Рубрика: Доклад

Льюис Козер

Функции социального конфликта.

М. «Идея-Пресс». 2000. С. 34-111, 147-167.

Перевод с английского языка О. Назаровой.

Под общей редакцией Л.Г. Ионина.

ГЛАВА I. ВВЕДЕНИЕ

На одном из первых собраний (1907 г.) вновь организованного Американского социологического общества в качестве главной темы обсуждения был избран социальный конфликт. Основной доклад делал Томас Н. Карвер, социальный дарвинист. «Существует множество ситуаций, — сказал он, — где царит полная гармония интересов, но при этом не возникает никаких проблем, и поэтому нам нет необходимости заниматься их изучением»¹. Карвер чувствовал, что о моральных и научных проблемах имеет смысл говорить только там, где царят дисгармония и противоречия.

Важно отметить, что в последовавшем обсуждении, в котором приняли участие большинство ведущих социологов того времени — Гиддингс, Росс, Уорд, Хэйс и другие, — никто не подверг сомнению высказанную Карвером идею о важности изучения конфликта. Единственное возражение касалось его сугубо экономической интерпретации.

На двадцать шестом ежегодном собрании Американского социологического общества в 1930-м году основной темой обсуждения вновь стал социальный конфликт. Выступая с президентским обращением², Говард Одум процитировал другого социолога: «Социальный конфликт представляет собой с социологической точки зрения совершенно неизученную область… Еще только предстоит написать социологию конфликта». Однако само собрание мало что сделало, чтобы заполнить этот пробел, и из его материалов можно было сделать ясный вывод, что изучение социального конфликта члены Общества отнюдь не считают своей главной задачей.

Представитель следующего поколения Джесси Бернард в «Американском журнале социологии»³, отвечая на вопрос: «Существует ли сегодня социология конфликта?» — пишет: «Со времен пионеров, таких, как Смол, Парк и Росс, сделано очень мало. В последние годы американские социологи удовлетворились тем, на чем остановился в своих исследованиях конфликта Зиммель».

Даже беглое изучение современных работ американских социологов ясно показывает, что тема конфликта действительно игнорируется в научных исследованиях. На наш взгляд, хотя мы и не сможем здесь в полной мере обосновать эту точку зрения, игнорирование конфликта, по крайней мере отчасти, является результатом изменений, произошедших с аудиторией и социальной ролью американских социологов, а также в их представлениях о самих себе. Можно сказать, что эти изменения способствовали смещению фокуса исследовательского внимания: от конфликта к таким областям социологии, как «консенсус», «общие ценностные ориентации» и т. п.

I

Думаю, что американские социологи первого поколения считали себя реформаторами и обращались к сообществу реформаторов. Такое представление о самих себе и об обществе привлекало внимание к ситуациям конфликта, чем и объясняется увлеченность конфликтной проблематикой. Кроме того, социальный конфликт отнюдь не рассматривался как исключительно негативное явление, но определенно считался носителем и позитивной функции. В частности, конфликт служил главной объясняющей категорией при анализе социальных изменений и «прогресса».

Реформаторская этика так ориентировала интересы первого поколения американских социологов, что превратилась в важную предпосылку ускоренного развития самой социологии. Коренные интересы реформаторов в своих практических импликациях требовали систематического, рационального и эмпирического изучения общества и контроля над коррумпированным миром⁴.

Преобладание «проблем» и, следовательно, мелиористского⁵ подхода над чисто теоретическим интересом к социологии явно обнаруживается в программных заявлениях первых кафедр и факультетов. Несмотря на то, что американские социологи, работавшие на рубеже веков, стремились к академической респектабельности, делая упор на научные и теоретические аспекты своей деятельности, их реформистский порыв еще не остыл. Современный социолог, отмечающий практически полный разрыв, если не противоречие, между социальными науками и реформами, склонен считать реформистскую риторику отцов американской социологии просто данью традиции. Однако такая интерпретация возможна, только, если абстрагироваться от ценностного контекста конца XIX — начала XX века⁶. Как писали Албион Смолл и Джордж Винсент в первом в Америке учебнике социологии: «Социология родилась из современной страсти к улучшению общества»⁷.

Социологи не были едины в оценке природы необходимых преобразований. О ведущих фигурах того времени — Уорде, Смолле, Россе, Веблене и Кули — можно сказать, что они были «структурными реформаторами», поскольку выступали за столь глубокие социальные преобразования, что, будь они реализованы, можно было бы по справедливости говорить о тотальном изменении структуры общества и появлении новой социальной системы, основанной на иных структурных предпосылках. С другой стороны, Самнера и Гиддингса можно назвать «реформаторами в деталях», поскольку они предлагали меры усовершенствования институционального порядка, не влекущие базисных изменений и не затрагивающие структурные предпосылки системы.

Если мы теперь отвлечемся от того, как видели свою реформаторскую роль сами социологи, и обратимся к аудитории социологии на ранних этапах ее развития, то увидим, что это была по преимуществу «реформистская аудитория». Термин «реформистская аудитория» применен здесь в довольно широком смысле. Он покрывает все многообразие движений и лиц, подвергавших критике главные аспекты status quo, а также и предлагаемые средства лечения. Несмотря на то, что существовали огромные различия между движением Социального Евангелия и организованным марксистским социализмом, несмотря на частые стычки сторонников Холл Хауса и Юджина Дебса, представляется оправданным в целях данного исследования объединить все эти движения; они образовали собой относительно гомогенную публику, недовольную существующим положением дел.

Те из социологов, кого мы назвали «структурными реформаторами», находили своих главных внеакадемических сторонников прежде всего в среде тогдашних левых радикалов. Левые составляли аудиторию Уорда, Веблена, Росса, Смола и, возможно, Кули.

С другой стороны, аудитория Гиддингса и Самнера, которых занимали лишь частичные реформы, состояла из обладающих властью людей правых взглядов, глубоко приверженных status quo, но осознающих необходимость определенных реформ в области, скажем, муниципального управления или тарифной политики.

Обращаясь сегодня к работам первых американских социологов, мы замечаем, что конфликт действительно был основной категорией в их системах и, более того, он рассматривался как основополагающий и конструктивный элемент социальной организации. Теория общества, и в особенности социальных изменений, проходящая мимо конфликтных феноменов, представлялась им ущербной. Будь то Кули, говоривший: «Чем больше об этом думаешь, тем больше понимаешь, что конфликт и сотрудничество не отдельные вещи, а фазы одного процесса, который всегда включает и то, и другое»⁸ или: «Можно представить социальный порядок в виде множества сотрудничающих целостностей разного рода, каждая из которых содержит в себе конфликтующие элементы, поверх которых существует некоторого рода гармония ввиду того, что возможен конфликт с другими целостностями»⁹; или Смол, писавший, что «… по форме социальный процесс представляет собой непрестанное реагирование индивидов, движимых интересами, которые частично конфликтуют с интересами их сограждан, а частично совпадают с ними»¹⁰; или Росс, утверждавший, что «во всяком случае открытое противостояние сохраняет общество… в любом добровольном объединении подавление протеста и уничтожение оппозиции… доминирующим большинством с высокой степенью вероятности приведет к разрушению группы… Противостояние групп усиливает и сплачивает тех, кто может выдержать это напряжение»¹¹; или Самнер, считавший, что «отношения товарищества и мира в своей группе и отношения враждебности и войны по отношению к другим группам коррелятивны»¹², — для всех этих авторов конфликт выступал центральной категорией.

Когда они видели, что некоторые типы социального конфликта несут негативные характеристики и могут иметь деструктивные последствия для социума, то подчеркивали необходимость структурных преобразований, а не «адаптации» к существующим структурным основам.

Первое поколение американских социологов обращалось к публике, вовлеченной в самые разные типы конфликтной деятельности, одобрявшей и пропагандировавшей конфликт. Эта референтная группа обеспечивала ведущим социологам того времени позитивный отклик и признание, тем самым подкрепляя и поддерживая их представления о самих себе и своей социальной роли. А поскольку эта публика весьма позитивно оценивала конфликтную деятельность, социологи того поколения не только концентрировали внимание на конфликтных явлениях, но и склонялись к их позитивной оценке. Конфликт рассматривался как неотъемлемая черта социальной структуры, а отдельные типы конфликта, получавшие негативную оценку, могли быть устранены, как им казалось, только посредством структурных изменений. Таким образом, даже негативная оценка определенных типов конфликта указывала на необходимость структурных реформ.

Поколение социологов, следовавшее за поколением основателей, в особенности социологи Чикагской школы, столкнулись с несколько иной ситуацией. Профессиональная квалификация и научные цели Роберта Парка, например, не слишком отличались от таковых первого поколения социологов, но после Первой мировой войны сильно изменилась аудитория. По мере того, как университетские исследования стали ориентироваться на запросы внешних организаций, изменялся и состав публики. Приведем лишь один пример — работы Парка, поскольку они известны за пределами академического сообщества. Они были важны как для городских реформ и разного рода мелиористских ассоциаций, так и для агентств по расовым отношениям, но оказывали, пожалуй, мало влияния на радикально-реформистскую публику. И все же теоретические работы Парка относятся к разряду достижений раннего этапа. Он не только использовал «конфликт» как одно из основных и центральных понятий, но и постоянно подчеркивал его позитивные функции. В работе «Введение в науку об обществе»¹³ Парк и Берджес, формулируя программную ориентацию Чикагского социологического факультета, не менее семидесяти страниц посвятили обсуждению конфликта. Конфликт помещен ими в ряду немногочисленных базовых форм человеческих взаимодействий. Более того, Парк чувствует, что «только там, где существует конфликт, человеческое поведение сознательно и рефлексивно; только в подобных ситуациях существуют условия для рационального поведения»¹⁴. Для Парка конфликт — не только механизм достижения самосознания; он фактически конститутивен по отношению к любому организованному обществу. «Конфликт, — пишет Парк, — располагает к интеграции, упорядочению и соподчинению конфликтующих групп»¹⁵.

II

В противоположность ученым, рассмотренным выше, большинство социологов, определяющих современный облик дисциплины, отнюдь не считают себя реформаторами и не обращаются к аудитории реформаторов, а ориентируются на чисто академическую и профессиональную аудиторию либо ищут внимания у лиц, принимающих решения в государственных и частных организациях.

В центре их внимания — преимущественно адаптация, а не конфликт; социальная статика, а не социальная динамика. Важнейшей проблемой для них является сохранение существующих структур, а также способы и средства обеспечения их спокойного функционирования. Дезадаптация и напряженность для них — промежуточный этап на пути к консенсусу. В то время как старшее поколение обсуждало необходимость структурных изменений, новое поколение занято приспособлением индивидов к существующим структурам. Согласно течению, доминирующему в современной американской социологии, понятие психологического шире, чем понятие структурного, и, следовательно, социальный конфликт подходит под категорию дисфункции индивида¹⁶.

В то время как старшее поколение было в целом согласно с Кули в том, что «конфликт в любом его виде — это жизнь общества и прогресс берет свое начало в борьбе, в которой индивид, класс или институт стремится реализовать свою собственную идею добра»¹⁷, современное поколение социологов заменило анализ конфликта изучением «напряженностей», «трений» и психологической дезадаптации.

Ниже речь будет идти в основном о работах Толкота Парсонса и в меньшей степени о работах других современных социологов. В другом исследовании автор детально проанализировал взгляды этих репрезентативных фигур; к нему мы и отсылаем заинтересованного читателя¹⁸.

Сквозной нитью почти во всех произведениях Парсонса проходит одна тема: внимание к тем элементам социальных структур, которые обеспечивают стабильность последних. Хотя интерес к процессам социального изменения в его работах иногда и проявляется, он имеет явно маргинальный характер. Можно сказать, что все работы Парсонса, начиная со «Структуры социального действия»¹⁹, представляют собой пространный комментарий к гоббсовскому вопросу: «Как возможен социальный порядок?»

В то время как первое поколение американских социологов основное внимание уделяло «законам» социальных изменений, структурной изменчивости, а также анализу того, что теоретики впоследствии назвали «функциональными альтернативами»²⁰, в работах Парсонса все эти вопросы отходят на задний план, хотя и полностью не игнорируются. Несмотря на то, что Парсонс — один из виднейших исследователей Вебера в США и Вебер оказал огромное влияние на его творчество, его работы в этом направлении, по-видимому, более близки дюркгеймовским поискам сплочения общества перед лицом грозящей аномии, чем настойчивым веберовским утверждениям о том, что «конфликт нельзя исключить из социальной жизни… «Мир» — это не более чем изменение формы конфликта или смена конфликтующих сторон, или смена предмета конфликта, или, наконец, возможностей выбора»²¹.

Социологические труды Парсонса выросли из его интереса к внерациональным элементам экономического поведения. Проблема для него — не рациональный конфликт интересов, которым в основном занималась классическая политическая экономия, а скорее внерациональные, неконтрактные элементы контракта, не попавшие в сферу ее внимания. Сосредоточившись на нормативных структурах, поддерживающих и гарантирующих социальный порядок, Парсонс пришел к пониманию конфликта как явления, несущего в основном разрушительные, разъедающие и дисфункциональные последствия. Парсонс считает конфликт по преимуществу «болезнью». Он, подобно Шекспиру, чувствует, что «when degree is shaked… the enterprise is sicked»²².

В статье «Расовые и религиозные различия как факторы групповой напряженности»²³ Парсонс дает ключ к собственному мышлению. Отметив, что современные люди начали решать проблемы социальной организации, представлявшиеся неразрешимыми прошлым поколениям, он сравнивает эти проблемы с физической болезнью. Точно так же, как мы достигли больших успехов в лечении различных заболеваний, утверждает он, мы можем справиться и с важными факторами групповых антагонизмов, хотя «осадок трагического конфликта ценностей и человеческой беспомощности» все равно останется. Поскольку эта статья посвящена в основном анализу расовых и религиозных противоречий, подчеркивание Парсонсом разрушительных элементов конфликта отчасти, вероятно, следует из обсуждаемых им конкретных конфликтных ситуаций; однако аналогия между болезнью и конфликтом сохраняется и в других его работах.

Терминология часто дает ключ к идейной направленности. Парсонс предпочитает говорить о «напряженности» и «трениях» там, где первые теоретики использовали понятие «конфликт», и этот выбор неслучаен. «Напряженность» и «трения» ассоциируются с негативными явлениями, имеющим причину в перенапряжении, перегрузке, чрезмерном давлении, т. е. с какой-то формой «болезни» системы. Отметив это, заглянем в указатели последних двух книг Парсонса. В «Эссе»²⁴ мы находим шестнадцать случаев употребления слова «напряженность» («strain») и двадцать — слова «трение» («tension»), тогда как словосочетание «социальный конфликт» встречается только девять раз, хотя дополнительно употребляются словосочетания «ценностный конфликт» и «эмоциональный конфликт». В более поздней книге «Социальная система»²⁵ «социальный конфликт» в указателе вообще отсутствует, а слово «напряженность» («strain») встречается семнадцать раз.

В единственной своей статье, посвященной классовому конфликту²⁶, Парсонс вновь использует медицинскую аналогию. «Полагаю, — пишет он, — что классовый конфликт эндемичен нашему современному индустриальному типу общества…». Классовый конфликт для него «эндемичен», как болезнь. К медицинской аналогии он прибегает и далее, в статье «Пропаганда и социальный контроль»²⁷, где проводит параллель между лечением больного врачом и лечением больного общества специалистами по пропаганде. Несмотря на то, что конфликт как таковой здесь не обсуждается, из контекста достаточно ясно следует, что автор приравнивает конфликтное поведение к девиантному, которое в свою очередь рассматривается как болезнь, нуждающаяся в лечении.

Такой подход заставляет Парсонса рассматривать конфликт как дисфункциональное, разрушительное явление и игнорировать его позитивные функции. Он полагает, что в какой-то степени конфликта можно избежать, но, с другой стороны, он неизбежен и представляет собой «эндемическую» форму болезни социального тела. Думается, что интерес Парсонса к душевному здоровью в последние годы частично объясняется его вниманием к механизмам социального контроля, минимизирующим конфликты, а также его убеждением в том, что психоаналитики и другие специалисты по душевному здоровью могут сыграть значительную роль в сокращении девиантности.

В то время как старшие поколения в общем и целом были озабочены прогрессивными изменениями социального порядка, Парсонс в первую очередь заинтересован в консервации существующих структур. Хотя он внес существенный вклад в теорию социального контроля и понимание ситуаций напряженности и стресса, присущих разным социальным системам, он оказался не в состоянии ввиду своей исходной ориентации развить теорию социального конфликта или хотя бы оценить ее принципиальную теоретическую важность.

То, что позиция Парсонса в этом отношении отнюдь не является исключением для современного поколения социологов, становится очевидным, если сравнить его труды с трудами исследователя, который во всех прочих отношениях принципиально расходится с Парсонсом — Джорджа Ландберга. В главной книге Ландберга «Основания социологии»²⁸ лишь десять из более чем пятисот страниц отведены параграфу, где в реферативной манере обсуждаются вопросы кооперации, конкуренции и конфликта; конфликт же рассматривается как в основном диссоциативное явление, поскольку он характеризуется «прерыванием коммуникации между соперничающими сторонами». Для Ландберга коммуникация — сущность социального процесса, и, поскольку «отказ от коммуникации лежит в основе конфликтных ситуаций», конфликт должен представлять собой сугубо дисфункциональное явление. Вся система Ландберга ориентирована на адаптацию. Социология эксплицитно определяется как дисциплина, имеющая дело с «техникой коммуникативного приспособления, выработанной человечеством». Под «приспособлением» Ландберг понимает ситуацию, в которой деятельность организма протекает в равновесии, а равновесие, в свою очередь, рассматривается как «норма» любой социальной ситуации. Ввиду таких определений невозможно усомниться в том, что Ландберг способен трактовать конфликт только как негативное и разрушительное явление.

Если обратиться к другим социологам, обнаруживается, что уклонение от использования понятия «конфликт» (определяемого как «социальная болезнь») и выдвижение понятий «равновесие» или «состояние сотрудничества» (определяемых как «социальное здоровье») представляет собой элемент программной ориентации Элтона Мэйо и его школы индустриальной социологии. Один из виднейших представителей этой школы, Ф. Ретлисбергер, следующим образом формулирует главную проблему: «Как поддержать такое гармоничное трудовое равновесие между различными социальными группами на предприятии, чтобы ни одна из групп не противопоставляла себя остальным?»²⁹. Закоренелая неспособность Мэйо понять конфликты интересов прослеживается во всех его работах.

Исследования Мэйо всегда велись с разрешения руководства предприятий и в сотрудничестве с ним. Целью их было способствовать разрешению проблем менеджмента. Для Мэйо менеджмент воплощает главные цели общества. Ясно, что с этих позиций он никогда не рассматривал возможность того, что в индустриальной системе могут существовать конфликтующие интересы, отличающиеся от различных установок или «логик».

К похожим выводам можно прийти, рассмотрев, как обходится с социальным конфликтом Ллойд Уорнер. И здесь бросаются в глаза исключительно негативные ассоциации, связанные с этим явлением. Несмотря на то, что конкуренция между индивидами действительно рассматривается как основа демократической структуры американского общества (по отношению к которой система социальных классов есть сама ткань или уток)³⁰, социальный конфликт, в особенности классовый, считается разрушителем стабильности и угрозой структуре общества. Хотя Уорнер отличается от Мэйо тем, что подробно рассматривает одну из форм социального конфликта³¹, тем не менее, трактуя конфликт как исключительно разлагающее и разрушительное явление, он полностью солидаризируется с Мэйо.

Склонность Уорнера подчеркивать положительный смысл стабильности, гармонии и интеграции делает конфликт в его интерпретации исключительно разобщающим и разрушающим феноменом. «Классовый анализ» в трактовке Уорнера и его последователей состоит в выделении внутри общества различных слоев людей, имеющих сходные социальные позиции и статусы и близко взаимодействующих. Различия во власти, жизненных шансах и интересах членов сообщества практически полностью игнорируются. Таким образом, внимание с вопроса о конфликте или потенциальном конфликте переносится на вопрос о принадлежности. Когда конфликт все же попадает в поле исследования, он рассматривается как патологическое проявление, нарушающее нормальное состояние равновесия в сообществе.

Наконец, последний автор, о котором пойдет здесь речь — Курт Левин, — занимает более сложную теоретическую позицию. Посвятив себя изучению жизненных процессов малых групп, он выработал странно противоречивое отношение к групповым конфликтам. С одной стороны, обсуждая ситуацию групп меньшинств (в частности, евреев), Левин ратует за воинствующее утверждение групповой идентичности как единственный способ выживания и защиты от внешнего мира. По мнению Левина, евреи, как и другие угнетенные группы, «могут достичь освобождения только собственными усилиями»³². В данном случае Левин отстаивает воинствующую позицию, акцентируя внимание на необходимости решительного вступления в конфликт во имя сохранения и обеспечения гарантий существования конкретной группы.

С другой стороны, всего несколько лет спустя после публикации этих воинствующих статей в работах Левина проявляется совершенно другой подход. Конфликты по-прежнему его интересуют, но скорее с точки зрения их избегания, чем участия в них. В этом новом контексте само собой разумеется, что конфликт — дисфункциональное и дезинтегрирующее явление и что социальные науки должны заниматься ликвидацией конфликтов. «Какую бы социальную группу мы ни изучали, — пишет Левин, — будь то нации или международные политические или экономические объединения…, расы или религиозные объединения…, отношения между высшим руководством и рабочими на заводе… — мы обнаруживаем сложную сеть… конфликтующих интересов»³³. Но теперь эти конфликты обсуждаются исключительно с точки зрения их устранения посредством «социального менеджмента».

«Исследование, в котором нуждается социальная практика, наиболее точно можно охарактеризовать как исследование для целей социального менеджмента, или социальной инженерии»³⁴.

Важно отметить, что, насколько нам известно, первоначальная позиция Левина, подчеркивающая позитивные функции конфликта, не была поддержана его учениками, зато они пошли значительно дальше Левина в акцентировании дисфункциональных аспектов конфликтного поведения. Избегание конфликта — это действительно основной момент того, что сегодня двусмысленно именуется «групповыми навыками». В целом, группу бывших студентов Левина, работающих сегодня в Центре исследования групповой динамики и в Лаборатории Бетел, объединяет общая позиция в отношении конфликта: это дисфункциональный социальный феномен. При таком подходе их больше интересуют эмоциональные факторы, препятствующие групповой коммуникации и пониманию, чем реальные конфликты, которые могут являться причиной «блокированного понимания».

III

Наш обзор идей некоторых ведущих социологов нынешнего поколения показал, что они уделяют социологическому анализу конфликта гораздо меньше внимания, нежели отцы американской социологии. Мы обнаружили, что в тех случаях, когда такое внимание все же проявляется, то прежде всего с целью редукции конфликта. Современные социологи далеки от идеи того, что конфликт, возможно, — это необходимый и позитивный элемент всех социальных отношений; они склонны видеть в нем лишь разрушительное явление. Преобладающая тенденция у всех мыслителей, взгляды которых мы вкратце рассмотрели, состоит в поиске «путей согласия» и взаимного приспособления путем редукции конфликта.

В других работах я подробно обсуждал некоторые причины такого изменения во взглядах и в оценке интересующих нас проблем. Здесь я хотел бы перечислить лишь некоторые из них, не приводя всех необходимых для обоснования этого мнения аргументов.

Вероятно, самую важную роль сыграло изменение положения социологов, произошедшее в последние десятилетия. Прежде всего следует отметить бурное развитие прикладных социальных наук и в связи с этим появление разнообразных возможностей внеакадемической деятельности социологов. Если на раннем этапе социология развивалась почти исключительно как академическая дисциплина, то в последние десятилетия мы стали свидетелями расцвета прикладной социологии, практического применения результатов исследований и привлечения социологов к работе в различных государственных и частных бюрократических структурах. Поскольку американские социологи в основном ушли из «чисто» академического исследования, в рамках которого они обычно формулировали свои проблемы, в прикладную область, они в значительной степени лишились свободы выбора исследовательских задач и интересующих их собственно теоретических проблем, заменив их проблемами своих клиентов.

В зависимости от того, где работает социолог — в сфере бизнеса или в государственных структурах, — меняются как его аудитория, так и отношение между ним и аудиторией. На раннем этапе развития социологии аудитория определенно влияла на представления социолога о себе и своей роли; она, разумеется, представляла собой рынок для его книг, но не могла непосредственно влиять на выбор им исследовательских проблем; новая аудитория, напротив, зачастую не только слушатель, но и заказчик. Отсюда вытекают два следствия: (1) ожидается, что социолог, связавший свою деятельность с государственной или частной бюрократической структурой, будет решать те проблемы, которые перед ним поставит руководство организации; (2) весьма вероятно, что эти проблемы в первую очередь будут касаться того, что Мертон и Лернер определили как «сохранение существующего институционального порядка»³⁵.

Лица, принимающие решения в организациях, заинтересованы прежде всего в сохранении и, по возможности, упрочении организационных структур, посредством которых и в рамках которых они реализуют власть и влияние. Любой конфликт, возникший в рамках этих структур, представляется им дисфункциональным. Всеми чувствами и интересами слитый с существующим порядком, руководитель склонен рассматривать любое отклонение как результат психологического сбоя и объяснять конфликтные ситуации как результат действия подобных психологических факторов. Поэтому он скорее будет озабочен снятием «напряженности» и устранением «стрессов» и «трений», чем изучением тех аспектов конфликтного поведения, которые могли бы указывать на необходимость изменения основ институционального порядка. Кроме того, руководители склонны заострять внимание на дисфункциональном значении конфликта для структуры в целом, нежели входить в рассмотрение положительных функций конфликта для конкретных групп или слоев внутри структуры.

Мы уже сталкивались с подобными взглядами среди социологов, например у Мэйо. Мы не утверждаем, что эти специалисты просто принимают точку зрения руководящих лиц, под покровительством которых они вели исследования; но, надеемся, нам удалось показать, что они соглашались с выбором проблем, сделанным руководителями, и усвоили их взгляд на феномен конфликта.

И тем не менее этого еще недостаточно для объяснения того, почему большинство современных социологов, не работающих в прикладной области, тоже пренебрегают изучением конфликта. За неимением возможности аргументировать более подробно отметим лишь несколько факторов: исчезновение в последние десятилетия независимой реформаторской аудитории, характерной для раннего этапа развития социологии; влияние спонсоров на исследования в сочетании с нежеланием организаций финансировать исследования, которые могут способствовать реформаторской деятельности; общая политическая атмосфера в период холодной войны, а также страх перед социальными конфликтами и призывы к единству, — все это, пожалуй, оказывает сильное влияние на современные интеллектуальные настроения.

Пренебрежение изучением социального конфликта, точнее пренебрежение изучением его функций в противоположность дисфункциям, в значительной мере объясняется изменившейся за последние десятилетия ролью американских социологов. Как мы заметили, сдвиг от реформаторски настроенной аудитории к аудитории, состоящей из менеджеров и бюрократов, мечтающих о стабильности, а также переход многих социологов из научно-академической среды в сферу внеакадемических и прикладных исследований имели следствием снижение интереса к теории конфликта и стремление заменить анализ конфликта изучением «напряженности», «трений» и психологических сбоев.

В то время как первое поколение американских социологов обращалось в основном к людям, ориентированным на конфликт — юристам, реформаторам, политикам, радикалам всякого рода, — современные американские социологи находят свою аудиторию в основном среди людей, заинтересованных в укреплении общих ценностей и минимизации групповых конфликтов; это социальные работники, психологи и психиатры, религиозные лидеры, работники образования, а также менеджеры в государственных и частных структурах. Свой вклад в изменение аудитории социологов внесли также относительная слабость реформаторских движений и усиление бюрократических структур, нуждающихся в услугах социологов для решения управленческих задач. По ходу этого изменения изменились и представления многих социологов о себе и своей роли: от имиджа сознательного защитника реформ — к имиджу «защитника от неприятностей» и специалиста в области человеческих отношений.

Современные социологи склонны фокусировать внимание на одних аспектах социального поведения, не замечая других, столь же важных с теоретической точки зрения. В нижеследующих главах рассматривается один из таких игнорируемых аспектов социологической теории, при этом особое внимание уделяется ряду положений, касающихся функций социального конфликта.

IV

К консолидированной теории социального конфликта можно было бы идти таким путем: выделить некоторые главные концепции из «классической» социологической литературы и использовать их в качестве опоры для дальнейшего прояснения, увязывая их с имеющимися эмпирическими данными и соответствующим теоретическим материалом. Эта процедура обладает тем преимуществом, что заостряет внимание на теоретических достижениях предшествующих поколений социологов и в то же время требует внимательного прочтения последующих работ с целью более адекватной реинтерпретации исходных положений.

Однако мы не пошли по этому пути; вместо этого было решено взять за основу только положения, содержащиеся в классической работе Георга Зиммеля «Конфликт»³⁶.

Отчасти причина такого ограничения первоисточников была чисто прагматической. Удобнее прибегнуть для экспозиции к идеям одного автора, что гарантирует единство подхода, чем обращаться к разным авторам, воззрения которых могут сильно различаться между собой. Но еще важнее то, что эссе Зиммеля о конфликте, основанное на его представлениях об обществе как процессе взаимодействия, представляет собой один из самых плодотворных анализов социального конфликта в целом.

Конечно, из того, что мы выбрали в качестве основы нашего исследования работу Зиммеля, вовсе не следует, что все его выводы надо считать последней границей, которая достигнута в осмыслении конфликта. По ходу обсуждения станет ясно, что некоторые его формулировки выглядят относительно неразработанными в свете более поздних работ как теоретического, так и эмпирического характера. В целом ряде вопросов наши знания о конфликте продвинулись далеко за пределы, достигнутые Зиммелем.

Нам нет необходимости учитывать все тонкости зиммелевской мысли; обсуждаемые положения не исчерпывают даже содержания указанной работы о конфликте. Наоборот, мы стремимся извлечь из обширного исследования Зиммеля только те положения, которые, как представляется, в наибольшей степени согласуются с современными представлениями о функциях социального конфликта. Это не исследование в области истории идей; нас интересует в данном случае не анализ социологических работ прошлого, а использование наследия. Социологическое теоретизирование должно постоянно опираться на те достижения прошлого, которые дают возможность дальнейшего роста знания, а для этого, похоже, годятся лишь некоторые фрагменты работ классиков социологии. Это хорошо понимал и сам Зиммель, писавший в своем дневнике:

«Я знаю, что умру, не оставив интеллектуальных наследников; так и должно быть. Мое наследство, словно наличные деньги, будет поделено между многими наследниками, и каждый использует свою часть по собственному разумению, забывая при этом, чему он обязан своими приобретениями»³⁷.

Часто отмечалась склонность Зиммеля к соединению внешне не связанных друг с другом идей. Хосе Ортега-и-Гассет удачно очертил эту особенность мысли Зиммеля, написав о нем: «Этот проницательный ум, своего рода философская белка, никогда не ограничивался рассмотрением проблемы в себе, но использовал ее как сцену, на которой демонстрировал свои блестящие аналитические упражнения»³⁸. Идеи Зиммеля не выводятся из общей теоретической конструкции, как идеи Фрейда или Маркса. Хотя теория in nuce и содержится в работах Зиммеля, она может быть лучше всего реконструирована путем включения в нее основных идей, высказанных по сходным проблемам другими мыслителями.

Изучая положения, почерпнутые в эссе о конфликте, мы сопоставим их с соответствующими идеями других социальных теоретиков и с эмпирическими данными, которые, возможно, их иллюстрируют, модифицируют или опровергают. Нашей задачей станет прояснение этих положений, исследование как внутренней логики каждого из них, так и логической взаимосвязи всей их совокупности. Мы не ставим целью их верификацию; это возможно только путем проверки теории в систематическом эмпирическом исследовании.

Работа Зиммеля, к которой мы теперь обращаемся, строится вокруг главного тезиса: «конфликт — это форма социализации». По сути, это означает — если подытожить ее первые страницы, — что ни одна группа не бывает полностью гармоничной, поскольку в таком случае она была бы лишена движения и структуры. Группам необходима как гармония, так и дисгармония, как ассоциация, так и диссоциация; и конфликты внутри групп ни в коем случае не являются исключительно разрушительными факторами. Образование группы — это результат процессов обоего вида. Убеждение в том, что один процесс разрушает то, что создает другой, а то, что в конце концов остается, представляет собой результат вычитания одного из другого, основано на заблуждении. Напротив, и «позитивный», и «негативный» факторы создают групповые связи. Конфликт, так же как и сотрудничество, обладает социальными функциями. Определенный уровень конфликта отнюдь не обязательно дисфункционален, но является существенной составляющей как процесса становления группы, так и ее устойчивого существования.

Нижеследующие положения вытекают из этого основополагающего воззрения на функции социального конфликта.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Герхард Фоллмер

Мезокосмос и объективное познание

http://elenakosilova.narod.ru/studia3/math/9_follmer.htm

Разделы 1-4

Доклад

Об эволюционной теории познания (ЭТП). Понятие мезокосмоса.

В мире, где нет регулярности, познание невозможно → познание в нашем мире существует, и это эмпирически доказано.

Познание возникает при взаимодействии мира и познающего субъекта. Познание зависит и от мира, и от субъекта. Вклад субъекта может быть:

• 
  перспективным
  

• 
  селективным (не все аспекты принимаются во внимание)
  

• 
  конструктивным (позитивно определяет познание)
  

Соответствие между познанием и миром (субъектом и объектом) существует, хотя полного отражения нет (ср. копыто лошади и поверхность, по которой она ходит).

Полезность познания повышает шансы на выживание.

Соответствие и полезность не гарантируют, что познание будет сколько-то полным или совершенным, это лишь необходимый для выживания минимум.

Причина возникновения соответствия — познавательный аппарат возникает в процессе эволюции как адаптация.

Что должно быть впереди: наука и теория познания? Да, мы можем использовать научное знание для изучения теории познания. (Почему?)

Приспособление в природе никогда не бывает идеальным. Так же и в познании есть достаточный (для выживания) уровень.

Врождённые идеи: есть то, что заложено генетически. Это априорный механизм по отношению к нам как к индивидам, но апостериорный по отношению к эволюции в целом (информация о структуре наших нейронных сетей была добыта в процессе эволюции).

Идеальное познание — познание объекта как он есть, так что не остаётся ничего непознанного. Идеальный инструмент познания обеспечивание идеальность познания (и предполагает его изоморфность).

Культурная эволюция не является продолжением генетической.

Мезокосмос — мир, к которому приспособлены наши познавательные механизмы (не микромир, не макромир).

Мезокосмические объекты являются наглядными и могут быть познаны в опыте. Объекты, не относящиеся к мезокосмосу, могут быть познаны только научным путём.

Наглядность теории — не мерило её истинности. Не наглядная теория может быть истинной.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Анализ рисков пространственных структур социального в глобальном информационном обществе

Адрес для обсуждения доклада: http://vk.com/topic-78986453_30922901

Социальное пространство может пониматься в социальной философии двояко. Последователи активистского подхода рассматривают социальное пространство как пространство человеческой активности, динамического состояния общества, социальной процессуальности. Так, в рамках «полевой теории» социальное пространство анализируется через совокупность функционально взаимосвязанных силовых полей,формирующимися социальными практиками агентов. Субстанционалисты сводят социальное пространство к субстанциям — индивидам, их совокупностям, соединенным социальными связями. Представители реляционизма анализируют социальное пространство как надиндивидуальную реальность, представляющую собой систему структурированных социальных отношений.

Социальное пространство «скрепляется» социальной структурой – совокупностью взаимосвязанных и взаимодействующих социальных общностей (демографических, национальных, территориальных, профессиональных и т. п.), иерархически упорядоченных между собой, что предполагает наличие «верхних», «средних» и «нижних» слоев, вертикальных и горизонтальных каналов социального перемещения и т. д. Посредством расчленения социального пространства на структурные элементы-позиции в конкретной точке пространства можно находить и оценивать различных социальных субъектов, их статусные позиции.

Социальная структура подразумевает статические аспекты существования социальных форм, которые в социальном пространстве реализуются в динамике конкретных потоков человеческой активности, социальных процессов. Социальный мир представляет собой таким образом многомерное пространство с множеством социальных полей, в каждом из которых индивиды и их группы занимают соответствующие позиции, а «вихревые потоки» и «силовые линии» социального пространства и социальных полей направляют потоки активности людей.

Для специального изучения социального пространства необходимо различать, в каких значениях оно может быть использовано. В качестве рабочей концепции социального пространства примем концепцию А.Ф. Филиппова¹. А.Ф. Филиппов различает три аспекта в понимании социального пространства: 1. Пространство взаимодействия социальных акторов. Принимается во внимание значение близости/удаленности акторов друг от друга для самого процесса взаимодействия. Значение придается: а) тому, как исследователь видит пространство, б) тому, каково социальное значение пространства, не рефлексируемое участниками, но принципиально важное для них, в) тому, какое значение пространственным характеристикам взаимодействия придают сами участники: как пространство осознается и обсуждается ими. 2. Социальное пространство как порядок социальных позиций, метафорическое пространство, структурируемое статусами социальных акторов. 3. Пространство как нечто обозримое, место расположения тел. В силу отсутствия специального внимания к этому понятию социологи нередко не разводят различные аспекты пространственных характеристик социальной реальности, используя каждый раз категорию ad hoc. Часто происходит именно соотнесение различных аспектов пространства между собой, например в случаях когда размещение слоев населения с различными социально-экономическими статусами связывают с образованием и закреплением за ними собственных территорий поселения, пространство как место соотносится со смыслами, которые оно обретает благодаря акторам в процессе взаимодействия.

Анализ социального пространства невозможен без анализа этих понятий: дистанция – граница – территория – зона. Говоря о социальном пространстве, необходимо отметить его неоднородность. Эта неоднородность проявляется и в неравномерном распределении рисков в социальном пространстве. Поэтому наряду с понятием рискогенного пространства общества риска, принято говорить о рискогенных территориях и зонах риска. Риск имеет пространственную конфигурацию: сфера социальной опасности конституируется внешними границами, предельными областями, внутренней структурой.

Социальное пространство — термин, введенный П. Бурдьё в работе «Физическое и социальное пространство» (1990) для обозначения абстрактного пространства, конституированного ансамблем подпространств или полей, которые обязаны своей структурой неравному распределению отдельных видов капитала². Оно может также восприниматься в форме структуры распределения различных видов капитала, функционирующей одновременно как инструменты и цели борьбы в различных полях. Реализованное физически социальное пространство представляет собой распределение в физическом пространстве различных видов благ и услуг, а также индивидуальных агентов и групп, локализованных физически и обладающих возможностями присвоения этих более или менее значительных благ и услуг. Распределения благ и услуг, соответствующих различным полям, накладываются друг на друга, следствием чего является концентрация наиболее дефицитных благ и услуг, а также их владельцев в определенных местах физического пространства, противостоящих во всех отношениях местам, объединяющим наиболее обездоленных. Причем места скопления дефицитных благ не могут рассматриваться иначе, как в соотношении с местами, лишенными этих благ.

Социальное пространство — это не физическое пространство, но оно стремится реализоваться в нем более или менее точно и четко. То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем, является социально обозначенным и сконструированным. Физическое пространство — это социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии, объективация прошлых и настоящих социальных отношений.

Социальные агенты, а также предметы, обозначенные как собственность агентов, помещены, согласно Бурдье, в некое место социальное пространство, которое может быть охарактеризовано через его позицию по отношению к другим местам и через дистанцию, отделяющую это место от других. Социальное пространство стремится преобразоваться более или менее строгим образом в физическое пространство с помощью искоренения или депортации некоторых людей. Социальное пространство вписано одновременно в объективные пространственные структуры и в субъективные структуры, которые являются отчасти продуктом инкорпорации объективированных структур.

Места и площади присвоенного физического пространства обязаны своей дефицитностью тому, что они являются целями борьбы, происходящей в различных полях. Эта борьба может принимать как индивидуальные формы (пространственная мобильность, внутри- и межпоколенная мобильность), так и осуществляться на коллективном уровне.

Основные представления о социальном пространстве сводятся к следующим моментам:

• 
  социальное пространство принципиально отличается от геометрического;
  

• 
  оно представляет собой совокупность социальных отношений (связей), в которые вступает любой индивид с другими индивидами, группами и обществом в целом;
  

• 
  социальные координаты такого пространства задаются социальными группами и ничем другим;
  

• 
  социальное положение раскрывается через совокупность социальных связей со всеми группами;
  

• 
  социальное пространство отображает народонаселение, а не статусы.
  

Последний момент принципиально важен: в социальном пространстве располагаются люди, а не статусы. Описав социальное пространство и его производные («геометрическая и социальная дистанция», «подъем в геометрическом и в социальном пространстве») в социологических категориях, Сорокин социологически не прописал главное действующее лицо³. У него таковым выступает народонаселение. Однако известно, что народонаселение – демографический, а не социологический термин. Неправильно брать за исходную клеточку также отдельного индивида или личность потому, что первый – термин повседневного языка, а вторая – категория, используемая не только социологией, но также философией, психологией, педагогикой, социальной психологией и др.

Единственным социологическим термином, которым можно определить исходную ячейку социального пространства, выступает статус. Но он в качестве таковой у Сорокина не выступает. И вполне логично, так как статус он сводит к рангу, а не к социальной позиции. Образ социального пространства использован Сорокиным как вспомогательное средство для лучшего изображения стратификации.

Сегодня идею социального пространства взяли на вооружение, кажется, все социологические школы, хотя каждая из них наполняет его своим содержанием. В конечном итоге современная социология договорилась до того, что весь социальный мир, наполненный людьми, живущими в различных обществах и эпохах, являет всего лишь определенный тип социальной топографии.

Социальное пространство Сорокина трехмерно – в соответствии с тремя осями координат стратификации: экономической, политической и профессиональной. Сама стратификация представляет собой разделение совокупности людей на классы и слои в иерархическом ранге.

В свое время Вебер, как позже и Сорокин, рассматривал общественную диспозицию в трехмерном социальном пространстве, возникающем на базе иерархических структур отношений собственности, власти и престижа. Однако ни Вебер, ни Сорокин никогда не изображали свои модели наглядным образом – при помощи декартовой системы координат на листе бумаги. Они оставили только словесное описание своего видения стратификации и социального пространства.

Хотя Сорокин оперировал в своих рассуждениях о стратификации трехмерным пространством, он допускал возможность для социологии также многомерного пространства. Более того, лишь оно, по мнению Сорокина, подходит для описания социального пространства. Он подчеркивал, что геометрическое и социальное пространства – две принципиально разные вещи. Следовательно, если одно описывается эвклидовой топографией, то второе должно описываться какой-то другой, неэвклидовой. Но какой именно, он так и не указал. Много осей возникает у Сорокина от того, что каждая ось может изображать отдельную социальную группу, а их, как известно, огромное количество.

Категориальный ряд пространсртвенных структур социального оказывается эффективным при анализе рискогенных ситуаций.

Рост численности населения, исчерпание территориальных ресурсов, поглощение экологического пространства социума динамично развивающейся техносферой способствуют формированию глобального пространства риска. С высокой скоростью увеличивается вероятность наступления катастрофических событий, разрываются защитные пояса цивилизации, открывая социальное пространство для распространения последствий катастрофических событий.

Распространение получают «синергетические эффекты взаимодействия рисков» — нелинейные социодинамические риск-тренды различного масштаба и степени вероятности в экологическом, социально-экономическом и социокультурном пространстве цивилизации. Социальные риски становятся всё более значительными по масштабу распространения и по вероятности наступления, несмотря на былую эффективность институциональных механизмов предупреждения, управления и развитую культуру безопасности в наиболее благополучных странах мира.

Публикация выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 14-33-01215.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

Органы государственной статистики Украины осуществляют сбор, разработку, обобщение и распространение данных по 194 формам государственных статистических наблюдений. Кроме того, в соответствии с законами Украины «Об информации» и «О государственной статистике», кроме деятельности, связанной с разработкой и сбором государственной статистической отчетности, определяются и полномочия других органов государственной власти, юридических лиц и т.п. для деятельности по сбору административных данных. Административные данные — данные, полученные на основании наблюдений, проведенных органами государственной власти (за исключением органов государственной статистики), органами местного самоуправления и другими юридическими лицами в соответствии с законодательством и с целью выполнения административных обязанностей и задач, отнесенных к их компетенции.

Поскольку координация действий органов государственной власти, органов местного самоуправления и других юридических лиц в вопросах организации деятельности, связанной со сбором и использованием статистической информации и административных данных относится к компетенции Госкомстата, органы государственной статистики получают все формы административных данных и используют их в информационно-публикационной работе. Такой подход использования данных из разных источников обеспечивает уменьшение отчетной нагрузки на респондентов и обеспечивает соблюдение оптимального соотношения затрат на получение данных и их качества и необходимости. Госкомстат сотрудничает с 39 министерствами и ведомствами и получает от них информацию по 302 формам административной отчетности. Таким образом, сбор данных для TransMonee осуществляется в Госкомстате с использование информации из разных источников: формы государствееной статистической отчетности, включая опросники домашних хозяйств; формы административных данных министерств и ведомств; отчеты Министерства финансов о выполнении Государственного бюджета.

При сборе данных для TransMonee используется информация министерств и ведомств Украины:

— Министерства образования и науки;

— Министерства по делам семьи, молодежи и спорта;

— Министерства труда и социальной политики;

— Министерства охраны здоровья;

— Министерства внутренних дел;

— Министерства финансов;

— Государственной судебной администрации;

— Пенсионного фонда;

— Государственного центра занятости;

— Государственной пенитенциарной службы.

Поделитесь с Вашими друзьями:

14th International Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Science,

held in the historic capital of Lorraine, Nancy,

в работе которого участвовали А.А.Печенкин, Е.А.Мамчур, которая собиралась прийти и основной докладчик —

А.Фурсов: Основные понятия, обсуждаемые в философии науки: объяснение, структура науки, интерпретация (в том числе квантовой механики), развитие. В качестве мэйнстрима можно выделить спор реалистов и антиреалистов, последних на данной конференции было мало. Этот спор тесно связан с вопросом: отвечает ли наука на вопрос «как устроен мир?»?

Реализм вырастает в начале 1960-х как антитеза феноменализму и инструментализму, свойственных позитивизму.

При этом и реалисты и антиреалисты подтверждают свои тезисы эпизодами из истории науки.

Основные аргументы в споре реалистов и антиреалистов – это:

а)поразительная успешность научных теорий, описывающих явления с большой точностью (чудо)– в пользу реализма

б)историческая изменчивость теорий и связанных с ними «теоретических теминов» – пользу антиреализма

Масло в огонь подбросила в 1980 г. работа Б.С. ван Фраассена, который предложил целостную позицию «эмпирического конструктивизма».

В результате сложился ряд вариантов реализма, которые можно попытаться классифицировать следующим образом.

1. Каталог: education -> chair -> philosophy -> centerphilandhist -> seminars -> philsci
   philsci -> Семинар: «современная философия науки»
   philosophy -> 16 философские проблемы космологии
   philosophy -> Проанализировать выделенное. Ответить на вопросы
   philosophy -> А. В. Виноградов новая фаза развития китайской цивилизации: истоки и перспективы
   philosophy -> В. Д. Эрекаев Онтология планковской космологии
   philosophy -> Современные споры реализма и антиреализма 1
   seminars -> Социология и мирмекология

   Поделитесь с Вашими друзьями:

   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   

ФИЛОСОФИЯ 2008-2009 уч. год

ТЕМА №2: ФИЛОСОФИЯ ДРЕВНЕГО ВОСТОКА (4 часа).

Занятие № 2. Философия Древнего Китая (2 часа).

Вопросы для подготовки к занятию и опроса:

1. Исторические условия формирования философии Древнего Китая. Предфилософия Древнего Китая.

2. Китайский космос.

3. Даосизм.

4. Конфуцианство.

5. Философские аспекты Чанъ-буддизма.

6. Древнекитайская философия и медицина.

ОСНОВНЫЕ КАТЕГОРИИ.

Син. Ци. Инь.,Янь. Дао. Дэ. Жень. Вэнь. Цзюнь-дзы. Чань. Праджия.

Нирвана. Сансара. Шунья.

Доклад и рефераты:

1. Даосская йога и алхимия бессмертия.

2. Китайские мантические искусства: И-Цзин (Книга перемен); Фэн-Шуй (китайская геомантия).

3. Проблема «человек-общество» в социально-политической философии конфуцианства.

4. Медицина Древнего Китая.

ЛИТЕРАТУРА

Основная литература.

1. Васильев Л. С. История религий Востока. – М., 1988.

2. Чанышев А. Философия Древнего мира. – М., 2001.

Дополнительная литература.

1. 
   Абаев Н. В. Ч-буддизм У; культура психологической деятельности в средневековом Китае. — Новосибирск, 1983.
   

2. 
   Алексеев В. М. Китайская народная картина. — М., 1966.
   

3. 
   Васильев Л. С. Проблема генезиса китайской мысли. — М., 1968.
   

4. 
   Васильев Л. СГ Культы, религии, традиции в Китае. — М., 1970.
   

5. 
   Виноградова Н. А. Искусство Древнего Китая. Всеобщая история искусства Т.1.-М.. 1956.
   

6. 
   Гаваа Лувсан. Традиционные и современные аспекты восточной рефлексотерапии. — М., 1992.
   

7. 
   Древнекитайская философия. Собрание текстов в 2-х тт. — М., 1972.
   

8. 
   Дубровш А. Д. «Трудные вопросы» классической китайской медицины. — Л., 1991.
   

9. 
   Конфуций Лунь-юй (беседы и рассуждения) — М., 1987.
   

10. 
    Лукьянов А. Е. Истоки Дао. Древнекитайский миф. — М., 1992.
    

11. 
    Лукьянов А. Е. Начало древнекитайской философии. — М, 1994.
    

12. 
    Лукьянов А. Е. Становление философии на Востоке. Древний Китай и Индия. — М., 1992.
    

13. 
    Померанцева Л. Е. Поздние даосы. — М., 1979.
    

14. 
    Проблемы человека в традиционных китайских учениях. — М., 1983.
    

15. 
    Торчинов Е. А. Даосизм. «Дао-Дэ цзин». — СПб., 1999.
    

16. 
    Торчинов Е. А. Даосизм: опыт историко-религиозного описания. — СПб., 1998.
    

17. 
    Шицзин. Книга перемен и гимнов. — М., 1987.
    

18. 
    Буров В. Г., Федотова В. Г. Китайский опыт модернизации: теория и практика.//Вопросы философии, 2007, №12.
    

19. 
    Крушинский А. А. Язык и мышление в древнем Китае.//Вопросы философии, 2007, №12.
    

Поделитесь с Вашими друзьями:

(Заметки участника)

Всемирные социологические конгрессы, как правило, не оправдывают связанных с ними ожиданий. Могу судить об этом по личным наблюдениям, начиная с конгресса в Билефельде 1994 года. Длительная подготовка к конгрессу, написание доклада или докладов, включение в разного рода организационные мероприятия и, наконец, самое важное—поиски и обретение средств на поездку—все это окружает конгресс ореолом исключительности и судьбоносности. Предполагается, что на всемирном конгрессе будут произнесены самые главные социологические тексты, туда приедут самые значимые фигуры в нашей науке и там произойдет некая кристаллизация социологической мысли. Должен заметить, что, на мой взгляд, ничего подобного на всемирных конгрессах не происходит. Это событие иного рода.

Думается, что всемирные конгрессы это живой социологический эксперимент, в чем-то даже ритуал, устраиваемые социологами для символизации своей идентичности. Что касается экспериментальности, то на множественных площадках конгресса разворачиваются научные или околонаучные события, долженствующие вынести на всеобщее обозрение результаты исследований, проведенных за истекшие четыре года, и подтвердить научные статусы тех, кто эти исследования проводил. Жесточайший лимит времени, отпущенного на каждое выступление, заставляет большинство участников делать упор на презентационном аспекте выступления, уводя в сторону собственно научное содержание. (В этом смысле весьма характерно, что кризис, поразивший конгресс и звучащий до сих пор в виде массовых постпротестов участников, был связан с затруднительностью использования и недоступностью мультимедийных проекторов. Могло возникнуть впечатление, что без PowerPoint вообще социологии в наши дни не существует.)

Как бы то ни было, всемирный конгресс это не апофеоз вершинной социологии, а чрезвычайно широкое, почти необозримое, экспериментальное поле, на котором произрастают самые различные социологические формы. В этом смысле, конгресс потенциально интересен как отражение состояния мировой социологии, как зеркало социологического сообщества в том виде, в каком оно существует в различных дисциплинах и в различных регионах мира, как открытая ярмарка социологических продуктов различного рода.

Всемирный социологический конгресс в Дурбане, на мой взгляд, не стал исключением из уже определившей себя тенденции. Он был интересен, он был почти безбрежен по своим масштабам, он в чем-то был тривиален, он был перспективен по заложенным в нем возможностям дальнейшей работы в сфере социологии.

Выбор Дурбана, наиболее европеизированного и туристическиориентированного город в Южной Африке был продиктован желанием Международной социологической ассоциации активизировать развитие социологии на африканском континенте, вывести на авансцену социологов Африки и стран Индийского океана, а также сконцентрировать на социологии внимание политических, деловых и социальноактивных кругов африканских стран. Африканская социология, действительно, была представлена на конгрессе многочисленными специализированными сессиями. Что касается интереса к конгрессу со стороны местных сообществ, то парадокс состоял в том, что из всех последних конгрессов менее всего местные сообщества были заинтересованы в нем именно в Южной Африке (хотя, казалось бы, должно было быть по-иному). Присутствие местных политических кругов было на конгрессе минимальным, а местная пресса практически проигнорировала представительное собрание 3500 социологов всего мира.

Не будем благородно возмущаться по этому поводу, а отнесемся к этой проблеме как факту, требующему интерпретации. Причин тут, как мне кажется, две.

Одна из них заключена в самой социологии, постепенно обособившейся от широких общественных кругов и ушедшей в свою профессиональную сферу. Процесс этот неизбежный. Но регулируемый. Развитие социологического знания, дальнейшее разветвление социологического древа на многочисленные дисциплинарные ветви, совершенствование сложного методологического аппарата привели к дистанцированию социологического знания от публичных сфер. Оно стало техничным, специфическим, опирающимся на свой понятийный аппарат и свой язык. Социологи нередко замыкаются в своей профессиональной сфере, вырабатывают специфический язык, понятный только «посвященным», создают на пустом месте замки из слоновой кости. Все это воспроизводится и в системе социологического образования. В результате политические, деловые и социальные сферы все чаще ставят вопрос о полезности социологии, подвергают сомнению ее полезность и действенность. Это с неизбежностью сказывается и на финансировании исследований. Этот процесс характерен для всех социальных наук: они становятся все менее социальными в изначальном смысле этого слова. Это во многом настораживающее явление стало предметом живого обсуждения на пленарных и секционных заседаниях. В свом вступительном слове президент МСА П.Штомпка вновь поставил вопрос о восстановлении публичности и гражданственности в социологии. Формирование общественного лица социологии, популяризация социологического знания и поиски обратной связи с обществом—вот о чем шла речь. Согласно афористичной формуле, кстати сказать, заявленной М.К.Горшковым на заседании Русского форума: «Социологическое исследование, не прозвучавшее в средствах массовой информации, можно считать не существующим вообще». Современному социологу должно быть присуще умение обращаться ко всем возможным аудиториям и профессионально работать в современных формах СМИ. Популяризаторская деятельность не должна подменять собственно научную. Но без публичности научная сфера в социологии может утратить свой общественный престиж.

Итак, эта одна из двух причин возникновения проблем во взаимодействии социологии с обществом.

Вторая причина состоит в том, что тревожные проблемы социологии стали продолжением ее достоинств. Социологическое знание, бесспорно, стало весьма сложным, то есть требующим специальных знаний для его освоения и, более того, особой культуры для его восприятия. Разросшаяся социология постоянно усложняет создаваемую ею картину социального мира, требует включения все большего числа факторов в свой анализ действительности. Это все чаще и чаще входит в противоречие с запросами политических, общественных и деловых кругов в современном мире. Мир словно требует шахматной игры на упрощение, а социология предлагает игру на усложнение комбинаций. «Сделай мне попроще»,—призывают социологов. Стоит ли удивляться тому, что социологи с неохотой отзываются на этот призыв. Нередко «проще» превращается в антинаучно. В этом не видится злой воли и агрессивного непонимания ни с одной стороны. Скорее всего, имеет место расхождение векторов. Поэтому даже в Африке, где невооруженным глазом можно наблюдать бесконечное число вопиющих социальных проблем, социология в общем и целом не воспринимается как наука, способная все это исследовать, систематизировать и предложить стратегию решения.

Конгресс проходил в Дурбане. Предварительно российские участники конгресса знали об этом городе в Южной Африке не как уж много. Информация, скорее всего, рекламно-туристический характер. Реальная картина увиденного была принципиально иной. Даже по внешнему ходу становилось ясным, что южноафриканское общество находится в сложнейшем состоянии социальных конфликтов и диспропорций. Несмотря на признаки экономического роста, прежде всего в сфере производства алмазов и добычи других полезных ископаемых, местные сообщества не пришли к состоянию расово-этнической успокоенности. Нигде в мире, за исключением, быть может, России, в Южной Африке нельзя видеть столь многочисленных признаков внутренней обороны. Города и пригороды полнятся решетками, стальными дверями с «глазками», шестиметровыми каменными стенами, опутанными по верхнему краю колючей проволокой, и пр. После четырех часов дня(!), двери гостиниц для иностранцев запираются, и выход в город без охраны решительно не рекомендуется. Несколько участников конгресса средь бела дня серьезно пострадали от уличных преступников. Все это не путевые заметки, а достаточно важные свидетельства, характеризующие социальную ситуацию, особенно красноречивую для профессиональных социологов.

В концептуальном и теоретическом плане конгресс в Дурбане прошел под эгидой дальнейшего развития модели глобализации. Если эта теория широко вышла на социологическую арену на конгрессе 1994 года в Билефельде, укрепила свои позиции в на конгрессе в Монреале (1988), то на конгрессе в Брисбейне (2002) уже наметился спад интереса к глобализационному дискурсу. Террористические акции в США и других странах мира и вообще поставили под вопрос будущее концепции глобализации в качестве основного теоретического инструмента современной социологии. Казалось, глобализационная парадигма уходит навсегда. Но этого не произошло.

Конгресс в Дурбане вновь продемонстрировал долговременность этой теории. Самим термином «глобализация» пестрели названия сессий и докладов. Это был самый расхожий, почти что самоочевидный, идущий по умолчанию термин для самого общего описания современного состояния различных обществ. Однако некоторое усложнеие (опять усложнение!) произошло. Теперь речь идет о множественной глобализации. То есть на место линейной концепции американизации или макдоналдизации, преобразующей мир по американскому образцу, приходит понимание того, что мир глобализируется, но в разных форматах и на разных уровнях. Наряду с глобализацией либерально-рыночных принципов, глобализируется и ислам с системой своего миропонимания (он реально становится всемирным). На своем уровне и своих форматах глобалилируется мировой криминал. На глобальные орбиты выходят субкультуры, казалось бы, предназначенные для того, чтобы произрастать исключительно в своих локальностях.

В целом признается, что глобализация предоставляет лишь пустые формы, которые наполняются самым различным содержанием. И это содержание может быть каким угодно. По примеру того, как школьник имеет возможность выйти в мировую Интернет-путину со своего плохонького домашнего компьютера и зазвучать в «мировом масштабе», так любой феномен социальной жизни теперь имеет глобализационный потенциал.

Вопрос, ставившийся на конгрессе, между тем состоял и в том, а не будут ли конфликтовать и пересекаться эти глобальные орбиты локальных культур и сообществ, имеют ли они равное право на то, чтобы стать всемирными. Впрочем, никто никаких прав не дает. Права завоевываются. Именно завоевание глобальной орбиты вполне реально может привести и приводит к возникновению новых конфликтов, подчас вполне горячих.

Неустойчивый, креативный и почти что неуправляемый характер глобализации наиболее полно был предложен и представлен в докладе английского социолога Дж.Урри—одного из крупнейших современных теоретиков. Введенный им принцип сложности (complexity) как нельзя лучше описывает движение различных институтов современного общества, постоянно проходящих точки бифуркации, способные радикально изменить направление дальнейшего движения. Глубина перспективного предсказания и планирования естественным образом сокращается до минимума. Наш мир—это мир неопределенностей, и в нем выживают те институты, которые мобилизуют потенциал адаптивности и динамического развития. При этом неопределенность и сложность не представляются фрустрирующими общество факторами. Напротив, индивиды и социальные группы обучаются любить отсутствие стабильности. Они живут в ней как в самой естественной среде обитания.

Вполне запоминающимся событием конгресса стало проведение традиционного Русского форума, организованного Сообществом профессиональных социологов (СоПСо). Основная особенность Русского форума состоит в том, что он проходит на русском языке. Все российские участники конгресса подготовили к конгрессу свои выступления на английском языке. Эти доклады были прочитаны на различных заседаниях и специализированных секциях. Однако на Русском форуме звучит только русская речь. И в этом есть свой смысл. Практика уже двух конгрессов показывает, что выступления русскоязычных социологов (включая наших коллег из СНГ и других стран) приобретают новые смысловые грани в необычном международном контексте. Многие выступления отличались не только значительной академической фундированностью, но и большой научной принципиальностью и остротой, не всегда обнаруживающими себя в родных стенах. Это позволяет ставить вопрос о том, что на следующем всемирном конгрессе в Гетеборге Русский форум, возможно, должен несколько изменить свой формах и превратиться в большой дискуссионный круглый стол.

Как уже говорилось выше, всемирный социологический конгресс имеет много лиц. Одна из этих сторон конгресса—организационная перегруппировка социологического сообщества. Конгресс выбирает свои руководящие органы, своего нового президента, свое «правительство» (исполком) на предстоящие четыре года. Разумеется, это правительство не обладает полнотой всемирной власти над социологами всех стран. Но оно, прибегая в основном к силе убеждения, а не принуждения, имеет определенную силу воздействия на социологический процесс. Президентом МСА на предстоящий срок был избран известный французский социолог Мишель Вивьерка. В число шестнадцати членов Исполкома вошли представители различных стран. Впервые за последние двенадцать лет и в итоге сложной избирательной борьбы в исполкоме будет работать и представитель России.

По окончании конгресса исполком сформулировал свои основные стратегические направления. Это (1) активизация национальных языков в программе следующего конгресса; (2) привлечение в ряды МСА молодых социологов; (3) изменение внутренней демократии в управлении МСА; (4) повышенное внимание к профессиональным, региональным и национальным (языковым) ассоциациям социологов; (5) реанимация связей с другими ассоциациями социальных наук; (6) проекты высшего профессионального мастерства; (7) Китай (на конгрессе в Дурбане не присутствовало ни одного китайского социолога); (8) увеличение членства в МСА. Среди других интересных проектов нового состава исполкома открытие цифрового спутникового канала МСА, вещающего на университеты и социологические центры, а также производящего на многих языках популярный социологический контент.

Одной из главных задач исполкома становится организация следующего всемирного конгресса в Гетеборге. Прежде всего, это структурирование научной программы конгресса. Программный комитет возглавил вице-президент МСА профессор Ханс Йоас из Германии. Однако уже сейчас ставится вопрос о месте проведения конгресса 2014 года. Российские социологи выступили с инициативой предложить Санкт-Петербург. Конкуренцию этому предложению будет составлять Токио.

Что касается роли в МСА молодых социологов, то российские социологи предлагают провести в России в 2008 году Всемирный конгресс молодых социологов. И это вполне реальная задача.

В свете этих стратегических целей российские социологи в главе с Российским обществом социологов и другими ассоциациями могут предложить свои программы и в итоге занять весьма значимое место в рядах МСА.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

Доклад на VII Международной конференции «Право и Интернет»

http://www.ifap.ru/pi/07/

Угланов Юрий Анатольевич — слушатель Академии управления Министерства внутренних дел Российской Федерации

Возрастающая роль информации для современного общества не вызывает сомнений. Компьютерные технологии среди прочих средств сбора, хранения, переработки и передачи информации являются наиболее удобными и прогрессивными инструментами работы с информацией.

В Доктрине информационной безопасности Российской Федерации подчеркивается, что информационная сфера, являясь системообразующим фактором жизни общества, активно влияет на состояние политической, экономической, оборонной и других составляющих безопасности Российской Федерации¹.

Помимо этого, информационная сфера сейчас рассматривается как новый экономический, культурный и политический капитал, особенно подверженный новым формам преступности. Стремительное развитие телекоммуникаций и глобальных компьютерных сетей создало условия, облегчающие совершение преступлений в сфере компьютерной информации.

Значимость исследования проблем борьбы с преступлениями в сфере компьютерной информации определяется тем, что с каждым месяцем число подобных преступлений растет, и никакая структура, будь то частное предприятие или государственные органы, не застрахована от данных посягательств в будущем.

Особо хотелось бы отметить, что возрастающее использование сравнительно недорогих персональных и домашних компьютеров², всеобщая доступность в глобальной сети Интернет информации, ранее являвшейся достоянием лишь узкого круга специалистов, в том числе данных об информационной безопасности и методах «взлома» компьютеров, расширили воз­можности для совершения компьютерных преступлений.

В течение последних лет международное сообщество проявляет значительный интерес к проблеме борьбы с киберпреступлениями в разработанных международно-правовых документах³.

Самые технологически и экономически развитые страны пытаются решить, какие объединенные усилия силовых ведомств можно противопоставить нарастающей угрозе. Еще в 1978 году в США в штатах Флорида и Аризона был принят закон «Computer crime act of 1978». Это был не просто первый закон, устанавливающий уголовную ответственность за компьютерные преступления, это был первый сигнал о начале новой эры преступлений – киберпреступлений.

В России с каждым годом растет количество преступлений, совершаемых в сфере компьютерной информации⁴. Так, по данным ГИЦ МВД РФ, в 2002 г. правоохранительные органы по ст. 272-274 УК РФ зарегистрировали 4050 преступлений. Для сравнения: по данным того же ГИЦ МВД по ст. 272-274 УК РФ в 2000 г. было возбуждено 584 уголовных дела, в 2001 г. выявлено 3720 преступлений, в 2003 году выявлено уже 10375 преступлений в данной сфере. Это более чем в 2,5 раза превышает уровень 2002 года⁵. По заявлению начальника Бюро специальных технических мероприятий МВД России⁶ генерал-лейтенанта милиции Мирошникова за 2004 г. количество преступлений в сфере компьютерной информации может приблизиться к 13000⁷, а ущерб приблизился к 40 млрд.долларов США. За 9 месяцев 2005 года уже зарегистрировано 8140 преступлений, прирост в сравнении с аналогичным периодом прошлого года 37%⁸.

По оценкам зарубежных специалистов ущерб, который деструктивная деятельность в информационной сфере нанесла мировой экономике, связывают с возрастающей активностью хакеров. Цифры потерь от сетевых атак, приводимые авторитетными исследовательскими компаниями и спец­службами, напоминают сводки с передовой: 2000 год — 24 млрд.долларов США, 2001-й — 34 млрд. долларов США, 2002-й — 49 млрд. долларов США, в 2003 г. превысил 60 млрд. долларов США. Среди предприятий, пострадавших от действий преступников России такие крупнейшие компании нашей страны, как «Газпром», РАО ЕЭС, Сбер­банк, Центробанк РФ и многие другие⁹.

Активно и умело используют колоссальные возможности сети Интернет и наркодиллеры, и производители порнопродук­ции, организованные преступные группировки, воздействуя на умы молодежи, в том числе с помощью принудительных спам рассылок, открывая сайты и, часто, преднамеренно рекламируя их содержание через СМИ, вспомнить хотя бы тот же «mafia.ru», с которого можно было скачать и «Поваренную книгу Анархиста» с методиками приготовления взрывных устройств, методики приготовления наркотических веществ¹⁰.

Наблюдается активное развитие так называемого «хакерс­кого» движения, объединение их в международные группы¹¹, организацию экстренного оповещения и т.д. Хакеры активно обмениваются опытом, готовятся к противодействию со стороны правоохранительных органов¹².

В настоящее время можно выделить типичные примеры трансграничных преступлений, совершаемых в сети Internet и в других коммуникационных системах, такие как: перевод преступно нажитого капитала; безналоговые финансовые операции; осуществление преступных связей посредством электронной почты; распространение «компромата»; похищение паролей и кодов доступа к сетям; незаконное копирование информации, в том числе коммерческой и конфиденциальной; хакерские атаки; вымогательство; мошенничество с применением компьютерных средств; преступления, относящиеся к «детской порнографии»; кибертерроризм как новая «совершенная» форма терроризма и некоторые другие общественно опасные деяния. Появились новые виды противоправной деятельности: роумерское мошенничество, неправомерный доступ к телекоммуникационным ресурсам цифровых мини-АТС, имеющих выход в общегосудар­ственную телефонную сеть. Выявление, документирование и пре­сечение таких преступлений по организационным и правовым причинам затруднено.

Преступления в сфере компьютерной информации, которые в последнее время чаще называют киберпреступлениями, имеют свои специфические особенности среды совершения и высочайшие темпы роста и изменений.

Проблемы в выявлении и расследовании преступлений в сфере компьютерной информации можно было бы условно разделить на организационные и правовые¹³.

Поделитесь с Вашими друзьями: