принципе. Последний играет цементирующую роль в физи­калистской парадигме, без него она рассыпается, теряет целостность. Вместе же с детерминизмом возникают старые голо­воломные проблемы о свободе и детерминизме, детерминизме и моральной ответственности и т. д.

Обычно, говорит Уилсон, вопрос о свободе воли формулиро­вался следующим образом: «могу ли я вообще делать то, что я хочу, или поступать иначе, чем я поступаю?» Его следует формулировать иначе: «Существуют какие-нибудь исключения из правила, что мои желания являются следствиями, постоянно находящимися в единстве и необходимой связи с событиями, которые не являются моими желаниями?»³¹.

В соответствии с этими двумя формулировками следует раз­личать два аспекта каузального механизма. Первый — это общие диспозиции человека, обусловленные его генетической наслед­ственностью, опытом его жизни и т. п., которые детерминируют структуру физической системы человека в данный момент. Второй аспект — зависимость функционирования той или иной структуры в том или ином конкретном случае от ее состояния в данный момент; реакции одного и того же человека в различное время могут быть столь же неодинаковыми, как и реакции людей.

Итак, по Уилсону, свобода воли — это термин, изобретенный философами для обозначения поведения людей, каузальный меха­низм которого был неизвестен; он стал приоткрываться только благодаря научным открытиям нашей эпохи.

Если отрицать у человека свободную волю, то тем самым отрицается и его моральная ответственность за действия; подры­вается не только идея морального порицания поступков, но и идея морального воздаяния в случае достойного поведения. Как же решает эту проблему Уилсон? Принятие тезиса о тождестве духовного и телесного, утверждает он, дает все основания для вывода, что «все поведение (человека.—Н. Ю.), включая его сознательно ориентированное поведение, каузально детермини­ровано и в этом смысле неизбежно. Из этого вытекает очевидное следствие, что физический детерминизм делает моральное осуж­дение и наказание неразумными и несправедливыми» ³² Это очень сильное утверждение. Посмотрим, каковы доводы в его пользу.

Уилсон различает два смысла термина «моральная ответствен­ность» — атрибутивный и оценочный. Отвергается только первый, атрибутивный смысл, т. е. рассматривание моральной ответствен­ности как атрибута личности, которая, сознательно ориентируясь на принятые нормы, совершает одни поступки, в то время как вольна была делать другие.

Часто говорят, что аморальный поступок был совершен вопреки истинному «Я» человека или что кто-то был «вне себя», когда совершал преступление. В рамках традиционной модели человека («ортодоксально-анимистической», в терминологии Уилсона) задача обычно сводилась к тому, чтобы выделить «свободную волю» или «самость» индивида из всех возможных детерминант и именно ее подвергнуть моральному порицанию или правовому наказанию. Физикалистская модель меняет акценты. В ее рамках сосредоточивается внимание именно на детерминантах, вызвавших проступок или преступление, и проступки рассматриваются как следствие относительно локализованных дисфункций, аномалии могут быть не только генетического (анатомического, физиологи­ческого) свойства, но и социального порядка (связаны с воспи­танием, обстоятельствами жизни и т. д.). «Но независимо от того, коренятся ли причины отклоняющегося от норм поведения индивида в его субсистеме (внутренних психологических и других отношениях), или в его супрасистеме (интерперсональных, ком­мунальных, социальных),или (что наиболее вероятно) в комбина­ции того и другого, не существует никаких оснований для включения неприродных, трансэмпирических сущностей или транс­цендентальных критериев…» ³³

Отвергая атрибутивный смысл моральной ответственности, физический детерминист, говорит Уилсон, сохраняет другой его смысл — оценочный, толкуя его с позиции этического натура­лизма. Проступки, вызванные социальной некомпетентностью или плохим приспособлением, могут подразумевать ответственность в смысле непосредственной причины, самодетерминации и т. д. • Иначе говоря, в физикалистской модели существующие в обществе моральные оценки не элиминируются, «изменяется только система объяснительных понятий» ³⁴. Сохраняются и такие понятия, как «осмотрительность», «цель», «выбор», «самоинициатива», «целе­направленная деятельность». Все они сформировались в процессе естественно складывающихся социальных отношений.

Гарантируя «сохранность» целей, норм и моральных регуля-тивов, Уилсон одновременно предполагает, что сдвиг к физика­листской модели личности будет небезразличен для личности и ее поведения. Если признается, что все факторы, определяющие человеческое поведение, в принципе доступны научному иссле­дованию, то тогда признается и то, что они доступны контролю и целенаправленному изменению. Именно эта мысль является фоном его рассуждений о преимуществах физикалистской объяс­нительной модели. Вот почему Уилсон принимает введенный социологами термин «социальная инженерия», придав ему, правда, биологический оттенок. «Социальную инженерную дея­тельность» он считает необходимым понимать через призму био­логических нужд человека, как деятельность, направленную на изменение поведения людей путем воздействия на социальные детерминанты с целью всемерного приближения их к естественным природным детерминантам.

ФИЗИКАЛИЗМ И ЮРИСПРУДЕНЦИЯ

Идеологический и практически-прикладной замысел физика­листской концепции Уилсона наиболее явно выражен в его трактовке проблем, относящихся к криминалистике и юриспруден­ции. Суть его состоит в том, что сдвиг от традиционной «анимисти­ческой» модели личности к физикалистской модели уже сейчас настоятельно требует пересмотра представлений, лежащих в основе деятельности правовых институтов — правовых законов, правовых определений и уголовных наказаний. Действующая ныне система правовых законов и наказаний, пишет Уилсон, основывается на устаревшей модели личности; деятельность полицейского, следователя, судьи отделена от деятельности уче­ных, занимающихся проблемой человека.

Среди всех прочих мер, направленных на внедрение научного взгляда на человека и человеческие действия, Уилсон считает необходимым рассмотрение преступления по аналогии с физиче­ским нездоровьем. Подобно тому как на болезнь сейчас смотрят как на результат патологических физических процессов, преступ­ление тоже должно расцениваться как нарушение естественных социальных процессов и принятых в обществе норм. При таком понимании традиционные понятия «вины» и «наказания» должны быть элиминированы. Любая болезнь должна быть диагносциро-вана и подвергнута лечению. И ученый — будь то врач или научно ориентированный судья — должен заботиться о лечении болезней и искоренении их причин, а не об установлении «вины», «справедливости», «наказания» и т. п. Соответственно суды нужны только для установления фактов, действительно ли обороняю­щиеся подвергались преступному акту. Вопросы о диспозициях преступников должны быть изъяты из компетенции судов.

Отождествление преступления с болезнью в последние годы довольно часто проводится в западной медико-биологической, психологической и психиатрической литературе. Сам Уилсон не разделяет чисто биологизаторского подхода. Его точка зрения скорее социобиологическая, нежели биологическая, хотя баланс и пропорции между социальным и биологическим у него не всегда выдерживаются. Причины, порождающие преступление, могут корениться не только в отклонениях физического и психического механизма человека от нормы, но и в социальном окружении. Ими могут быть плохое воспитание, предрассудки и дискрими­нация, неравные возможности, равнодушие, несправедливое рас­пределение богатства и собственности, произвол со стороны властей и многое другое.

Для того чтобы избежать биологицистского смысла, заключен­ного во взгляде на преступление как на болезнь, Уилсон пред­лагает использовать вместо термина «преступление» более рас­плывчатую категорию «неполадки» (disorder). Главные причины антисоциального поведения людей чаще всего коренятся в непо­ладках их адаптационного механизма, который складывается из сложного взаимодействия биологических и социальных факто­ров. Отсюда делается принципиальный для Уилсона вывод о том, что обществу требуется не изощренная репрессивная система по отношению к тем, кто нарушает его законы, а институты и учреждения, занимающиеся помощью человеку, в частности терапевтической помощью в лечении адаптационных механизмов.

Итог рассуждений Уилсона таков: современное научное знание содержит в себе мощный фундамент для создания гуманизма нового типа; задача состоит в том, чтобы выявить и реализовать этот фундамент для создания новой метафизики, мировоззрения, включающего в себя новый образ человека. Традиционный гума­низм не имел и не мог иметь такого фундамента; основанный на религиозно-идеалистических идеях, он создал иллюзорный образ человека. Цепляясь за этот образ, его защитники обвиняют физикализм в том, что эта философия, представляя человека как простой физический механизм, подрывает основание морали и человеческих отношений, принижает, умаляет и обедняет создан­ный человеком образ самого себя. Уилсон считает такие упреки неосновательными. Предлагаемое в рамках физикалистской мо­дели отношение к преступлению с позиции социальной гигиены, говорит он, является более гуманным и более справедливым. Принятие физикалистско-объективистского взгляда на личность не только в состоянии изменить лежащие в основе юриспруденции принципы, но и может способствовать «взаимопониманию людей, сделает их более терпимыми и добрыми друг к другу» ³⁵.

Подытоживая наш краткий анализ физикалистской мета­физики и «физикалистско-объективистского» образа человека, которые, по мысли Уилсона, должны лечь в основу нового «науч­ного гуманизма», следует признать, что цели, которые поставил перед собой Уилсон, оказались нереализованными.

Конечно, вряд ли можно оспаривать, что традиционная кон­цепция личности, предполагающая наличие в человеке неподдаю­щегося рациональному объяснению начала, во многом устарела. Современная наука действительно вскрыла новые пласты, дающие возможность объективно оценивать многие человеческие проявле­ния. Есть разумные основания в пользу требования посмотреть в свете современного знания о роли генетических и адаптацион­ных механизмов на понятия ответственности, вины, наказания, так же как и в пользу вывода о возможности в ряде случаев исправления асоциального поведения человека при помощи ле­чения генетических болезней, совершенствования адаптационного механизма и т. п. (Тот факт, что большинство лиц, совершающих тяжкие телесные преступления, имеют биологические и психиче­ские дефекты, заставляет нас с вниманием отнестись к послед­нему выводу.)

И все же концепцию личности, предложенную Уилсоном, нельзя признать убедительной. И не только в силу ее явно буржуазно-реформистского идеологического настроя, технократического упо­вания на «социальную инженерию» и «социальную гигиену». Главные ее дефекты — теоретического порядка. Дело в том, что все ее построения возводятся на ряде посылок, которые прини­маются за научные, но в действительности не являются таковыми.

Поскольку вопрос о научности посылок в физикалистских течениях, претендующих на научность, является решающим, кратко остановимся на нем.

Из приведенного анализа можно видеть, что различные версии физикализма — это философские, а не естественнонаучные кон­цепции. Будучи философскими, они вместе с тем предлагаются как предположительно научные теории. Если отбросить частности и разноречия в толковании, то научность здесь понимается примерно в следующем смысле: а) в смысле ориентации на тенденции развития научного знания, б) в смысле тщательности логико-семантического анализа используемых понятий и высказы­ваний, в) в смысле абсолютной самокритики аналитической дея­тельности, что предполагает свободу от априорных допущений, метафизических предпосылок, идеологической предвзятости и т. п.

Убедительность предложенных физикалистами решений проблемы человека зависит прежде всего от убедительности реше­ния фундаментальной проблемы — об отношении духовного и телесного. Именно на ней, являющейся одной из сторон основного вопроса философии, возводится все здание физикализма (в том числе и социально-философские построения) и от ее решения зависит его прочность.

Мы уже показали, что заявка физикалистов на то, что предло­женная ими интерпретация духовного и телесного в духе монизма и строгого детерминизма совпадает с тенденциями развития науки, является завышенной. Все, о чем свидетельствует прогресс эмпи­рического знания относительно связи духовного и телесного, это о корреляции телесных и духовных процессов. Иначе говоря, о том, что сознание есть свойство высокоорганизованной материи, есть функция мозга, свойство личности с помощью языка и идеальных форм воссоздавать в мышлении окружающую действи­тельность и саму себя. Поэтому в свете тенденций развития науки предложенные физикалистами тезисы о тождестве ментального и физического, об элиминации ментального следует рассматривать не как научные, а только как спекулятивно-философские гипотезы. Несомненно, что развитие конкретно-научного знания и в дальней­шем будет «лить воду на мельницу материализма» в том смысле, что будет расширяться и углубляться наше знание о материаль­ных основаниях психической и сознательной деятельности. Но как бы ни росло это знание, оно в принципе не может достигнуть такого уровня, при котором язык и идеальное содержание со­знания — культура в ее широком смысле — будут редуцированы к физическому и описаны на языке физики. Осознание того, что язык и культура являются качественно особыми видами реальности, в которых действуют свои, отличные от физического мира закономерности, подрывает всю платформу физикализма.

Не доказав тождество духовного и телесного, физикалисты не смогли доказать физический монизм и детерминизм. А без этого они не смогли получить теоретическое основание для элиминации «личностного», «самости», «свободы воли».

Отмечая неудачу физикалистов в обосновании научности те­зиса о тождестве (а также об элиминации), следует тем не менее отметить важность проведенной ими, прежде всего «научными материалистами», аналитической деятельности. Логический и семантический анализ понятий «духовное», «телесное», «лич­ность», «тождество», «интенциональность» и высказываний, содер­жащих эти термины, высветил множество новых трудных проблем, относящихся к корректному рассуждению о сознании и человеке, и в этом отношении оказался плодотворным для дальнейшей дискуссии по этой проблеме. Ценным является то, что представи­тели этого течения западной мысли стремятся осмыслить новые философские проблемы, встающие в процессе углубления науч­ного знания о материальных основах психики, мышления и позна­ния.

Однако эта рационалистическая интенция постоянно подры­вается ложными исходными посылками. Физикалистская пара­дигма построена на онтологических, гносеологических и методоло­гических установках, которые включают в себя изрядную долю априоризма и спекулятивности. Во-первых, онтологическая установка «все есть физическое» построена на ограниченном (прежде всего куайновском) толковании онтологии: онтология ставится в зависимость от веры в ту или иную теорию, которая принимается как бесспорная. Соответственно реальность отожде­ствляется с реальностью физики или языком, на котором физика описывает действительность. Абсолютизация языкового каркаса физической теории оставляет за границами обсуждения внешний, «метафизический» вопрос об отношении самого языкового каркаса к реальности. А между тем он является принципиально важным. Во-вторых, физикалистская онтологическая установка построена на абсолютизации определенного культурологически односторон­него образа науки, т. е. на отождествлении всей науки с одной дисциплиной — физикой. Этот образ науки создан в результате гипертрофирования важной стороны научного знания — фунда­ментального статуса физики в системе наук, но тем не менее только одной стороны объективно-научного отражения реальности. Последнее включает в себя массу других средств, в том числе наработанных в гуманитарных сферах культуры.

Не являются научными и гносеологические установки физи­кализма о принципиальной несовместимости языка науки и обы­денного языка (включая язык традиционной философии) и об абсолютном превосходстве языка науки. Было показано, что в описании многообразных качественно различных проявлений реальности — человека, сознания, личности, так же как культуротворческой и социотворческой деятельности человека,— язык философии является более богатым, гибким, разносторонним и в целом более адекватным.

Никак нельзя признать научной и редукционистскую методо­логию физикализма. Не случайно, что редукционизм является наиболее спорной гипотезой «научного материализма».

Методы и процедуры редукции занимают важное место в арсенале средств научного исследования. Но даже в его пони­мании как научной исследовательской процедуры редукционизм является только одной стороной органически связанной системы научных исследований, и любая редукционистская программа, сколь бы успешно она ни осуществлялась, не может считаться завершенной, если не показано, как из редукта может быть полу­чено редуцируемое содержание ³⁶.

Разумеется, что физикалисты не могут представить никаких доказательств возможности деривации сознания из физической материи (это было бы чистой утопией). Они придают ограниченно толкуемому методу редукции всеобще универсальный метафизи­ческий смысл, неправомерно распространяют его на объяснение качественно различных уровней реальности. Короче говоря, физи-калистический редукционизм построен на отрицании объективного процесса порождения низшими формами ее высших форм.

Наконец, следует сказать еще об одном методологическом пороке физикализма — эмпиризме. На первый взгляд такой упрек по отношению к одному из постпозитивистских течений, каким является физикализм, неправомерен. Известно, что постпозити­визм возник в процессе критики эмпирико-верификационистских догм неопозитивизма (вспомним опровержение «догм эмпиризма» У. О. Куайном, критику «мифа данного» У. Селларсом). И тем не менее методология эмпиризма оказалась живучей в этом направлении. И это не случайно. Сохранив верность многим, если не большинству, общемировоззренческим принципам неопози­тивизма и продолжая работать в рамках аналитического стиля мышления, физикалисты должны с неизбежностью тяготеть и к эмпирической методологии, которая скрепляла здание неопози­тивистской философии. Однако эта методология проявляется здесь на другом уровне и в другой форме.

Борясь с декартовским дуализмом двух субстанций, они сами остаются в рамках эмпирической традиции мысли, поскольку всякое утверждение о существовании сознания ими мыслится как утверждение некоторого «ментального вещества» (stuff) — приватного, субъективного, но эмпирически фиксируемого. Наив­ному эмпирически ориентированному дуализму физикалисты про­тивопоставляют лингвистически софистичный, но тем не менее эмпирически ориентированный монизм. Они остаются слепы к концепциям сознания, разработанным в иных философских традициях, в частности в немецкой классической философии (Лейбниц, Кант, Гегель), где сделаны попытки выявления социально-культурной природы сознания. Не говоря уже о том, что они по большей части игнорируют марксистскую философию, в которой дана диалектическая концепция сознания и человека.

Эмпирическая методология сопряжена с односторонним, одно­уровневым, однолинейным изображением объекта, она всякий раз оказывается бессильной перед лицом объекта-процесса. Для познания такого объекта она превращает его в статичное явление, но при этом пропадает его качественная специфика, объект распадается на несоединимые между собой части.

А между тем бытие человека едино. Телесное и духовное, сознательное и бессознательное, биологически унаследованное и социально детерминированное, культурно-нормативное и творче­ски свободное, интенциональное и ценностно-полагающее перепле­тены в нем в единый сплав. И этот сплав существует не в статике, а в динамике. Строго говоря, общую картину уникальной деятель-ностной системы — личности — рисует вся совокупность природ­ных, социальных, культурологических дисциплин, включая литера­туру и искусство. Но при этом каждая дисциплина и область культуры изображают человека под своим особым углом зрения и на своем языке. Специфика философии состоит в том, что она стремится (в идеале) нарисовать такой образ мира и человека, который был бы адекватен данной культуре. Теоретико-рефлек­сивный диалектический метод философии, дающий ей возможность осуществлять коммуникативную роль в культуре, в принципе является тем средством, с помощью которого достигается такой образ. Поэтому попытки заставить философию имитировать оправдавшие себя в тех или иных областях знания и культуры методы и языки — будь то физика или поэзия — чреваты не просто устранением философии с ее поля деятельности, но потерей культурой ее интегративных функций.

1 См.: Feigl H. The «mental» and the «physical». — In: Minnesota studies in the philosophy of science. Minneapolis, 1956, vol. 1.

² Философы этого направления предпочитают термин «физикализм» терминам «материализм», «реализм» и др., как правило, по двум причинам: во-первых, суть материализма они видят в том, чтобы объяснить сознание в терминах физики, имеющей фундаментальный категориальный статус, и, во-вторых, по­тому, что в физике вопрос о конечной природе материального субстрата — массе-энергии — остается открытым.

³ По мнению Дж. Марголиса, достижение идеала «Единой науки» является главной побудительной причиной всех современных материалистических изы­сканий. «Вполне возможно, — говорит он, — что злонамеренные интересы, на­правленные на подрыв, скажем, идей бессмертия и святости души, направ­ляют философские намерения материализма; но, если это и так, они являются только побочными выгодами. Именно видение единства науки или, лучше, видение единства мира (отразить которое стремится наука) — единой, всеохва­тывающей концептуальной системы, адекватной всему интеллигибельному рас­суждению, — является стимулом для всех нас. То, что достижения физических наук будут расцениваться как занимающие центральную роль в формулирова­нии и апробации такого видения, — предрешенный вывод» (Margolis J. Persons and minds: The prospects of nonreductive materialism. Dordrecht etc., 1978, p. 33).

⁴ «Научный материалист» М. Бунге, например, утверждает, что философия должна пользоваться не ее традиционным языком, «путаным» и «неопределен­ным», а «точным» и «богатым» языком логики и математики, поэтому он «дисквалифицирует» диалектику «как стоящего партнера материализма в силу ее расплывчатости, неточности и метафоричности» (Bunge М. Scientific mate- rialism. Dordrecht; Boston, 1981, p. 18).

⁵ Нам представляется, что «научный материализм», «физикализм» с большим основанием можно квалифицировать как постпозитивизм, нежели критический рационализм, возникший в процессе обсуждения и «опровержения» философии К. Поппера.

⁶ Хант М. Механизм мышления — что это? — Америка, 1983, № 320, с. 14.

⁷ В обзорной статье «Душевная болезнь и уголовная ответственность» С. Ген-дин констатирует, что современная психиатрическая литература переполнена утверждениями о детерминизме, что психиатры верят в абсолютный детерми­низм и у них есть тенденция объявить понятия «свободы воли» и «ответ­ственности» псевдопонятиями. См.: Gendin S. Insanity and criminal responsibi­lity. — Amer. Philos. Quart., 1973, vol. 10, N 2.

⁸ Carnap R. Psychology in physical language. — In: Logical positivism. N. Y., 1959, p. 168.

⁹ См.: Schlick М. Positivism and realism. — Ibid., p. 84.

¹⁰ Ibid., p. 107. 11 Ibid., p. 84.

¹² Carnap R. Psychology in physical language, p. 165.

¹³ См.: Schiick М. What is the aim of ethics? — In: Logical positivism; Neurath 0. Sociology and physicalism. — Ibid.

¹⁴ Wilkes K. Physicalism. L., 1978, p. 2.

¹⁵ Ibid.

^le Smart J. J. C. A physicalist account of psychology. — The British J. for the Philos. of Sci., 1979, vol. 30, N 4, p. 403.

¹⁷ Ibid.

¹⁸ Ibid., p. 404.

¹⁹ Feigl H. The «Mental» and the «Physical».

²⁰ См.: Smart 1. J. С. Sensations and brain processes. — In: Modern materialism:

Readings on mind-body identity. N. Y.; Chicago, 1969.

²¹ См.: Armstrong D. М. A materialist theory of mind. L., 1968.

²² См : Feyerabend P. Materialism and the mind body problem. — Rev. of Metaphys., 1963, N 17.

²³ См.: Rorty R. Mind-body identity, privacy and categories. — In: Modern Mate­rialism. . .

²⁴ См.: Rorty R. Contemporary philosophy of mind. — Synthese, 1982, vol. 53, N 2, p. 344.

²⁵ Ibid.

²⁶ См.: Sellars W. Science, perception and reality. L.; N. Y., 1963, p. 40.

²⁷ Ibid., p. 25.

²⁸ Дж. Хеллман и Ф. Томпсон отмечают, что в последнее время среди материали­стически настроенных философов появилось растущее осознание того, что редукционизм — «неразумное сильное требование». Сомнения возникли в связи с функциональными объяснениями в науках высшего уровня, таких, как психо­логия. лингвистика, социальные теории. Они явственно прозвучали в работах X. Патнэма, Дж. Федора и др. См.: Hellman 1., Thompson F. W. Physicalism:

ontology, determination and reduction. — J. of Philos., 1975, vol. 72, N 16, p. 552.

²⁹ См.: Wllson E. The mental as physical. L., 1979.

³⁰ Ibid., p. 33. ³² Ibid., p. 244. ³⁴ Ibid., p. 282.

³¹ Ibid., p. 247. ³³ Ibid., p. 279. ³⁵ Ibid., p. 285.

³⁶ «Любая редукция, — пишет по этому поводу В. H. Садовский, — предполагает наличие противоположно направленного процесса—выведения (деривации), и лишь их единство представляет собой относительно самостоятельный метод научного исследования — метод сведения—выведения (редукции—дерива­ции) . . . Без реализации такой противоположной процедуры у нас нет гарантии, что предложенный способ сведения (выведения) имеет объективное содержание» (Садовский В. H. Модели научного знания и их философские интерпретации. — Вопр. философии, 1983, № 6, с. 46).

Текст взят из книги: Буржуазная философская антропология ХХ века М., Наука, 1986 стр 133-159