Комаров М.С. Новейшие тенденции развития позитивистско-натуралистической социологии // Новейшие тенденции в современной немарксистской социологии: материалы к XI Всемирному Социологическому Конгрессу. Ч.1. Изменения теоретико-методологических подходов. М.: АН СССР, 1986. С. 25-63.
НОВЕЙШИЕ ТЕНДЕНЦИИ
РАЗВИТИЯ ПОЗИТИВИСТСКО-НАТУРАЛИСТИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ
В идейно-теоретических спорах и дискуссиях, которыми так богата западная социология двух последних десятилетий, нередко высказывается мнение, что позитивизм давно умер, утратив какое-либо воздействие на общественную мысль (12; 25). Для подобных утверждений существуют определенные, хотя и недостаточно веские, основания, ибо термин «позитивизм» действительно не часто употребляется в современной западной литературе, в отличие от литературы 30-40-х годов, когда позитивистско-натуралистичес-кая социология (Дж. Ландберг, С. Додд, Р. Бейн и др.) пользовалась большим влиянием.
Разразившийся в 6О-70-е годы кризис западной социологии в сознании многих буржуазных ученых ассоциировался, в первую очередь, с недостатками позитивистской модели знания. Резкая и сокрушительная критика позитивизма, развенчание его претензий на научность и объективность, на создание точной и строгой системы социологического знания подорвали его авторитет и привели к тому, что «быть позитивистом» стало не модным. Однако не успели еще утихнуть споры, как позитивизм вновь появился на социологической арене, теперь уже в новом одеянии, но все с той же самой вечной идеей «научного метода», модифицированного с учетом ошибок прошлого и новейших достижений в естествознании.
Причины реабилитации позитивизма заключаются не только в свойственных западной социологии со дня ее основания ориентации на методологию естествознания, но главным образом в социально-экономических и политических условиях функционирования социального знания в капиталистическом обществе. Позитивистски ориентированная методология социального знания как никакая другая обеспечивает буржуазное государство «надежной информацией» и «научной экспертизой» по самым злободневным и жизненно важным вопросам. Усиление прикладной функции социального знания — одна из характерных черт современной западной социологии, обусловленная повышением роли науки во всех областях общественной жизни. Развитие технологической функции социального знания, воплощенной в социальной инженерии, способной быть идеологической и практической основой мелкого реформаторства, стабилизирующего современное капиталистическое общество, — это давняя мечта позитивистов, которая теперь, как кажется никогда ранее, близка к своей реализации. Расширение прикладных исследований, которые в США, например, превратились в быстро растущий сектор экономики, как раз и составило социально-экономическую базу для усиления позитивистских тенденций в 70-е годы. Позитивизм вновь занимает доминирующее положение в буржуазной социологии, но в то же время продолжает оставаться источником внутренних напряжений и конфликтов, подрывающих фундамент социальной науки.
Критический анализ позитивистско-натуралистической социологии с позиций марксистской методологии должен учитывать ряд особенностей этого направления социологии, связанных со своеобразием его идейно-теоретических функций. Необходимо учитывать те рациональные моменты, которые могут содержаться в различных концепциях позитивистско-натуралистической ориентации, поскольку этот тип социального познания, в большей мере, чем какой-либо другой, стремится реализовать методологию естественных наук, доказавшую свою огромную эффективность при изучении природного мира. Поэтому при анализе позитивистских концепций перед марксистами всякий раз встает задача вычленения в них рационального зерна, связанного с постановкой и конкретным решением проблемы использования различных познавательных приемов естествознания (например, различных приемов математизации и дедуктивной систематизации некоторых моделей социальных процессов и т.п.) или конкретных естественно-научных данных о биологических основах поведения людей и т.д. Известное указание В.И. Ленина о необходимости в процессе критики буржуазных философских и социологических течений «усвоить себе и переработать те завоевания», которые делают западные ученые, целиком и полностью относится к социологическому позитивизму. Но при этом необходимо учитывать идеологическое содержание данной концепции, ее апологетические функции и «уметь вести свою линию и бороться со всей линией враждебных нам сил и классов» (1, с. 364).
1. Позитивистски-натуралистическая социология: Общая характеристика
Определение предмета и исследовательской специфики позитивистско-натуралистической социологии (далее — ПНС) представляет определенные трудности, несмотря на то что эта традиция — одна из самых устойчивых в западном обществознании. С одной стороны, многочисленные критики этого течения слишком широко и произвольно толкуют позитивизм и натурализм, отождествляя их с любой формой использования естественнонаучной методологии. В таком случае трудно провести грань между ПНС и другими социологическими концепциями, вроде символического интеракционизма, отдельные представители которого нередко обращаются к логико-методологическим приемам, называемым позитивистскими, в цепях систематизации получаемых данных. С другой стороны, приверженцы ПНС чрезвычайно узко толкуют ее предмет и методы, жестко ограничивают свое понимание социологической теории, считая адекватной ее формой математический язык. Кроме того, значительные трудности возникают при выявлении позитивистского характера ряда концепций, занимающих промежуточное положение.
Наглядный тому пример — известная и все еще достаточно влиятельная концепция структурного функционализма. Т. Парсонса. Для сторонников Франкфуртской школы, давних критиков и противников позитивизма структурный функционализм — типичный образец ПНС или, как они ее именуют, «эмпирико-аналитической социологии», выражающей и инструментально-технократический «познавательный интерес» (37, с. 27). Сам же Т. Парсонс, будучи теоретиком широкого масштаба, обращается к изучению многих социально-философских проблем, далеко выходящих за рамки позитивистской эмпирической традиции. Он не без оснований считает себя противником ПНС и часто критикует ее методологию и исследовательскую практику. Пример с Т. Парсонсом показателен в том смысле, что многие буржуазные социологи отрицают свою причастность к позитивизму на основе очень узкого его толкования и отнюдь не расценивают как «позитивистское» использование натуралистической методологии, как это имеет место у того же Т. Парсонса, широко применявшего системно-структурный подход и аналогию между биологической и социальной эволюцией.
Следствием такого узкого понимания понятия «позитивизм» является то, что многие исследователи, специализирующиеся в области социологической теории, избегают его, пользуясь тем обозначением различных концепций, которым их именуют сами их сторонники (17; 29; 40; 46; 63), в результате чего может создаться впечатление, что ПНС как самостоятельное течение отсутствует в западной общественной мысли. Такая ситуация может быть объяснена тем фактом, что представители ПНС всегда выступали в роли поборников научного метода и распространение позитивистских идей шло в фарватере пропаганды «научной методологии». Поэтому для многих буржуазных социологов усвоение позитивистских идей ассоциировалось с укреплением позиций научной социологии, а не как очередная победа позитивистской методологии.
К понятию «позитивизм» чаще всего прибегают критики из лагеря противостоящих ПНС концепций, как, например, представители Франкфуртской школы, радикально критической социологии США, феноменологической и экзистенциалистической социологии, этнометодологии и др. В критических выпадах сторонников этих концепций в адрес позитивистской социологии, которую они часто интегрируют слишком широко и произвольно, содержится немало справедливых и точных замечаний, касающихся ее мировоззренческой и гносеологической ограниченности. Однако эта критика имеет и существенные недостатки. Во-первых, противники позитивизма полагают, что использование естественно-научной методологии, пропагандируемой ПНС, неизбежно приводит к антигуманным последствиям — использованию знания для целей манипуляции поведением людей и подавления человеческой свободы (17, с.37; 53, с.235), Игнорируется то обстоятельство, что антигуманный характер социального познания порождается в первую очередь социально-политическим устройством общества, а не исследовательской методологией. Во-вторых, представители антипозитивистских течений исходят из ошибочного противопоставления природного и социального миров. Верно отмечая присущую сторонникам ПНС абсолютизацию возможностей естественнонаучной методологии в социальном познании и связанное с этим отождествление природных и социальных явлений, они со своей стороны не могут раскрыть реальной диалектики природных и социальных закономерностей, преувеличивают уникальность и своеобразие явлений социальной действительности.
Теория и практика современной буржуазной социологии свидетельствует о том, что ПНС, как особое направление общественной мысли, характеризуется следующими чертами. Во-первых, исходным постулатом выступает известный позитивистский тезис о методологическом единстве науки, в соответствии с которым социологии предписывается использовать познавательные каноны развитых естественных наук. Среди них сторонники современного социологического позитивизма на первое место выдвигают логико-методологические средства, подчеркивают необходимость количественного выражения и формализации получаемых в исследовании результатов.
Второй постулат — требование обязательной верификации, опытной проверки полученных данных. Это требование играло доминирующую роль на первом этапе развития позитивистской социологии. Оно и сейчас образует один из важнейших устьев неопозитивистской методологии, но в настоящее время намечается определенная переориентация в сторону признания решающего значения для социологии теоретических форм познания, что в известной степени есть результат воздействия постпозитивистской философии науки.
Третий постулат социологического позитивизма относится к хорошо известному требованию «свободы от ценностей». Социология, по аналогии с естественнонаучными дисциплинами рассматривается как этически нейтральная сфера социальных исследований, стоящая вне классовой и партийной борьбы, ориентирующаяся исключительно только на поиск объективного и беспристрастного знания. Это положение составляет сердцевину позитивистской концепции социального познания. Единственная ценность, которой должен руководствоваться ученый в своей исследовательской практике, — это поиск истины, объективного знания. Нетрудно понять, что эта позиция ведет в конечном счете к апологетике существующего строя, заключает в себе консервативное политическое содержание.
В западной литературе, определяя сущность ПНС, обычно ограничиваются указанием на свойственное ей заимствование методологии естественных наук, игнорируя общественно-практическое и политическое значение принципа «свободы от ценностей». Дело в том, что существует ставшее уже традиционным в США, по меньшей мере с периода после второй мировой войны, разделение социологии на две области — «чистую» (академическую в узком смысле слова) и прикладную, занятую непосредственным выполнением заказов со стороны правительства, частного бизнеса, различных учреждений и т.д. На прикладную социологию принцип «свободы от ценностей» не распространяется, по причине ее тесной связи с решением практических проблем. Позитивисты, подобно представителям других подходов в рамках академической социологии, считают, что получаемое ими знание носит гуманистическое содержание, служит интересам всех социальных групп, не имеет никакого отношения к классовой и идеологической борьбе. Тем не менее, практика свидетельствует о том, что позитивистская социология в любой своей форме выражает либерально—технократическую идеологию, рассматривающую знание в качестве инструмента для проведения социальных реформ и стабилизации существующего строя.
В последние годы усиливается тенденция к преодолению разрыва между академической и прикладной социологией, так как масштабы последней значительно расширились, а получаемые результаты мало способствуют свершению изучаемых проблем.
Для того чтобы более конкретно представить ведущие направления развития современной ПНС, необходимо очертить круг познавательных проблем, из которых они выросли. Представителям ПНС в целом присуще стремление преодолеть кризисные явления на путях дальнейшего усовершенствования и модификации методологических нормативов естествознания, а также адаптации новых познавательных средств, как из новейших областей естествознания, так и из западной философии науки, являющейся идейным источником ПНС. Условно можно выделить три различных, но близко соприкасающихся между собой направления развития социологического позитивизма, сформировавшихся в конце 70-х — начале 80-х годов. Первое из них, самое влиятельное, ставит во главу угла задачу создания эффективных логико-методологических средств для формирования социологической теории. Приверженцы этого подхода (Г. Блейлок, Д. Коэн, Л. Фриз, Д. Уиллер) стремятся преодолеть свойственные буржуазной социологии эмпиризм и описательность, увлечение индуктивно-статистическими методами и наметить новую стратегию социологического исследования, дающую возможность интегрировать огромное число фактических данных вместе с этим создать методологическую основу для синтеза конфликтующих между собой различных концепций (14; 58; 70).
Второе направление в позитивистской социологии (Дж. К. Хоманс, П.Л. Ван ден Берге, У. Уоллес, Н. Петришек) развивается под знаком оживления натуралистических идей. Исходной базой для них послужила бихевиористская психология, а также различные социал-биологизаторские концепции, возникшие под влиянием биологических дисциплин, изучающих поведение животных — этология и социобио-логия. Защитники натуралистического подхода настаивают на необходимости включения социологии в разряд биологических дисциплин, стремятся рассматривать деятельность человека точно так же, как и поведение любого другого живого существа, с точки зрения его природной, биологической детерминации, что, по их убеждению, должно способствовать завершению перехода социологии на рельсы естественнонаучной дисциплины и создать условия для полного торжества принципов эмпиризма. Таким образом, сторонники радикально-натуралистического (У. Уоллес, У. Кэттон, Э.Ли, Н. Петришек) подхода видят перспективу преодоления кризисных явлений в западной социологии в переходе от методологического натурализма, образующего центральное ядро позитивистских воззрений, к натурализму онтологическому, который предполагает редукцию социальных явлений к их природной основе (l3; 21; 43; 66).
Третья тенденция в новейшей позитивистской социологии возникает под воздействием англо-американской постпозитивистской философии науки. Это направление соприкасается с первым из двух вышеназванных течений, но в отличие от него сторонники последнего стремятся выработать более мягкие версии позитивистско-нагуралистической методологии, которые могут интегрировать в себе традиционные типы социологического анализа, такие, как структурный функционализм, символический интеракционизм и др. Представители постпозитивистской методологии (Дж. Александер, Дж. Ритцер, Д. Томас, A. Tyдop), так же как и представители других новейших концепций позитивистской социологии, нацеливаются на решение задач, связанных с преодолением теоретического плюрализма и идейного разброда (8, 48, 60,62). Следовательно, все три названных направления новейшей позитивистской социологии объективно выполняют «стабилизационные функции», столь характерные для посткризисного периода развития современной западной социологии (4, с. 121).
Анализ этих ведущих направлений новейшей ПНС приводит к выводу об укреплении ее позиций в западном обществоведении. В немалой степени этому способствовали и социально-политические обстоятельства, из которых следует выделить тенденцию возрастания роли научного знания в управлении общественными процессами. На протяжении 70-х годов во всех промышленно развитых капиталистических странах происходило интенсивное расширение фронта прикладных социальных исследований и активное вовлечение социальных исследований и активное вовлечение социальной науки, в том числе и академической, в процесс государственно-монополистического регулирования. Актуальной стала проблема налаживания» эффективного взаимодействия социальной науки с правительственными органами и политическими институтами капиталистического общества (7; 44; 45; 49). Так, в США во второй половине 70-х годов под эгидой различных правительственных учреждений и научных центров осуществлялось около 30 общенациональных исследовательских программ и проводилось огромное число более мелких прикладных исследований, финансируемых правительством, монополиями, общественными организациями. Все они были нацелены на изучение причин и выработку «научных рекомендаций» по преодолению различных патологических явлений и социальных болезней капиталистической системы. Все это достаточно убедительно говорит о том, что социальная наука в капиталистических странах стала неотъемлемым компонентом государственно-монополистического регулирования общественных процессов, прочно вросла в господствующую политическую надстройку.
Усиление спроса на социальную информацию со стороны буржуазного государства и монополистического капитала создало финансовую основу и благоприятный политический климат для роста и укрепления позиций «позитивистски ориентированной ветви западной социологии, которая всегда специализировалась на получение такого рода информации и подготовке соответствующих исследовательских кадров, хорошо владеющих математическими приемами обработки данных и компьютерной техникой, обеспечивающих точность и надежность результатов, «Дядя Сэм, — отмечает в этой связи американский исследователь Н. Уайли, — всегда благоволил точной количественной социологии, способствуя усилению позитивистского направления (69, с. 72). Неудивительно поэтому, что сторонники позитивистской ориентации занимают ключевые позиции в буржуазной социологии и свой образ науки, построенной по образцу естественных дисциплин и развивающей эффективную социальную технологию, пытаются навязать представителям других школ и направлений как единственно возможный и правильный.
2. Философия науки и эмпирическая социология
Политическая ангажированность позитивистской социологии закономерно толкала ее представителей в условиях кризисной ситуации конца 60-х — начала 70-х годов на путь дальнейшего совершенствования «научной методологии» и использования познавательных средств современного естествознания с целью повышения эффективности исследовательских приемов и усиления практической значимости получаемых результатов. Перестройка всей системы буржуазной эмпирической социологии требовала модификации ряда важнейших теоретико-методологических оснований, обеспечивающих ее нормальное функционирование в предшествующий период. Неадекватность структурно-функциональной теории общества, выразившаяся, в частности, в ее неспособности служить основой интеграции многочисленных эмпирических факторов, привела в конечном счете к усилению разрыва между теоретическими и эмпирическими исследованиями, между микро- и макросоциологией. Главное обвинение, выдвинутое ортодоксальными сторонниками позитивизма и натурализма в социологии против структурного функционализма, заключалось в том, что этот подход недостаточно полно реализует требования «научного метода». Волна критических выступлений против структурного функционализма принесла с собой и. другое открытие: обнаружилось отсутствие необходимых логико-методологических средств для формирования теорией «среднего уровня», которым отводилась важная роль в посредничестве между макротеорией и эмпирическими исследованиями.
Одним из важных последствий этой кризисной ситуации стало усиление дивергенции между умеренно позитивистским течением, представленным концепциями структурного функционализма, и строгим позитивизмом, сторонники которого настаивали на неукоснительном следовании канонам естественных наук, как в теоретической, так и в эмпирической социологии.
В русле позитивистской социологии возникла еще одна значительная тенденция, связанная с традициями индуктивно-статистического исследования, сторонники которой (О. Данкен, Г. Блейлок, Р. Будон и др.) целиком замыкаются в сфере эмпирических исследований, концентрируясь на разработке формально-математических приемов. Представителей этого направления в методологии иногда называют «каузальными теоретиками» (35, с. 215), подчеркивая тот факт, что его сторонники уделяют первостепенное внимание процедуре выведения причинных связей из корреляций и построению формальных математических моделей. С использованием этой методологии в американской социологии был осуществлен ряд крупных исследований в области социальной динамики и социальной структуры (36). Это влиятельное течение позитивистской социологии возникло в ответ на неудовлетворительность теоретических объяснений социальной стратификации в рамках структурного функционализма и целиком порвало с традициями макросоциологического анализа (37). Мы не рассматриваем в данном обзоре подробно методологию «каузального моделирования» по той причине, что она носит специальный математический характер и заслуживает особого анализа.
Существенной чертой идейных исканий буржуазных социологов в 70-е годы стал перенос акцента на разработку особой методологии для формирования социологических теорий, создаваемой под влиянием неопозитивистской философии.
Предпосылки для тесного смыкания неопозитивистской философии с социологической методологией натуралистического типа наметились еще раньше, в период 60-х годов когда ведущие представители первой — К. Гемпель и Э. Нагель — подвергли суровой критике структурно-функциональную концепцию с позиций дедуктивно-помологической модели объяснения. Важную роль в укреплении позиций позитивизма и натурализма в буржуазной социологии сыграла также неопозитивистская критика методов понимающей социологии и герменевтики. Как результат непосредственного влияния неопозитивистской философии на буржуазную социологию формируется особая область методологических, изысканий «философия социологического исследования» (38; 39), концентрирующаяся на логико-методологической проблематике в связи с требованиями «единого научного метода».
Польский исследователь Е. Мокшицкий справедливо, отмечает, что «Логический позитивизм сделал в социологии карьеру в качестве мировоззренческой (Weltanschaunung) доктрины» (38, с. 17). Философия логического эмпиризма, указывает он, «нашла в социологии крайне некритического партнера, который ожидал методологических инструкций и принимал их как обязательную норму безотносительно к намерениям наставника. Кризис в философии науки не внес каких-либо существенных изменений в эти отношения» (40, с. 20-21). Последняя фраза требует некоторого уточнения. Действительно, сформулированные в русле неопозитивистской философии науки методологические рекомендации все еще остаются для многих буржуазных социологов важнейшим путеводителем. Вместе с тем новейшему этапу развития позитивистской методологии присуще стремление отойти от первоначальных попыток их механического переноса в сферу социального познания и выработать самостоятельную методологическую концепцию. Поэтому в развитии методологии конструирования социологической теории, на наш взгляд, необходимо выделить два этапа. На первом (конец 60-х — начало 70-х годов) — имело место копирование и некритическое заимствование методологических рекомендаций философии логического позитивизма, что нашло свое выражение в возникновении особого направления внутри буржуазной социологии, получившего название методологии «конструирования теорий» (Г. Зеттерберг, Н. Маллинз, П. Рейнольдс, Дж. Хейдж, Т. Барр и др.). Второй этап, начавшейся во второй половине 70-х годов и продолжающийся поныне, отмечен тенденцией пересмотра и уточнения прежних канонов формирования теории, поскольку первоначальная стратегия «конструирования теорий», во-первых, оказалась малоэффективной, а во-вторых, она представляла собой упрощенную и вульгаризированную интерпретацию неопозитивистской теории науки. За основу на этом этапе принимается более либерализированная версия неопозитивистской философии, характеризующаяся отходом от «стандартной», как ее теперь именуют, концепции науки. Во второй период заметно проявляется стремление буржуазных методологов к самостоятельному и критическому усвоению идей западной философии науки.
Прежде чем выяснить особенности указанных двух этапов, необходимо отметить их принципиально общие моменты, выражающие существо неопозитивистской методологии конструирования теорий. Первый заключается в специфическом понимании методологии социального познания. Ее область искусственно ограничивается анализом только формально-логических приемов построения теории при полном игнорировании философско-гносеологических вопросов социального познания, относящихся к природе изучаемых явлений, специфике их закономерностей, взаимоотношению субъектов и объектов познания и др. Вторая отличительная черта уточняет и конкретизирует первую: отождествляя «научную теорию» с гипогетико-дедуктивной системой знания1, ее сторонники отрицают познавательную ценность традиционного социологического анализа, расценивая в качестве «псевдотеории» труды классиков буржуазной социологии (не отрицая, однако, возможности присутствия в них отдельных эвристически полезных гипотез), а также многие современные социологические концепции. Впервые с пропагандой этой «жесткой» модели социологической теории выступили Г. Зеттерберг и Дж. К. Хоманс около двух десятилетий назад, но она и поныне определяет сущность позитивистского подхода к построению теории, хотя ряд ее положений истолковывается теперь в несколько отличной манере. Если Хоманс и Заттерберг настаивали на обязательной эмпирической верификации и one-рационализации теоретических терминов и законов, то в работах последних лет дается более корректная интерпретация теоретического знания, подчеркивается его качественное отличие от уровня наблюдения и несводимость теоретического к эмпирическому.
На первом этапе развития методологии конструирования социологической теории в центре внимания находились общие вопросы адаптации гипотетико-дедуктивной теории и дедуктивно- помологического объяснения к социологическому познанию. В работах ведущих представителей этого направления использование этих познавательных приемов объяснялось требованием сопричастности социологии «научному методу», а также актуальностью задачи систематизации эмпирических данных. При этом сплошь и рядом буржуазные методологи игнорировали семантические и логические требования гипотетико-дедуктивной модели развития науки, что закономерно вело к вульгарному истолкованию процесса формирования теоретического знания2. Однако это не помешало превращению методологии конструирования теорий в значимое направление.
Распространение этой методологии в 70-е годы имело и ряд позитивных следствий. Самое главное из них заключалось в том, что постепенно преодолевался сложившийся десятилетиями стереотип, исследовательской деятельности как описательной и фактографической, чуждой теоретического анализа. Но в целом, пропаганда методологии конструирования теорий в тот период не оправдала возлагаемы» на нее надежд, оказалась неспособной быть действенным средством аккумуляции эмпирических фактов. Подобная работа — систематизация эмпирического материала с помощью аксиоматико-дедуктивного подхода — проводилась лишь в отдельных областях (социология семьи, организаций, преступности) и не принесла желаемых результатов. Попытки построения подобных теорий с помощью математической формализации ограничивались, как правило, созданием мини-теорий, относящихся к мелким и второстепенным проблемам. Стремление же части ученых смягчить и модифицировать жесткие требования дедуктивно-помологической модели объяснения, такое, как, например, принцип симметрии объяснения и предсказания, и приблизить ее к реальной практике социологического теоретизирования, привело к так называемому «программному эклектизму», допускавшему использование любых теоретических суждений лишь бы сконструировать теорию согласно выработанному шаблону, что узаконивало эклектизм и субъективизм в методологии.
Одним словом, аксиоматико-дедуктивный подход к конструированию теорий как в своей «жесткой» форме, так и в «мягкой» не сумел преодолеть разрыва между макротеоретическими и эмпирическими исследованиями, повысить эффективность эмпирической социологии. В числе причин, обусловивших неудачу попыток применения в социологии гипотетико-дедуктивного подхода, в этот период следует отметить искаженное понимание роли теоретических понятий, их обязательную привязанность к эмпирическому уровню и ошибочное понимание структуры теории, как состоящей из эмпирически верифицируемых утверждений. Не решенными оставались также вопросы, касающиеся единого словаря социологической теории, различия между теоретическими и эмпирическими терминами и др. Важную роль в осознании ограниченности неопозитивистской модели знания, на которую ориентировалось методология конструирования теорий, сыграли новые веяния в англо-американской философии науки, связанные о преодолением ограниченности неопозитивистской концепции науки и формированием альтернативных подходов. То новое понимание природы научной теории, которое утверждалось в этих концепциях, среди которых были не только постпозитивистские концепции — Т. Кун, И. Лакатос, С. Тулмин, но и вообще любые постэмпиристские подходы к пониманию теории — Ф. Суппе, М. Бунге, М. Хессе, и другие альтернативы стандартной концепции науки, относилось прежде всего к функции теоретического знания и признанию его определяющей роли в исследовании, а также к положению о невозможности «нейтрального языка наблюдения» и невозможности строгого разделения языка наблюдения и теоретического языка. Что касается тех концепций философии науки, которые стремились реабилитировать метафизику и отводили важную роль в познании мировоззренческим компонентам, то они не были приняты.
Для второго этапа развития методологии конструирования характерны следующие особенности. Во-первых, признание решающей роли в социологическом исследовании теоретического знания и его определенной автономии по отношению к эмпирическому уровню. Во-вторых, стремление учесть своеобразие социологического познания. В-третьих, в качестве главной задачи новой стратегии формирования теоретического знания выдвигается «кумуляция», интеграция и обобщение многочисленных эмпирических данных, которое в различных исследовательских ориентациях имеют различное объяснение. Этот последний момент возвращает методологию конструирования теорий к неопозитивистским критериям науки. Таким образом, постпозитивизм не оказал серьезного влияния на методологию эмпирической социологии, его воздействие было более ощутимым в сфере традиционной социологической теории. Об атом подробнее будет сказано в последнем разделе обзора.
3. Тенденции развития натуралистической социологии
Позитивистская ориентация буржуазной социологии на методологию естественных наук включает в себя также тенденцию натуралистической интерпретации общественных явлений, объяснение их с точки зрения действия природных (биологических, физиологических и пр.) закономерностей.
Последовательно проведенная логика позитивистского мышления с необходимостью приводит к натуралистической трактовке общественной жизни, поэтому правоверные позитивисты в настоящее время выступают с требованием включения социологии в разряд биологических дисциплин. Особенностью воззрения современного социологического натурализма является требование полного исключения из социального исследования допущений о внутренних психических состояниях (мотивах, целях, интересах, потребностях), так как они не относятся к числу объективно наблюдаемых явлений и не могут быть подвергнуты прямой эмпирической проверке. Эти допущения, по мнению радикально настроенных позитивистов, должны быть заменены экспериментально установленными фактами о нейрофизиологических, генетических и других материальных процессах, обусловливающих поведение человека.
Подобные идеи нередко высказываются и видные представители западной биологии, абсолютизируя достижения своей науки и сбиваясь на позиции вульгарно материалистической интерпретации общественных явлений (43, 44, 45). Такого же рода высказывания характерны для представителей этологии и социобиологии, дисциплин, изучающих эволюционно-генетические и физиологические основы социального поведения живых существ (К. Лоренц, Д. Моррис, Э. Уилмон, Д. Береш и др.). В сущности аргументы сторонников радикально-натуралистического подхода часто копируют и воспроизводят многие идеи социобиологизаторского топка на основе новейших открытий биологических наук.
По словам П.Л. Ван ден Берге, одного из самых рьяных сторонников натурализма, слабый прогресс в социологии за последние десятилетия может быть объяснен тем, что ученые абсолютизировали уникальность человека и его культуры, игнорировали роль биологических данных в поведении. Преодоление отставания, социологии от развития естественных наук возможно, по его мнению, только тогда, когда социологи откажутся от распространенного дюркгеймовского тезиса о несводимости социального к биологическому, и начнут активно включать в свои теории данные современной биологии о «природе человека».
Редукционизм — основополагающий пункт программы радикального натурализма. Его применимость в социологии сторонники этого течения оправдывают ссылками на естественные дисциплины, где, как известно, часто используется прием сведения явлений одной области к другой, более фундаментальной. Но при таком подходе совершенно утрачивается специфика социальных явлений, снимается вопрос о специфических чертах человеческой деятельности по сравнению с поведением животных. Для того чтобы обойти эту трудность, сторонники натуралистического подхода заявляют о взаимодополнительности социологии и биологии. Фактически же подобное утверждение сводит на нет автономию социальной науки, ибо в качестве предмета ее объявляется изучение социального взаимодействия между организмами.
Первыми пропагандистами редукционистского подхода в современной западной социологии явились представители бихевиоризма, точнее, теории социального обмена. Созданная американским социологом Дж. К. Хомансом, эта концепция опиралась на ряд основополагающих допущений бихевиористской психологии Б.Ф. Скиннера и претендовала на то, чтобы раскрыть природу социального взаимодействия и механизмы функционирования субинституционапьного уровня социальной реальности. Хоманс предполагал, что на этом уровне держится все здание общественной организации- макросоциальные структуры, институты и т.п. Бихевиористская социология, воскрешая индивидуалистическую, номиналистическую традицию буржуазной социологии, тем не менее не смогла ее реализовать, ибо акцент на изучение поведения индивида, или, точнее, элементарных форм поведения, шел в разрез с основополагающей линией макросоциологического анализа, подчеркивающего решающую роль социальной структуры и социальных институтов. Как сторонники микро-, так и тем более максроориентации в бихевиористской социологии вынуждены были явно или неявно апеллировать к основополагающим понятиям социологического анализа — ролям, статусам, институтам и др. Попытка их достаточно последовательной и строгой интерпретации в терминах бихевиористской психологии оказалась не более чем лингвистической фикцией. Психологические категории не имеют конкретного социального содержания, являются слишком общими и абстрактными. Эта сторона бихевиористской методологии явно проявилась в концепции социального обмена Хоманса. Его теория, претендуя на создание универсальной объяснительной схемы, соответствующей канонам дедуктивно—номологической модели, формально доказывает возможность ее практической реализации, но эта победа достигается дорогой ценой — путем утраты специфического социологического видения социальных явлений и в конечном счете ставит под сомнение существование социологии как автономной дисциплины. Поэтому многолетняя пропаганда Хомансом концепции социального обмена в качестве универсальной объяснительной теории, способной интегрировать различные исследовательские ориентации, находит незначительное число сторонников, хотя его концепция и признана как одна из «парадигм» академической социологии.
Эволюция бихеовиористской социологии на протяжении полутора десятилетий ее существования продемонстрировала ее «внутреннюю противоречивость и неспособность установить переходные мостики от микросоциальных процессов к макросоциальным явлениям. В итоге многие бихевиористские исследования все более утрачивают социологическую ориентацию, растворяясь в широком потоке социально-психологических ориентации (48; 46; 49).
Бихевиористская социология, пропагандируя редукционистский подход к объяснению социальных явлений, объективно способствовала распространению более радикальных форм натуралистической методологии. Представители биосоциальных концепций, углубляя редукционистский. подход к социальным явлениям, настаивают на решающей роли в поведении человека природно-биологических факторов. Они критикуют социальный бихевиоризм не только за его уступки «ментализму», но и за абсолютизацию роли ближайших причин, обусловливающих поведение — среды и научения — в ущерб причинам» конечным, к которым относится еволюционно-генетическая детерминация различных форм социального поведения (71). Эта критика интересна в первую очередь тем, что ставит под сомнение всю систему бихевиористской социальной науки, обвиняя ее представителей в одностороннем и искаженном толковании поведения. Одним из первых с обвинениями бихевиоризма в абсолютизации влияния среды на поведение и в пренебрежении к генетическим его основам выступил основатель современной этологии К. Лоренц, посвятивший этой теме специальную работу (33). В ней он стремится доказать, что основные» положения бихевиористской психологии, изучающей поведение животных в искусственных, экспериментальных условиях, исходят из преувеличенной оценки научения и возможностей манипуляции поведением. Наблюдение над поведением животных в естественных условиях (на чем специализируется этология) свидетельствует о решающей роли эволюционно-генетических факторов, программирующих поведение живых существ.
Критические нападки на бихевиоризм еще более усилились с возникновением социобиологии, которая последовательно распространяет эволюционный подход к объяснению всех форм социального поведения животных, в том числе и человека. Соглашаясь с центральной идеей бихевиоризма о том, что поведение и сознание имеют материальную основу и доступны экспериментальному изучению, лидер социобиологии Э. Уилсон считает ошибочным основное допущение этой концепции о равной возможности в научении различных видов живых существ. С точки зрения социобиологии «существует множество самых различных типов научения, которые не подчиняются никаким общим законам, за исключением, вероятно, закона эволюции посредством естественного отбора. Каждое живое существо «предуготовлено» научиться определенным стимулам, отгорожено от влияния других и нейтрально по отношению к каким-либо еще» (71, с. 65). Открытия этологов и социобиологов (не будем забывать о том, что представители этих дисциплин со своей стороны склонны преувеличивать значение генетической детерминации) нанесли тяжелый удар по бихевиористской психологии, на положения которой ориентировались многие социальные науки.
Итак, с точки зрения социобиологии, исходные допущения бихевиоризма о механизмах формирования поведения представляются неверными, искажающими реальную картину. Однако ситуация оказалась не столь уж безнадежной, особенно для умеренных бихевиорисгов, которые, в отличие от Скиннера, не проводят прямых параллелей между поведением животных и человека, а настаивают на необходимости учета специфически человеческих психологических факторов. Как признают сами биологи, вариабельность поведения и возможности научения увеличиваются по мере движения вверх по эволюционной лестнице и соответственно ослабевает влияние генетического контроля. В силу этого обстоятельства умеренные бихевиористы настаивают на необходимости разработки для изучения поведения человека особой методологии.
Острога споров между бихевиористами и социобиологами несколько сглаживается на фоне того обстоятельства, что ни одна из этих концепций не способна правильно решить дилемму взаимоотношений среды и наследственности в смысле их обоюдного воздействия на поведение человека и других живых существ. Каждая из полемизирующих сторон впадает в крайность: социобиологи абсолютизируют роль наследственности, а бихевиористы — влияние среды и научения. Однако конечный результат этих споров явился довольно ощутимым — был поколеблен авторитет бихевиористской психологии, а вместе с .ней и тех социологических концепций, которые на них базировались.
Но не нужно забывать о существовании определенной преемственности между бихевиористскими и биосоциологическими концепциями. Она заключается в том, что оба эти натуралистические направления ставят во главу угла решение вопроса о природе человека как неизменной и вне исторической сущности, содержание которой определяется психобиологическими компонентами. С точки зрения бихевиористов, поведение человека направляется известным утилитаристским принципом — стремлением к получению максимальных благ («наград») и минимизации негативных санкций. Это представление о человеческой природе, согласно Хомансу, объясняет все многообразие человеческих отношений, а Скиннер считает, что рациональная манипуляция «наградами» и «наказаниями» позволяет создать идеальное общественное устройство, в котором преодолевается субъективизм и волюнтаризм человеческих желаний.
По мнению социобиологов, представления бихевиористов о человеческой природе ошибочно, так как они абсолютизируют пластичность человеческого поведения, которое в действительности находится под контролем особых физиологических процессов, выработанных в процессе длительной эволюции и приспособления человека к условиям природной среды. Нетрудно заметить, что социобиологи еще больше натурализуют представление о человеческой природе, так как роль социальной среды фактически отрицается в пользу решающего воздействия генетических факторов. «Человеческая природа», заявляет Э. Уилсон, есть «мешанина специальных поведенческих реакций», сформировавшихся несколько миллионов лет в условиях приспособления нашего далекого предка к специфическому, давно исчезнувшему миру охотников, собирателей ледникового периода» (71, с. 196). Он дает чисто натуралистическое определение природы человека, элементы которого образуют «правила научения, эмоциональные подкрепления и гормональные обратные связи, управляющие поведением человека по одним каналам в противоположность другим» (71, с. 19б). Основные формы человеческой общественной практики и важнейшие социальные институты — семья и родственные отношения, религия, склонность к интимным межличностным отношениям и другие -все они обусловлены соответствующими генами, возникшими в процессе длительной эволюции, и имеют адаптивный характер.
Заявления социобиологов о том, что они решили многовековую загадку, над которой бились ученые всех времен — отыскать ключ к «научному пониманию» сущности человека, — нашли отклик среди радикально настроенных социологов позитивистской ориентации. Формирование новой «парадигмы человеческой природы», основывающейся на положениях социобиологической концепции, рассматривается ныне сторонниками позитивистской, социологии «как одна из главных и наиболее важных целей конструирования социальной теории (54, с. 148). В политологии, где влияние позитивизма и бихевиоризма было всегда очень сильным, срочно пересматриваются прежние концепции и создаются новые натуралистические версии «политического человека» (55»).
Одна из актуальнейших проблем биосоциальных исследований — определение собственной предметной области, учитывающей своеобразие и интересы социологии и биологии. Пока что здесь наблюдается преобладание биологической методологии, поскольку для многих социологов изучение биологических основ поведения — неизвестная и чуждая земля. В качестве непосредственного объекта социобиологических исследований и области сотрудничества с социологией объявляются те типы поведения человека, в которых влияние генетических факторов наиболее заметно. Сюда включаются прежде всего семья и родственные отношения, различные аспекты взаимоотношений родителей и детей, особенности сексуального поведения мужчин и женщин. В силу редукционистского уклона социобиологии ее представители сближают этот подход с индивидуалистическими направлениями западной социологии, например, теорией социального обмена, теорией социального действия и др. Подобно этим концепциям, социобиологический «подход» может быть с большим успехом применен в изучении микроявлений, чем макропроблем (56, с. 132). Поскольку социобиологические исследования концентрируются на изучении эволюционно обусловленных причин поведения, то этот подход может быть поставлен в один ряд с известными концепциями социального изменения и развития, как, например, неоэволюционизм, но в отличие от последнего сфера социобиологии признается более узкой. Натуралистическая ориентация социобиологии противопоставляет ее многим известным концепциям современной западной социологии, в том числе веберовской и дюркгеймовской традициям, но не вытесняет их (56). Сторонники социобиологии питают надежду, что их исследовательская область может быть значительно расширена, когда станет возможным проводить экспериментальные наблюдения над несколькими поколениями людей, что позволит более глубоко раскрыть роль генетических факторов в поведении (57).
В русле биологических исследований социального поведения возникла особая область «социобиологии человека» (еще раньше — этология человека), стремящаяся раскрыть роль физиологических и генетических факторов в формировании отдельных типов поведения. Ее исследовательская область охватывает такие темы, как физиологические основы поведения детей и подростков, психобиологические особенности отдельных типов ролевого поведения (59), филогенетические источники знаковой коммуникации в человеческом обществе, генетическая детерминация поведения мужчин и женщин (57) и др. Для подобных исследований характерен комплексный подход, в них участвуют психологи, зоологи, антропологи, социологи.
Воздействие социобиологии на западную социологию оставило ощутимый след, но пока не привело к ее радикальной переориентации. Однако усиление внимания к биологическим основам поведения несомненно, хотя есть немало ученых, негативно к этому относящихся. Во-первых, значительно окрепли мало заметные прежде тенденции исследования биологических основ поведения в различных областях, особенно таких, как брачно-семейные отношения, изучение роли половой дифференциации в общественной жизни, исследование невербального поведения. Во-вторых, расширяется сфера изучения взаимосвязи биологии и культуры, точнее биологической эволюции и возникновения культуры (58; 60).
Несмотря на широкую пропаганду социобиологии и благосклонное отношение к ней многих позитивистски ориентированных социологов, еще не создано достаточно влиятельной и авторитетной биосоциальной концепции. При всем том биосоциальные исследования конструировались в качестве важной области межпредметных исследований. Среди социологов натуралистической ориентации складывается мнение, что социология и социобиология должны рассматриваться как «взаимодополнительные, а не конкурирующие концепции». Первая концентрируется на изучении человеческой общественной организации, вторая — на социальных формах поведения животных, но обе эти дисциплины исходят из общих аналитических принципов (47, с, 203). Тем не менее большинство западных социологов продолжают настороженно относиться к притязаниям биологов на осуществление синтеза социальных и естественных наук, боясь утраты дисциплиной своей автономии. Дальнейшие перспективы взаимоотношения социологии и социобиологии, как указывает Дж. Ритцер, будут зависеть от того, сумеют ли социобиологи умерить свои амбиции, а социологи — признать необходимость учета биологических факторов не в качестве решающих, а одних из возможных. Тогда, вероятно, «идеи социобиологии будут приняты социологами» 146, с. 414).
4. Постпозитивизм и поиски новой методологии социального познания
Формирование буржуазной социологии как особой дисциплины во многом происходило под воздействием позитивистской философии, образующей ее идейно-теоретическую основу. Кризис западной социологии поставил под сомнение правомерность позитивистской методологии и сделал актуальной проблему разработки альтернативной стратегии. В англо-американской философии науки указанный период совпал по времени с образованием различных постпозитивистских течений, стремившихся преодолеть гносеологическую ограниченность логического эмпиризма и разработать более реалистическую теорию научного познания. Постпозитивистское движение в западной философии науки является весьма неоднородным, его сердцевину образует, как отмечают советские исследователи, философия критического рационализма (61, с. 12-13). В зарубежной литературе, посвященной проблематике социального познания, термин «постпозитивизм» часто используется как синоним понятия «постэмпиризм», который толкуется очень широко. К постэмпиризму, из которого иногда изымают К. Поппера ввиду его известной близости к Венскому кружку, относят историческое направление (Т. Кун, С. Тулмин, Дж. Холтон и др.), различные варианты реалистической философии науки, отдельные концепции английской лингвистической философии и т.п. Одним словом, всех тех, кто критически относился и относится к эмпирической гносеологии.
В работах, связанных с проблематикой социального познания и претендующих на создание постпозитивистской методологии в социологии, выделяется несколько течений. Первое из них не имеет четко очерченных границ, общим для его представителей является антипозигивисткая направленность. Его представители стремятся пересмотреть основополагающие принципы позитивистской социальной науки, комбинируя отдельные положения философии критического рационализма, философской герменевтики, экзистенциализма и др. (62; 63). Второе направление, получившее распространение главным образом в Англии, основывается на реалист— ской философии науки, заимствуя отдельные положения марксизма, стремится выработать новую критике—натуралистическую методологию (64; 65; 66). Представители третьей точки зрения, отождествляя постэмпиризм с любой формой критики логического позитивизма, подчеркивают преемственность между ними и стремятся тем самым обновить идейный арсенал современного социологического позитивизма, найти новую стратегию формирования теоретического знания, позволяющую преодолеть идейно-теоретический раскол в западной социологии (67; 68).
Если попытаться выделить из множества постпозитивистских концепций самую популярную в западной социологии, то, вероятно, в качестве таковой следует назвать теорию развития научного знания Т. Куна. Особенно велик был интерес к ней в 7О-е годы, когда в западной социологии шли бурные дискуссии по фундаментальным проблемам социального познания, и актуальной была задача определения научного статуса дисциплины в посткризисный период. Из большого количества работ по данной теме заслуживают быть упомянутыми исследования американского социолога Дж. Ритцера (46,47,48). Ставшее популярным представление о социологии как «мультипарадигматической науке», обязано в значительной мере влиянию его работ. Не вдаваясь в анализ многочисленных публикаций, посвященных применению куновской методологии для диагностики состояния западной социологии, отметим одну характерную деталь. Как известно, концепция Т. Куна имела в целом антипозитивистскую направленность, но в западной социологии, как это ни парадоксально, она использовалась с противоположной целью — для усиления позитивистских настроений, гак как «кунисты» пытались представить социологию в качестве зрелой научной дисциплины, соответствующей стандартам развитых естественных дисциплин, и наряду с этим затушевать серьезные идеологические разногласия между представителями различных течений. В зрелой научной дисциплине, согласно Т. Куну, должна господствовать одна общепринятая парадигма, объединяющая вое научное сообщество. Последователи Куна из лагеря буржуазных социологов, стремясь во что бы то ни стало доказать научный характер своей дисциплины, воспользовались более либеральной трактовкой парадигмы, предложенной М. Мастерман (3б). Интересно отметить, что понятие «исследовательская традиция», в большей мере, чем парадигма, отражающая специфику социального познания, не получило широкого признания в западной социологии (72, с. 5-8).
Систематические попытки использования постпозитивистской философии науки в качестве новой методологии формирования социологического знания, взамен утратившей авторитет позитивистской концепции, начинаются лишь в конце 70-х — начале 80-х годов. В известной мере они были призваны подвести итоги многочисленным дискуссиям о природе социального познания, развернувшимся в предшествующий период.
Несмотря на многообразие постпозитивистских концепций методологии социальной науки, всех их объединяет стремление выработать действенную альтернативу позитивистской методологии, все еще имеющей значительное число сторонников в буржуазной социологии и оказывающей существенное воздействие на развитие теоретических и особенно эмпирических исследований.
Притягательность постпозитивизма для западных социологов может быть объяснена тем обстоятельством, что новая методология позволяет учесть ряд специфических черт социального познания, игнорировавшихся традиционным социологическим позитивизмом. Вместе с тем следует иметь в виду присущие постпозитивистской философии слабости и недостатки, проявившиеся также и в базирующихся на ней концепциях социального познания. К их числу можно отнести релятивизм, отрицание объективной истины, субъективизм, отсутствие единой модели исследовательского процесса.
Постпозитивистская методология получает определенное признание прежде всего в сфере теоретической социологии, где она используется в качестве новой методологической стратегии, развивающейся в русле посткризисных «стабилизационных тенденций», имеющих своей целью преодоление теоретического плюрализма и создание единой логики научного знания, способной стать основой интеграции различных исследовательских концепций.
Рассмотрим подробнее, таким образом, общие положения постпозитивистской методологии конкретизируются применительно к актуальным проблемам социального познания. Как известно, вопрос о влиянии философии на процесс социологического познания позитивизм целиком игнорировал. В постпозитивистской методологии «реабилитация метафизики» идет по линии признания в первую очередь законности различных направлений внутри социологии, которые прежде не укладывались в прокрустово ложе позитивизма. Понятие парадигмы обычно употребляют для того, чтобы подчеркнуть допустимость философских допущений в структуре социального знания, которые в свою очередь обусловливают принципиальные стороны социологических теорий, использование типичных исследовательских образцов, методик и т.п.
Использование понятия парадигмы в методологическом анализе несомненно имело ряд позитивных сторон5 среди которых можно отметить прежде всего понимание взаимосвязи между различными сторонами исследовательского процесса — теорией, методом и предметом. Не менее важно и то обстоятельство, что парадигматический подход позволил выйти за границы узкопозитивистского толкования предмета и области социологического исследования, которая прежде очерчивалась рамками использования методологии естественнонаучного типа. Законные права на существование получили ранее отвергаемые как «ненаучные» такие концепции, как эгнометодология, феноменологическая социология и другие субъективистские концепции, образующие теперь самостоятельную «парадигму» (69; 7). Некоторые исследователи еще более расширяют сферу социологического познания, включая в нее такие направления, как структурализм (имеются в виду различные европейские школы), радикально-критическое направление (куда обычно включаются и различные варианты неомарксистской социологии) (72).
В то же время в работах приверженцев постпозитивистской методологии мы не находим ясного ответа на вопрос о том, такого рода философские допущения — материалистические, исходящие из признания решающей роли общественного бытия и рассматривающие социологическое знание как отражение действительности или идеалистические, основывающиеся на противоположных допущениях, должны стать основополагающими принципами социологического мышления. Этот вопрос или обходится молчанием, и в таком случае неявно допускается возможность любых допущений, чему способствуют некоторые концепции вроде «анархистской методологии» П. Фейерабенда, или предпринимаются попытки обосновать некую нейтральную философскую позицию, преодолевающую «крайности» идеализма и материализма, что, например, пытаются осуществить американские социологи Дж. Ритцер и Дж. Александер.
С вопросом о метафизических допущениях теснейшим образом связана проблема признания ценностных суждений в структуре социологического мышления. Известно, что позитивизм, проводил резкое разграничение между фактуальными и ценностными суждениями, элиминируя последние как «искажающие объективность социального исследования». В постпозитивистской методологии, по крайней мере в критическом рационализме, допускается возможность ценностных суждений в структуре исследовательского процесса, поскольку, согласно К. Попперу, различие между метафизическими и ценностными суждениями, с одной стороны, и эмпирическими — с другой, строго провести невозможно. «Ценностная нагруженность знания не отменяет его объективности, так как критерием его обоснованности или правильности служит не верификация, а интерсубъективная проверяемость и рациональная критика» (18, с. 4). В необходимости признания ценностных суждений в социологическом познании сторонники постпозитивистской методологии справедливо усматривают важное отличие социально-гуманитарного знания от естественнонаучного. Но вместе с тем конкретный механизм воздействия идеологической позиции на теоретическое содержание социального знания, в котором должна раскрываться связь теории с практикой, обходится молчанием. В самом факте признания роли ценностных суждений в качестве неотъемлемого компонента социологического мышления уже усматривается нечто неординарное и парадоксальное, поскольку буржуазная социология всегда исходила из принципа «свободы от ценностей», который в настоящее время имеет многочисленных «сторонников. Так, сторонники парадигматического подхода вообще обходят стороной вопрос о роли ценностей в познании, полагая, что философские допущения ограничиваются суждениями о природе изучаемого предмета и его особенностях, а также субъективно-объективными отношениями.
В работе американского социолога Дж. Александера, претендующей на создание новой «теоретической логики», признается значение «идеологического измерения» в сконструированном им «континууме теоретической логики» (8, с. 39-44). Но он резко выступает против тех, кто, подобно сторонникам» радикально-критического направления в социологии, стремится поставить содержание социологической теории в зависимость от идеологической позиции ученого. Выступая против ложной дихотомии «идеология — эмпирия», которая неоднократно возникает в дискуссиях о природе социологического знания. Дж. Александер со своей стороны подчеркивает несводимость общих теоретических положений к «идеологическому измерению». Допуская, в принципе, присутствие в социологическом исследовании ценностных суждений политического характера, он, однако, в развиваемой им «теоретической логике» избегает четкого определения своей собственной мировоззренческой позиции, претендуя на выработку идеологически нейтральной концепции, способной преодолеть «ограниченность» материализма и идеализма, и политический партикуляризм различных подходов. Таким образом, американский исследователь по существу воспроизводит позитивистскую точку зрения, пытающуюся подняться выше борьбы партий и классов, найти третью линию в философии.»
Своеобразную трактовку проблемы ценностей дает английский социолог Д. Томас. Он подчеркивает связь постпозитивистской методологии с логическим позитивизмом и пытается в границах этой модернизированной и либерализированной версии неопозитивизма определить своеобразие социального познания. По его мнению, ценностные суждения являются неотъемлемым элементом философских допущений о природе социальной реальности, ибо объекты социальных наук — люди — являются носителями определенных моральных и духовных принципов. Отсюда неизбежность присутствия этических оценок в любых суждениях о социальных явлениях. Он полагает, что воздействие ценностей на природу социального исследования проявляется в трех основных аспектах. Во-первых, социальная действительность детерминирует процесс формирования теории. Во-вторых, ценности функционируют как важный критерий выбора теоретической позиции в процессе исследования. И наконец, ценности пронизывают все содержание теории, а не какую-то ее отдельную часть (60, с. 137). Д. Томас считает, что предлагаемая им концепция взаимосвязи теории и ценностных суждений вовсе не низводит первую до уровня политической или моральной философии и вполне согласуется с пониманием социологии как дисциплины, соответствующей общей логике естественнонаучного исследования: «Ценностно-нагруженное социальное исследование может по форме воспроизводить естественнонаучное исследование, так как оно соответствует общей логике естественной науки» (60, с. 138).
Следующий важный аспект методологии постпозитивизма -признание качественного своеобразия теоретического уровня познания, его определяющей роли в научном исследовании. Здесь затрагивается целый ряд вопросов, имеющих особую актуальность для социологического познания: цели и задачи научной теории, ее логическая структура, содержание исходных теоретических допущений и др. В постпозитивистских концепциях, в которых указывается на связь с логическим эмпиризмом, упор делается на исследовании логико-методологических сторон формирования теории, хотя наряду с этим критикуется известная неопозитивистская модель объяснения К. Гемпепя. В других версиях постпозитивистской методологии, подчеркивающих свое отличие от логического позитивизма, внимание больше обращается на содержательные стороны социологической теории, главным образом на истолкование социальных законов, определяются исходные принципы формирования социологической теории.
Э. Тудор, присоединяясь к мнению противников дедуктивно-номологической модели объяснения К. Гемпеля, называет в числе ее недостатков следующие моменты: подмена реальной каузальной связи логической необходимостью, незавершенность объяснения, вызванная требованием включения, «подведения» одного уровня объяснения под другой, более общий, неприменимость этой модели ко многим областям исследования, отсутствие ясности в понимании природы научных законов. Дедуктивной модели объяснения противопоставляется концепция «метафорического описания» английского философа М. Хессе. Объяснение «определяется глубиной описания, а объясняемый элемент предстает как составляющий компонент этой системы» (62, с. 113). К сожалению, Тудор ограничивается общими замечаниями о природе и функциях социологической теории и не дает конкретных рекомендаций о путях совершенствования теоретического этапа познания.
Интересно отметить, что сторонники социологического постпозитивизма почти единодушно выступают против принципа фальсифицируемости К. Поппера, справедливо считая, что расхождение теории с одним или даже группой фактов не может служить основанием для отказа от нее и оценки ее в качестве ложной (26, с. 39; 19, с. 248-249).
В работах сторонников постпозитивистской методологии мы не находим ясного ответа на такой важный вопрос, каким должен быть характер социологических законов, социальной причинности и т.п. Так, Д. Томас, признавая отличие социальной теории от теории физических наук, которые призваны выполнять роль гносеологического идеала, ограничивается общими замечаниями о трудностях установления социологических законов и определения точных условий прогноза, хотя вместе с этим он отмечает научную обоснованность эмпирических обобщений в социологии (60, с. 20). Для него естественнонаучная методология остается лишь неким идеальным образцом, на который должна ориентироваться социология, но отнюдь не обязательно внедрять ее в практику. В методологических рекомендациях, выполненных в духе постпозитивизма, зримо присутствует присущий им недостаток — отсутствие ясных и конкретных указаний относительно реализации в практике разработанных моделей исследования.
Попытку синтеза социологии с постпозитивистской методологией предпринимает также американский исследователь Дж. Александер. Опираясь на известный постпозитивистский тезис о примате теоретического знания и исходя из самых общих положений социологического анализа, он выдвигает в качестве наиболее общих («генетических») посылок «теоретической логики» понятия «социального действия» и «социального порядка». Различие социологические подходы обычно выделяют какие-то отдельные стороны явлений. Например, холистская традиция решающую роль отводит нормативным аспектам социального порядка и соответственно недооценивает субъективные аспекты действия. Субъективистские концепции, напротив, принижают значение нормативно-ценностных аспектов общественной организации и абсолютизируют творческий потенциал личности. Поскольку постпозитивистская методология не дает конкретных рекомендаций относительно содержательных сторон познавательного процесса, то Александер искусственно расширяет ее рамки, прибегая к попущению о «многомерности» «теоретической логики» в социологии (24, с. 123-126). Этот прием понадобился автору для того, чтобы «сбалансировать» в социологическом исследовании крайние позиции — идеализм и натурализм, субъективизм и объективизм и др. В сущности, как признает сам. Дж. Александер. за многомерным подходом скрывается попытка «диалектического» истолкования основополагающих проблем социального познания, на основе формального учета противоположных сторон познавательного процесса. Как убедительно показал марксизм, адекватное использование принципов диалектического мышления возможно лишь при условии содержательного, материалистического понимания природы социальной действительности; в противном случае диалектика остается лишь субъективным познавательным приемом, что фактически и имеет место в «теоретической логике» Александера. Анализ этой логики убедительно свидетельствует о том, что одних формально-логических критериев формирования теоретического знания явно недостаточно (в данном случае таковыми выступают методологические нормативы постпозитивистской философии науки), для выработки жизнеспособной стратегии социологического исследования. Ее отправным моментом должен быть в первую очередь глубокий содержательный анализ фундаментальных проблем социального познания.
Итак, постпозитивистская методология, используемая в работах буржуазных социологов, предназначается для решения актуальных вопросов социального познания, которые не могли быть решены в рамках господствующей прежде позитивистской эпистемологии. Новая методология, как можно было убедиться позволяет в отдельных аспектах преодолеть узость позитивизма, но сама она не в состоянии обеспечить правильное решение выдвигаемых проблем, так как не опирается на содержательный, философско-теоретический анализ социальных явлений.
Поделитесь с Вашими друзьями:
|
АКАДЕМИЯ ГЕНЕРАЛЬНОЙ ПРОКУРАТУРЫ
ЕКСИЧЕСКИХ ПОДСКАЗОК
