Мотивационная природа мифа
Е.А.Селиванова
Черкасский национальный университет имени Богдана Хмельницкого, Украина
Одной из актуальных проблем современной теории номинации является исследование мотивационных механизмов, проявляющихся на вербальном уровне в структурно-семантических связях между производными и производящими единицами языковой системы, а на когнитивном уровне служащих средством языковой репрезентации концептуальных реляций синергетической системы этносознания. Анализ мотивации номинативных единиц обусловливает частичную экспликацию этой системы, выявление психических процессов, опосредующих связь языкового и концептуального, процедур использования, обработки и переработки информации, полученной чувственно-эмпирическим путем, внутренней мыслительной рефлексией при взаимодействии с бессознательными процессами. Язык как «наилучшее окно в знание» подвергается наблюдению и предлагает «неплохую возможность проанализировать знание» [20, 109]. Е.С.Кубрякова подчеркивает: «Многочисленные эксперименты специалистов по когнитивной психологии доказали, что структуры сознания существуют, что хранятся они в упорядоченном виде, что они разнообразны по своему типу, сложности и соотнесенности опыта как с языковыми, так и с образными единицами» [7, 30].
В разработанной нами в монографии «Когнитивная ономасиология» [13] концепции мотивации мы руководствовались юнговской схемой психофункционального континуума сознания, организованного на основе взаимодействия пяти познавательных функций: ощущений, чувствований, мышления, интуиции и трансценденции [19]. Последнюю функцию, отвечающую за формирование символов из материала бессознательного и процесс индивидуации, К.Г.Юнг нередко рассматривал как вспомогательную, сложную, опосредованную иными функциями.
Мотивация квалифицируется нами как сквозная лингвопсихоментальная операция формирования ономасиологической структуры путем выбора мотиватора (-ов) из структуры знаний об обозначаемом в сложной и нелинейной цепи связей различных познавательных функций Структура знаний об обозначаемом в нашей концепции представлена упрощенной схемой ментально-психонетического комплекса (МПК), учитывающей взаимодействие означенных пяти функций сознания с бессознательными процессами. Пропозициональное ядро МПК в вербализуемом фрагменте мышления непосредственно коррелирует с частично вербализованным ассоциативно-терминальным компонентом мышления, представленном метафоризованными знаками иных концептов; модусом как показателем оценки, образами, ощущениями, чувствованиями и архетипами коллективного бессознательного.
МПК представляет собой образец тотальных моделей, «охватывающих одновременно множество самых разных аспектов анализируемого предмета», и служащих «продуктом объемного мышления», включающего «и компоненты фонового мышления и процедуры соотношения фигуративного и фонового мышления с невидимым» [2, 103-104]. Трансцендентное, интуитивное, чувственное непосредственно не эксплицированы в языке, с трудом подвергаются наблюдению и описанию, не имея устойчивых кодовых обозначений, однако при установлении мотивации необходимо указывать на корреляцию с данными функциями. В зависимости от статуса избранного мотивационной базой и далее мотиватором фрагмента МПК мы разграничили пропозитивно-диктумный, ассоциативно-терминальный, модусный и смешанный типы мотивации.
Апробация концепции на материале различных номинативных и лексических классов ряда славянских и германских языков, осуществленная нами и представителями нашей научной школы, продемонстрировала действенность и высокую объяснительную силу данной методики анализа и установленной типологии мотивационных процессов. Однако исследования некоторых классов номинативных единиц, в частности, названий растений, животных, фразеологизмов и паремий обусловили необходимость введения и обоснования дополнительного параметра классификации мотивационных механизмов – рациональности / иррациональности используемой при номинации информации. Данный параметр позволил разграничить рациональный и мифологемный типы мотивации.
Целью нашего исследования стало обоснование семиотического механизма мифологемной мотивации, обусловливающей фиксацию в ономасиологической структуре наименований особого типа иррациональной, неверифицируемой информации, которая безоговорочно принимается на веру представителями этнического сообщества и формирует относительно стабильные структуры в этносознании, представленные мифами.
Понимание мифа, мифологического сознания в системе гуманитарного знания не является однозначным, что обусловлено прежде всего различными методологическими позициями исследователей и сменой доминирующих эпистем, характерных для соответствующего времени. Дискуссионность проблемы и неопределенность вариантов ее решения отражены в высказывании русского философа А.Ф.Лосева, который со свойственной ему парадоксальностью трактовал миф «не как вымысел, не как фантастику, не как религию, не как науку, не как искусство», подчеркивая, что «миф есть миф» [9, 181].
Мифологическое мышление также рассматривается учеными неоднозначно: с одной стороны, оно трактуется как «первая стадия в развитии языка и мышления, продолжением которой была стадия рационалистического сознания» [6, 87];с другой стороны, мифологическое мышление квалифицируют как «вневременную составляющую мышления homo sapiens, возможную на разных этапах исторического развития человечества, в том числе и в современности» [15, 311]. Второе определение более реалистично, хотя нельзя не согласиться с тем, что зарождение мифа происходило еще в первобытной мифологической культуре, которой были присущи образность, фетишизация ощущений, чувственная эмоциональность, синестетичность, отсутствие критического взгляда на действительность, синтетизм, абсолютизация «возможных миров» фантазии и воображения.
Свойства этой культуры послужили основой для формирования феноменального по своим признакам иррационального пласта этносознания, который стал мощным регулятором процесса этнической и культурной идентификации. В таком понимании миф является результатом трансляции от поколения к поколению некоторой культурно значимой информации, некритически воспринятой этносом и объединяющей фиктивные, устоявшиеся в сознании идеи, безоговорочно принятые на веру сообществом и не требующие доказательств или опровержения. Вера способна противостоять любым рациональным фактам, замещать и подменять их, в результате чего иррациональное может становиться практически единственным продуцентом оценок и норм существования и поведения человека и общества.
Свойствами мифа, по мнению ученых, считаются прежде всего «аксиоматичность и неверифицируемость», с чем связывают «упрощенное видение реальности, упрощенно-каузальное толкование событий» [17, 135-136]. На наш взгляд, миф далеко не всегда событийно упрощен, ибо некоторые мифы требуют значительного расширения детерминирующих факторов ситуации (к примеру, приметы-регламентации, ритуалы избавления от порчи, устранения влияния нечистой силы и т. п.). Упрощенной обычно является логика перехода от факта к мифологическому объяснению, не требующая дополнительной работы мышления, а ограниченная простым связыванием событий.
Иррациональность мифа не отождествима с неистинностью, так как он не подлежит проверке и не может быть опровергнут или доказан. Миф является настолько истинным, насколько его принимают на веру, и настолько неистинным, насколько никто не может подтвердить или опровергнуть его истинность. Некоторые исследователи политических мифов даже называют его не обязательно вымыслом, а чаще всего полуправдой или полуложью [21, 30]. Мифологический пласт этносознания динамичен: миф способен разрушиться, исчезнуть, когда он перестает быть объектом веры; может быть заменен другим, возрожден и создан заново как новый миф.
Признаками мифа также являются мощная трансляторная способность, относительная информационная стабильность, форматирование по принципу «антецедент – консеквент», где антецедентом служит мифологическое толкование, а консеквентом – объясняемое событие. При этом миф не имеет глубинной логики, избавляет мир от противоречий, «отменяет сложность человеческих поступков, придает им ессенциальную простоту, устраняет всякую диалектику» [1, 270]. Миф отличается гипертрофированностью восприятия мира, но не переходит границы театральной условности, ибо тогда он становится произведением искусства, как его трактуют некоторые исследователи, приписывая ему одухотворенную или персонифицированную форму [3, 43]. В таком понимании миф не обладает иррациональностью по причине его логической структурации, внутренней непротиворечивости. В.А.Маслова устанавливает рационалистическую природу мифа-произведения на основе критерия доверия, считая доверие к такому мифу условностью, игрой [10, 80], т.е. его восприятие подобно восприятию возможных миров художественной литературы, произведений искусства, имеющему условно-доверительный характер.
Миф может вытесняться рациональным и, наоборот, вытеснять рациональное в зависимости от внешних и внутренних факторов. Внешними стимулами обращения к мифу могут быть критические моменты в жизни человека и общества: нестабильность общественно-политической жизни, кризисное состояние экономики, личная незащищенность и неопределенность и т. п. Мифом человек и общество прикрывают собственную беспомощность, оправдывают свои действия, успокаивают свою совесть. Одним из внутренних факторов, обеспечивающим обращение к мифам, является психологический феномен «двоемыслия» как способность человека не только придерживаться одновременно двух взаимоисключающих суждений, но и верить в них обоих, устраняя тем самым дискомфорт своего психологического состояния [2, 99]. Двоемыслие базируется на интеграции сознательного и бессознательного, так как человек должен избавиться от чувства вины за осознанную ложь, а факты использовать либо как подтверждение одного из суждений, либо в случае неудобства фактов неосознанно забывать о них. Именно так осуществляется использование мифа: он извлекается из сознания, когда человек неосознанно отвергает все противоречащие мифу факты.
Культурным фактором обращения к мифам являются традиции предков, когда человек, не отдавая себе отчет в этом, надеется на вознаграждение благосостоянием, семейным счастьем, хорошим урожаем и т.п. Кроме того, мифы заполняют мировоззренческие лакуны: то, что невозможно объяснить, получает объяснение мифом, дополняя наивную или научную картины мира. Это означает, что мифы совместимы с научным видением. Не случайно, А.А.Потебня квалифицировал миф в широком значении как «мировосприятие своего времени, своего рода научную систему» [11, 505], так как «научная истина заслуживает доверия только как мера возможности человека сегодняшнего дня описать модель Вселенной в соответствии с уровнем развития его цивилизации» [4, 5].
Процесс формирования мифа рассматривается нами исходя из структуры МПК как перенесение результатов взаимодействия трансцендентного компонента с чувствами и эмоциями, архетипами коллективного бессознательного в сферу мышления. К.Г.Юнг считал мифы «проявлениями предсознательной души, спонтанными высказываниями о событиях в бессознательной психике, но в любом случае не аллегориями физических процессов» [18, 89]. В сфере мышления миф получает вербальное выражение и фиксируется в устойчивой структуре суждения, не имеющей рациональной природы, но воспринимаемой как рациональная на основе языковой символизации, ибо «только символ есть точная и выточенная идея, несмотря на наличие иррациональных глубин сущности и благодаря им» [9, 152]. Таким способом язык закрепляет миф в мифологемах – языковых носителях мифов. Тем самым миф «предшествует языку как неоформленное движение мысли, совпадает с ним, определяя план его содержания, и порождается языком» [15, 391].
В структуре МПК мифологемы могут проецироваться на пропозициональное ядро, ассоциативно-терминальный и модусный компоненты. Миф пропозициональной природы соответствует мыслительному аналогу ситуации, центром которой является предикат, а его коррелятами – термы (актанты и сирконстанты). Иррациональность мифа в данном случае не противоречит относительной истинности пропозиции, хотя в понимании Б.Рассела, транспонировавшего данный термин в логическую семантику, пропозиция должна отражать логику событий в реальном мире. Современная эпистемология лингвистики не требует столь категоричного отождествления пропозиции с реальной ситуацией. Так, основоположник когнитивної семантики американский лингвист Дж.Лакофф рассматривает пропозициональные структуры как разновидность идеализированных когнитивных моделей, «ментальные сущности, в которых не используются механизмы воображения» [8, 177]. При этом исследователь предостерегает против «объективистского привкуса» пропозициональных структур: хотя они и содержат реально существующие отношения, они являются результатом интериоризации мира человеком, т.е. «когда человек осознает свой опыт, проецируя на него пропозициональные модели, он накладывает на мир объективистскую структуру» [8, 177].
Объективность и истинность пропозиции относительна, так как она служит прежде всего субъективированным мыслительным аналогом события, оцениваемого человеком или этническим сообществом в соответствии с их картиной мира. Пропозиция мифологической природы в целом непротиворечива, вербализована знаками в прямых значениях, хотя и констатирует неверифицируемое суждение. Так, вера в лечебные и магические свойства растений, восходящая к древним, еще языческим обрядам славян, когда существовал культ растений, зафиксировалась в пропозициональных суждениях, послуживших мотивирующей базой наименований. К примеру, название растения чертополох мотивировано пропозицией «им окуривают хлев, чтобы уберечь животных от нечистой силы». Первые мотиваторы народных названий растений сон-трава, разрыв-трава принадлежат мифологическим суждениям о том, что сон-траву нужно класть под подушку, что приснится, то и сбудется, а разрыв-травой разрывают любой металл, в том числе замки подземелий, охраняемые нечистой силой. Фитоним любисток связан с верой в его способность привораживать любовь. Примечательно, что рациональное нередко существует на фоне мифа и, наоборот, миф каузально формируется на основе рациональных признаков и действий человека.
Ряд зоонимов также имеет в основе мотивации миф-пропозицию. Поверьем обусловлено использование мотиваторов словосочетания доить козу в орнитониме козодой: ночью эта птица будто бы высасывает молоко коз. С народными приметами связано наименование иволги, мотивированное словом влажный (др.рус. вологий), так как птица считается предвестником дождя (ср. укр. диал. вільга, цвіль, вольга). Орнитоним буревестник также основывается на народном поверье о том, что птица предвещает бурю. Иногда миф, рассматриваемый как мотивирующая база зоонима, порождается народной псевдоэтимологией. Так, название журавль является общеславянским, производным от индоевропейской основы *gero – «кричать, издавать звуки». Восточнославянские народы создали мифологические представления о связи названия с мотиватором журиться. В некоторых диалектах весной птицу называют веселик, используя антонимичный мотиватор, исходящий из поверья о том, что, когда журавли прилетают, нельзя употреблять их настоящее наименование, а только противоположное, чтобы не печалиться целый год и отогнать от себя беду.
Мифологические сценарии примет и суеверий, трансформированные содержательно, зафиксированы во фразеологическом фонде русского языка: выносить сор из избы – «1. Разглашать ссоры, дрязги, происходящие между близкими людьми; 2. Разглашать где-либо или кому-либо то, что касается узкого круга лиц и чего не должны знать другие» [16, 95]. Известно, что мусор во многих культурах считается табу, потому непристойным было выносить его из избы, как и разглашать то, что происходит в семье; мусор обычно сжигали в печи, так как им можно было наслать на кого-нибудь беду.
Немало фразем мотивированы уже разрушенным в этносознании мифом, утратившим свою регуляторную функцию в обществе, который воспринимается как давний ритуал или обычай: перемывать косточки – «Сплетничать, судачить, злословить о ком-либо. По суеверным представлениям некоторых славянских народов всякий нераскаявшийся грешник, если над ним тяготеет проклятие, после смерти выходит из могилы обычно в виде упыря, вампира, оборотня, вурдалака и губит людей, высасывая у них кровь. Так продолжается до тех пор, пока останки покойника через несколько лет после захоронения не будут выкопаны, а сохранившиеся кости промыты чистой водой или вином и вновь погребены» [16, 316]. Существует и метафорическая версия происхождения данного фразеологизма, обусловленная отсутствием подтверждений о наличии обряда вторичного захоронения у древних славян [5, 231]. В таком случае нельзя говорить о мифологемной основе мотивации данного фразеологического словосочетания.
Мифологемная основа мотивации номинативных единиц преимущественно сосуществует с мотиватором ассоциативно-терминальной природы. Это объясняется тем, что миф часто обрастает образными наслоениями, скрываясь за метафорическими обозначениями своей событийной канвы. Сущность данной разновидности мифологемной мотивации состоит в использовании знаков одного культурного кода или концепта для обозначения иных. Так, фразема ни пуха, ни пера употребляется как пожелание успеха в делах и базируется на мифологеме, возникшей в среде охотников, о возможности сглазить добычу при прямом пожелании и потому приведшей к формированию эвфемизма. Нередко мифологемы существуют на фоне онтологических метафор. К примеру, жизнь человека, его судьба аналогизируются с дорогой, путем. Удачливая жизнь ассоциируется с прямой, ровной, широкой, открытой дорогой, которую следует прокладывать, пробивать. Негативно воспринимаются русским этносом отклонения от пути, препятствия, пересечения дороги кошкой, зайцем, перекресток, который по народным приметам и поверьям приносит неудачу и связан с нечистой силой, что нашло отражение в ряде русских фразеологизмов: сбивать с пути – «Воздействуя каким-либо образом, побуждать изменить поведение в плохую сторону, толкать на что-либо плохое» [16, 408]; стоять поперек дороги; стоять на пути – «мешать, быть препятствием» [16, 460] (ср. беспутный, непутевый).
Стереотипизация в русском этносознании характеристик животных, вербализованная во фраземах-сравнениях, также имеет мифологемную основу. Использование таких сравнений в антропном коде культуры для обозначения человеческих качеств, поведения опосредовано вторичной метафоризацией: первоначально животным приписываются человеческие признаки, что безоговорочно принимается на веру этническим сообществом, а затем этими признаками наделяется человек: трусливый, как заяц; храбрый, как лев; злой, как змея; хвастливый, как павлин; упрямый, как баран; глупый, как курица и т.п. Данный процесс служит мифологемной базой для создания фразеологизмов: заячья душа – «1. Трусливый, робкий человек» [16, 151]; ворона в павлиньих перьях – «Человек, тщетно пытающийся казаться боле важным, значительным, чем он есть на самом деле» [16, 79]; змея подколодная – «Злобный коварный, опасный человек» [16, 174] и т. п.
Мифологемы часто являются рефлексом оценки этносом животных, их деления на высших и низших, чистых и нечистых. В таком случае внимание номинаторов фокусируется на модусном компоненте структуры знаний об обозначаемом, коррелирующем с чувствами, ощущениями и архетипами коллективного бессознательного. Так, в русском этносознании зафиксирована оценочная градация животных, корни которой следует искать в глубинном символическом пласте культуры. К примеру, курица у славян оценивалась негативно; ее мясо на Пасху даже не святили в церкви, так как она считалась порождением дьявола, символом женского начала (ср. Курица – не птица, баба – не человек). Негативная оценка собаки, в основе которой лежит архетип чужого, зверя, обусловливает мифологемную мотивацию просторечных лексем собачиться, присобачить, а также фразеологизмов со сниженной, грубой экспрессивностью собаке (псу) под хвост; пес меня возьми; пес его знает и т. п.
Мифологемы модусного типа определяют создание номинативных единиц с компонентом пространственной ориентации и их аксиологическую переинтерпретацию [14, 167-182]. В основе оценки пространственных векторов лежат представления человека о земле как будничном, лишенном романтики, и небе как недостижимом, высоком, непознанном; а также религиозное мировоззрение, ритуалы и обряды правостороннего преимущества, движения живых существ вперед и прямо и т. д. Позитивная оценка векторов вперед, вверх, правый, прямо определяет мифологемную мотивацию фразеологизмов птица высокого полета; быть на высоте; высокой пробы; вырасти в глазах; на переднем крае; идти вперед; правое дело; правая рука; говорить прямо. Негатив русского этносознания отражен в пространственных векторах назад, вниз, левый, кривой, боковой, круговой и обеспечивает семантику фразем скатиться вниз (в пропасть); как в воду опущенный; низко падать; низкие мысли; на заднем плане; давать задний ход; левые деньги; встать с левой ноги; смотреть косо; вылезти боком. Фразеологизмы с компонентом кругового движения служат для обозначения иррациональности мышления, поведения человека, слабости, боли, даже сумасшествия, тяжелого положения: заколдованный круг; голова идет кругом; голова кружится; кружить голову, – что обусловлено мифологическими представлениями о действиях нечистой силы, колдунов (к примеру, наличие на полях закруток, заломов, вихрей расценивалось как плохой знак, как присутствие нечистой силы).
Обоснование и исследование мифологемной мотивации на материале номинативных единиц русского языка позволяет проследить не только соотношение рационального и иррационального в этносознании, но и выявить роль одного из мощнейших возможных миров в установлении норм и ценностей, культурных предпочтений этнического сообщества, в организации общественной жизни и регулировании разнообразных дискурсивных практик народа.
Литература
1. Барт Р. Мифологии. – М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1996.
2. Бахтияров О.Г. Деконцентрация. – К.: Ника-Центр, 2004.
3. Гуревич П.С. Мифология наших дней // Свободная мысль. – 1992. – № 11.
4. Зварич І. Міф у генезі художнього мислення. – Чернівці: Золоті литаври, 2002.
5. Івченко А. Українська народна фразеологія: ономасіологія, ареали, етимологія. – Харків: ФОЛІО, 1999.
6. Кацнельсон С.Д. К вопросу о стадиальности в учении Потебни // Изв. АН СССР. – 1948. – Т. 7. – № 1.
7. Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. – М.: Институт языкознания РАН, 1997.
8. Лакофф Дж. Когнитивное моделирование // Язык и интеллект / Под ред. В.В. Петрова. Пер с англ. В.И. Герасимова и В.П. Нерознака. – М.: Прогресс, 1996.
9. Лосев А.Ф. Философия имени. – М.: Изд-во Московского университета, 1990.
10. Маслова В.А. Введение в лингвокультурологию. – М.: Наследие, 1997.
11. Потебня А.А. Из записок по теории словесности: (Поэзия и проза. Тропы и фигуры. Мышление поэтическое и мифическое). – Харьков, 1905.
12. Потебня А.А. Слово и миф. – М.: Правда, 1989.
13. Селиванова Е.А. Когнитивная ономасиология. – К.: Фитосоциоцентр, 2000.
14. Селіванова О.О. Нариси з української фразеології (психокогнітивний та етнокультурний аспекти). – К.-Черкаси: БРАМА, 2004.
15. Топорков А.Л. Теория мифа в русской филологической науке ХІХ века. – М.: ИНДРИК, 1997.
16. Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А.И.Молоткова. – М.: Русский язык, 1986.
17. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. – М.: Гнозис, 2004.
18. Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов. – К.: Гос. библиотека Украины для юношества, 1996а.
19. Юнг К.Г. Психологические типы. – М.: Университетская книга, 1996б.
20. Chafe W.I. Repeated Verbalization as Evidence for the Organization of Knowledge // Preprints of the Plenary session Papers XIV International Congress of Linguists. – Berlin, 1987.
21. Geis M.I. The Language of Politics. – N.Y.: Springer-Verlag, 1987.
Mythological signs of Russian ethnic consciousness in the nominative language subsystem
O.O.Selivanova
The article is devoted the investigation of such special designation type of words and idioms as mythological. This type is characterized by the choice of formative stems from such fragment of ethnic consciousness, which is unfoundedly taken on trust, that is a myth in the narrow meaning of this term. A myth units not removing superstitions, popular belief, signs, etc. A myth is irrational, axiomatic, unfounded cognitive structure, which has powerful ability of translation by next people generations, informative stability, absence of depth of sense, ability of disappearance and production of new myths and others like that. Mythological motivation is appropriated to the signs of cultural codes of animals and plants, and also idioms and proverbs of Russian and can have propositional, associative-metaphorical and value statuses.
Поделитесь с Вашими друзьями:
|
