Месяц: Февраль 2020

Карякин В.В.

к.в.н., в.н.с. РИСИ

Vladimirkaryakin41@gmail.com

СТРАТЕГИИ НЕПРЯМЫХ ДЕЙСТВИЙ, «МЯГКОЙ СИЛЫ» И ТЕХНОЛОГИИ «УПРАВЛЯЕМОГО ХАОСА» КАК ИНСТРУМЕНТЫ ПЕРЕФОРМАТИРОВАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОСТРАНСТВ

Характерной чертой конца ХХ – начала XXI веков является критическая зависимость устойчивости государственных институтов от применения информационно-сетевых технологий разрушения основ государственности, которые позволяют решать военно-политические задачи по смене правящего в стране режима не за счёт применения вооруженных сил и разрушения экономического потенциала страны, а за счёт воздействий на морально-психологическое состояние её населения.

Глобализация, одной из особенностей которой является быстрое развитие и распространение информационных технологий и социальных сетей, обеспечила распространение представлений о том, какие порядки, социальные отношения и какой уровень жизни следует считать достойным, сыграла большую роль в инициировании протестных движений населения в неблагополучных в экономическом отношении странах¹.

Стратегии непрямых действий и «мягкой силы» в настоящее время являются наиболее эффективными средствами ведения геополитической борьбы на международной арене, которые используются в целях ослабления реальных и потенциальных государств-противников². Несмотря на богатую историю применения данных стратегий, начиная с античных времён и до наших дней, в эпоху постмодерна они приобрели новое содержание в ходе осуществления «цветных революций» на постсоветском пространстве и протестных выступлений в Северной Африке и на Ближнем Востоке в последние десятилетия.

Термин «стратегия непрямых действий» был введен в научный оборот известным английским военным теоретиком и военным историком Б. Лиддел Гартом. Данное понятие было сформулировано им в работе, вышедшей двумя изданиями в 1941 и 1946 гг. в Лондоне под названием – «Стратегия непрямых действий». Затем эта книга была переиздана в 1954 г. в США и называлась «Стратегия». В трактовке Б. Лиддел Гарта концепция стратегии непрямых действий распространялась на сферу вооруженного противоборства, которую он считал наиболее эффективным способом решения международных проблем. В ходе войны, по его мнению, в целях достижения скорейшей победы над противником необходимо сосредоточить свои силы для нанесения массированных ударов главным образом по тыловым объектам и коммуникациям вражеской армии, в ходе которых разрушалась материальная база и транспортная инфраструктура в тылу противника, на которые он опирается в ходе войны. Это лишает армию «вражеского» государства возможности эффективно сражаться и оказывать длительное сопротивление. При этом в отличие от взглядов К. фон Клаузевица, Б. Лиддел Гарт считал, что главной целью войны является не полное уничтожение вооруженных сил вражеского государства и экономического потенциала государства, а принуждение правящих кругов «враждебной» страны (или даже нескольких государств-противников) к принятию таких условий, которые бы полностью отвечали политическим, экономическим, военным интересам государства-агрессора¹.

Что касается истории появления другой, родственной по целям, стратегии «мягкой силы» (soft power), то её автором был известный американский политолог и специалист-системщик Д. Най, который расширил сферу действия стратегии непрямых действий, за счёт привлечения арсенала политических, дипломатических, экономических, психологических и информационных методов для подрыва основ государственного строя страны, подлежащей политической трансформации. Вместе с тем, следует отметить, что в настоящее время в американском политическом лексиконе появился ещё один близкий по значению синоним данной стратегии – «умная сила» (smart power)².

В России научное сообщество обратило внимание на стратегии непрямых действий и «мягкой силы» в конце 1980-х гг., которые были обозначены как «организационное оружие», закреплённое в российском политическом лексиконе известным отечественным писателем, публицистом и общественным деятелем А.А. Прохановым. Кроме него важную роль в процессе осмысления данной технологии геополитической борьбы и популяризации термина «организационное оружие» также сыграли известные отечественные специалисты в области системного управления С.П. Никаноров¹ и С. Кургинян².

Анализ работ англо-американских³ и отечественных⁴ исследователей относительно концептуального содержания современных стратегий межгосударственного противоборства показывает, что стратегии непрямых действий и «мягкой силы» – это особые технологии осуществления геополитической борьбы, ориентированные на завоевание господства над «вражеским» государством на основе установления всеохватывающего и при этом скрытого контроля над механизмом формирования и практической реализации внутренней и внешней политики страны, ее политико-управленческой, социально-экономической, оборонной, культурно-идеологической и другими ключевыми сферами, а также самими процессами ее дальнейшего развития путем использования для решения такого рода задач специально разработанного «непрямых» организационных воздействий и мероприятий, «манипулирующего» и «подрывного» характера. Согласно данной стратегии геополитического противоборства, давление агрессора на страну-жертву может осуществляться как при отсутствии прямой конфронтации и сохранении официально «дружественного» характера отношений с нею, так и в условиях открытого конфликта, в том числе и вооруженного. Вместе с тем данная технология геополитической борьбы предполагает, что достижение всего комплекса указанных целей агрессор осуществляется путем сосредоточения усилий на установлении контроля над административно-политическим аппаратом государственной системы страны-объекта воздействия. Поэтому главным объектом концентрированной геополитической атаки со стороны агрессора в процессе осуществления геополитической борьбы по данной концептуальной модели становится правящая элита страны-жертвы, а также силовые структуры государства, главной целью которой является установление контроля над элитой страны-жертвы посредством скрытного манипулирования поведением конкретных людей и социальных групп, имеющих непосредственное отношение к определению политики государства и практического проведения в жизнь внутри- и внешнеполитических решений.

Технология сокрушения «враждебных» государств посредством стратегий непрямых действий и «мягкой силы» строится на основе следующих базовых идей и подходов:

– использование как «открытых», так и «скрытых» форм и методов воздействия, избегая открытой конфронтации и прямого силового столкновения с противником. Основополагающее значение при этом имеет применение против атакуемой стороны в первую очередь так называемых «скрытых» или «подрывных» технологий и инструментов для того, чтобы добиться внутреннего разрушения государства-противника;

– обеспечение абсолютного господства государства-агрессора над государственной системой атакуемой страны и лишение ее таких важнейших геополитических факторов, как экономическая и ресурсная самодостаточность и способность к устойчивому развитию. Это может быть достигнуто путем искусственного создания агрессором в государственной системе страны-жертвы особого пространственно-организационного механизма обеспечения так называемого «внешнего управления», который позволил бы ему установить постоянный тотальный, но при этом опосредованный и скрытый контроль над процессами жизнедеятельности атакуемой стороны, а также возможность желаемой трансформации общественно-политической системы государства-жертвы в соответствии с собственными интересами и целями. Таким образом, согласно данной модели, стратегия непрямых действий – это возможность достижения государством-агрессором геополитической победы в процессе противоборства. Это должно означать не только физическое разрушение самого института государственности страны-жертвы, что ведёт к завоеванию её территории и ресурсов, но и изменение цивилизационной, конфессионально-культурной и национальной идентификации её народа. При этом следует подчеркнуть, что такая победа в ходе геополитического противоборства, в отличие, например, от победы в войне, является абсолютной необратимой, т.е. исторически неоспариваемой ввиду отсутствия оспаривающей стороны вследствие её ухода с исторической арены;

– воздействие государства-агрессора на государственную систему страны-жертвы осуществляется по двум направлениям: внешнеполитическое давление и внутренняя трансформация системы, ориентированные на проецирование разрушающей деятельности государства-агрессора непосредственно на государственную структуру страны-жертвы. В качестве главного объекта трансформации, выступает политико-административный компонент атакуемой государственной системы, в котором критически важным звеном является её правящая элита, которая рассматривается правящими кругами государства-агрессора как враждебная, олицетворяющая политический режим, который необходимо уничтожить или трансформировать таким образом, чтобы новая модель государственной системы «враждебной» страны в конечном итоге позволяла бы агрессору полностью уничтожить ее как самостоятельный центр силы на международной арене при достижении тотального контроля над процессами функционирования государственной системы и механизмами её развития.

При этом трансформация государственной системы с помощью указанных инструментов строится на принципах сетецентричности воздействий со стороны так называемого «роя» враждебных сил. Это означает нанесение стране-жертве как на международной арене, так и внутри ее государственной системы внезапных, множественных, изматывающих и при этом неуловимых, взаимосвязанных по месту и времени, внешне незначительных по масштабам и усилиям, но в то же время точечных ударов по критически важным, уязвимым и слабо защищенным элементам государственной системы атакуемой страны¹.

Общая стратегия концентрированной атаки государства-«агрессора» против страны-«жертвы», которая была разработана специалистами во многом под влиянием тех научных результатов, которые были получены учеными-синергетиками, концептуально должна быть ориентирована на то, чтобы на достаточно длительный период полностью лишить государственно-геополитическую систему «вражеского» государства самой возможности постоянно и последовательно поддерживать устойчивое развитие в соответствие с национальными интересами с целью создания социально-политического хаоса как главного условия, необходимого «агрессору» для осуществления последующего разрушения и трансформации государственной системы в соответствии с принципами, которые полностью отвечали бы его геополитическим интересам².

«Цветные революции» последних десятилетий показывают, что реализация стратегий непрямых действий и «мягкой силы» осуществляется в следующей последовательности³:

– на первом этапе основные усилия агрессоров сосредотачиваются на дестабилизации социально-политической и экономической систем страны-жертвы путем создания масштабного системного кризиса и погружения ее в состояние «управляемого хаоса», что делает правящую элиту «враждебной» страны и связанный с ней политический режим уязвимым для внешнего давления. При этом главной целью дестабилизирующих действий агрессора является создание в стране-жертве агрессии подконтрольного внешним силам «центра влияния» в лице оппозиционных сил, наращивающих противодействие правящему режиму вплоть до начала вооруженной борьбы. Для решения данной задачи агрессор находит в среде правящей элиты «враждебной» страны сторонников, которые становятся исполнителями трансформации политической системы.

– на втором этапе главное направление геополитического воздействия агрессора заключается в создании условий «управляемого хаоса» внутри трансформируемой государственной системы с целью формирования аттрактора, представляющего собой оппозиционный центр, способный взять на себя управление страной при смене власти.

– на третьем этапе геополитического наступления агрессор сосредотачивает свои усилия на создании новой государственной системы в стране-жертве с опорой на оппозиционные политические силы как основу будущего государственного устройства. Примерами тому могут служить попытки государственного строительства со стороны США и их союзников на территориях бывшей Югославии, Грузии, Ирака и Афганистана.

– на завершающем, четвёртом, этапе геополитического захвата территории агрессор решает задачу упрочения государственных институтов подконтрольной страны за счёт формирования, обучения и оснащения силовых и административных структур государства-жертвы.

Это обеспечивает закрепление побеждённой страны под контролем так называемых «внешних системных связей», обеспечивающих её включение в экономическую, финансовую, политическую, военную, научно-техническую и информационно-культурную сферы агрессора и находящиеся в сфере его влияния международные организации на правах подчинённого элемента.

При этом общая результативность «атакующего» и «разрушающего» воздействия агрессора на социально-политические системы государств, подлежащих трансформации, при помощи стратегий непрямых действий и мягкой силы, безусловно, является значительно большей, чем у «прямых технологий» межгосударственного противоборства. При этом стратегия непрямых действий ведения геополитической борьбы обладает превосходством над так называемыми «прямыми действиями» (т.е. военным вмешательством) по следующим основным параметрам:

– с точки зрения критерия «стоимость-эффективность» она позволяет минимизировать затраты на проведение геополитической операции при достижении оптимального баланса показателей «прибыль – риски»;

– агрессор имеет возможность регулировать масштабы разрушения экономической системы враждебной страны, а также ограничить потери её людских ресурсов в целях их дальнейшего использования в своих интересах;

– применение стратегии непрямых действий позволяет государству-агрессору избежать в будущем попыток пересмотра со стороны государства-жертвы результатов данной агрессии ввиду его исчезновения с исторической арены.

Что касается особенностей применения стратегии «мягкой силы», то здесь следует отметить, что сферой её действия является информационное и конфессионально-культурное пространства страны-жертвы агрессии, включающие средства массовой информации, общественные благотворительные и религиозные организации, учреждения образования и культуры, неправительственные организации и фонды, а также общественные и политические движения. В рамках данной стратегии решается задача подрыва основ государственного строя путём переформатирования ментального пространства населения конкретной страны, осуществляемого посредством так называемой «распределённой атаки» путём нанесения многочисленных, точечных разрушающих воздействий по общественной системе государства.

Эффективными инструментами информационных технологий, используемых в стратегии «мягкой силы» являются так называемые «информационные бомбы» и «информационные мины». Первые используются в качестве детонаторов лавинообразного нарастания протестного движения в обществе, а вторые закладываются заранее и приводятся в действие в нужный момент для доведения социально-политического процесса до желаемого результата, а «утечки» информации из таких сайтов как «Викиликс» и публикации в СМИ компрометирующих материалов на общественных и политических деятелей можно назвать «информационными минами».

Благоприятной средой для ведения подрывных операций является появление в современных обществах значительной общественной прослойки людей с негармонизированным внутренним миром, которых называют «новыми люмпенами». Это деклассированные представители социума с утерянными социальными и конфессиональными корнями, без чётких нравственных принципов, политических ориентиров и исторической памяти. Такие люди в поисках своего места в жизни становятся участниками разного рода движений, наподобие демонстраций на площади Тахрир в Каире, Болотной площади или на проспекте Сахарова в Москве. Организаторы протестных акций стремятся направить их энергию в русло антиобщественных акций для реализации своих политических амбиций. Получив образование, но не найдя применения своим силам и способностям, такие люди находятся в постоянном поиске своего места в жизни. У них зачастую отсутствует внутренний моральный стержень и социальная ответственность за судьбу своей страны. Поэтому неудивительно, что под влиянием атмосферы социальных сетей такие люди попадают под влияние политтехнологов «цветных революций», которые не имеют ни актуальной политической программы, ни поддержки широких слоёв населения страны.

Произошедшие на постсоветском пространстве и на Ближнем Востоке «цветные революции» являются следствием разработанной в Соединённых Штатах теории «управляемого хаоса» (или, как ещё её называют – теории «контролируемой нестабильности»), авторами которой являются Дж. Шарп (автор книги «От диктатуры к демократии») и Ст. Манн (автор книги «Теория хаоса и стратегическая мысль»), на основе которых была разработана технология смены политических режимов, базирующаяся на следующих принципах¹:

– объединение в нужный момент и в определённых местах всех политических сил, выступающих против существующего законного правительства;

– подрыв уверенности руководства страны в своих возможностях по стабилизации обстановки и лояльности силовых структур;

– последовательная работа по дестабилизации обстановки в стране путём инициирования и поддержки протестных настроений, культивируемых в маргинальных слоях общества с целью подрыва легитимности существующего политического режима;

– инициирование смены власти путём оспаривания результатов выборов (зачастую ещё до их завершения), организации актов гражданского неповиновения, палаточных городков, «маршей миллионов».

Практически во всех странах, вовлечённых в хаос массовых беспорядков, «стихийный» флэш-моб толпы был организован посредством рассылки сообщений о намечающихся митингах и протестных акциях через социальные сети и электронную почту, а также на мобильные телефоны. Произошедшие в последние годы «цветные революции» на постсоветском пространстве и на Ближнем Востоке следует квалифицировать не как революции, а как «хаосомятежи», замаскированные под стихийные выступления народа в целях смены неугодных внешним силам политических режимов.

На фоне объективно созревших и не находящих разрешения внутренних социально-экономических и политических проблем в отдельной стране, для смещения правящего режима осуществляется новая форма внешней агрессии против независимого государства с использованием стратегии «мягкой силы» путём поддержки внутренней оппозиции и манипулирования общественными настроениями. Так было в Югославии, Украине, Грузии, Киргизии, Ливии, осуществляется в Сирии и планируется реализовать в России. При этом следует признать, что силы, организующие данные акции, находят опору в определённых слоях населения, которые используются только как орудие политической борьбы. Главной задачей оппозиции является устранение с политической арены неугодных лидеров для удовлетворения своих политических амбиций с использованием политических, финансовых а, иногда, и военных ресурсов внешних инициаторов данных политических процессов.

Под влиянием современных политических и психологических технологий воздействия на ментальную сферу человека, человеческий социум стал взрывоопасно насыщен людьми с крайне негармонизированным мотивационным внутренним миром. Это относится, прежде всего, к арабским странам, в которых появился значительный слой «молодых люмпенов», представляющих собой деклассированную социальную массу с утерянными социальными корнями, без чётких нравственных понятий и политических ориентиров. У таких элементов появляется благоприятная возможность проявить свои антиобщественные протестные настроения, в основе которых лежат завышенные, нереализованные амбиции. Такие люди, находясь в постоянном поиске своего места в кланово-иерархической социальной среде без социальных лифтов, неизбежно попадают под влияние социальных сетей, настроений уличной толпы или идеологов радикальных движений. И если у таких людей отсутствует внутренний моральный стержень, то невозможно представить, какие мотивы возобладают у них в следующий момент времени. Тем более, что освещающие эти события СМИ и информация в социальных сетях создают обстановку массового психоза. «Прямые» репортажи, снятые на камеры сотовых телефонов неизвестно кем и неизвестно где, сообщения о многочисленных жертвах, как будто бы павших от рук правительственных сил, но не показанных из гуманных соображений, репортажи из якобы захваченных повстанцами городов, беспорядочная стрельба из пулемётов для демонстрации обстановки боевых действий перед телекамерами СМИ, слухи о «переходе» на сторону повстанцев представителей высшего руководства страны. Однако если внимательно присмотреться, то видно, что в СМИ разыгрывается виртуальная война, смонтированная и отретушированная на компьютерах и вброшенная в виртуальное пространство для обоснования санкций Совета Безопасности ООН и последующей интервенции сил НАТО.

Если Тунис и Египет были первыми пробами заокеанских режиссёров этого псевдореволюционного спектакля, то Ливия была первой реальной боевой операцией мировой информационно-сетевой войны Запада против неугодного режима. На Балканах, в Афганистане и Ираке Вашингтон использовал, главным образом, силовые средства и методы глобального передела мира, имеющих целью смену политических режимов в странах, представляющих стратегический интерес для США и в целом для Запада. В отношении Ливии ситуация была совершенно иной. Запад попытался использовать фактор социальной энтропии и хаоса для приведения к власти лидеров нового поколения, идущих на смену тем, кто в свое время получил образование и воспитание в СССР. В Вашингтоне и Париже рассчитывали привести к власти технократов с западным менталитетом, которые должны были вытеснить Китай и Россию из региона Ближнего и Среднего Востока.

При этом оппозиционные силы не прибегают к использованию сложных технологий. Структура государственной власти последовательно расшатывается изнутри на всех уровнях в форме стихийного выступления толпы, требующей перемен. Целью данных акций является создание обстановки, когда под напором протестующих масс власть потеряет контроль над ситуацией в стране на фоне нерешительности силовых структур.

История свидетельствует о том, что страны, в которых были организованы «цветные революции» в соответствии со стратегией «мягкой силы», оказались неспособными к самостоятельному государственному строительству. Примерами тому являются Афганистан, Ирак, Косово, Египет, Ливия, Киргизия, политические институты которых до сих пор находятся в стадии формирования. Это и является целью организаторов «цветных революций», когда страна победившей оппозиции принуждается к переходу под внешнее политическое и экономическое управление.

Особенно уязвимой по отношению к применению технологии «управляемого хаоса» является молодёжь, подвергающаяся массированной информационной атаке со стороны СМИ и образовательных учреждений, число которых неоправданно увеличено за счёт разного рода университетов, институтов, колледжей, лицеев, программ стажировок и курсов, действующих в рамках неправительственных организаций, фондов и грантов, финансируемых или материально поддерживаемых из-за рубежа. Основной задачей данных образовательных учреждений является разрушение традиционных социальных моделей, включая трансформацию мировоззренческих основ обучаемых. В сознании молодёжи вышеупомянутые структуры занимаются формированием неприятия существующего в стране положения дел с указанием конкретных адресатов. Наряду с этим стимулируется рост уровня ожиданий, личностных амбиций, претензий, не подкреплённых не только реальными возможностями экономики страны, но и зачастую выходящими за рамки разумного. В общественном сознании вышеупомянутые структуры зачастую занимаются формированием неприятия существующего в стране положения дел, что находит выражение в попытках разработки в учебных заведениях проектов расчленения России. Зачастую у получившей диплом о высшем образовании молодёжи формируется необоснованный рост уровня ожиданий, амбиций и претензий на особое положение и значимость в обществе, не подкреплённых не только экономическими реалиями, но и зачастую выходящими за рамки интеллектуальных и физических возможностями конкретных претендентов.

Важное место в инструментарии информационно-сетевых стратегий «мягкой силы» и технологий «управляемого хаоса» занимают методы упрощенчества и стереотипизации информации, подача которой способствует формированию некритичной оценки происходящих событий. Нормой в подаче информации современными СМИ является формирование потребительских потребностей населения, отрицание социальной ответственности личности перед обществом, пропаганда преобладания её прав над соблюдением морально-нравственных и этических норм. Всё это способствует примитивизации информационно-культурных запросов населения и снижению интеллектуального потенциала нации в целом.

Выдающийся французский мыслитель Алексис де Токвиль ещё в 1856 г. в работе «Старый порядок и революция» сформулировал несколько важнейших законов революционного развития. Первый сводится к тому, что «с ростом благосостояния резко возрастает и уровень социальных притязаний». Справедливость данного положения подтверждают социологические исследования, показывающие, что бедность сама по себе редко становится причиной социально-политических протестных движений. Недовольство людей часто проистекает не от ухудшения их материального положения, а, наоборот, от его улучшения, но такого, которое меньше ожидаемого, или меньшее по сравнению с таковым в других социальных группах или странах¹. Как отмечал А. Токвиль, когда в обществе становится меньше произвола, жестокостей и репрессий со стороны властей, у народа возрастает желание обретения полной свободы и гражданских прав.

Второй закон Токвиля касается стран, в которых имеют место процессы демократизации, но отсутствует традиция демократии, а население придерживается традиционной политической культуры. В таких странах политические реформы разрушают господствующий веками уклад, что приводит к резкой поляризации социальных сил с последующей дестабилизацией политической системы. «В результате вместо демократических институтов и ценностей в этих странах может установиться ещё худшая форма тиранической власти, чем была до начала реформаторской деятельности».²

Несомненно, любое массовое протестное движение возникает на фоне острой неудовлетворённости значительной части населения своим положение и неверием в возможности его улучшения при существующем режиме. Современная теория «относительного ухудшения положения социальных групп» (relative deprivation theory) говорит о том, что в наиболее бедных странах революций, как правило, не происходит. Они происходят в странах, где уже имеются успехи в экономическом развитии, но они отстают от опережающего роста соответствующих ожиданий населения. Это подтверждают события в Египте и Ливии.

При этом необходимо учитывать то обстоятельство, что противник с целью маскировки своих намерений придерживается тактики «отложенной угрозы». Для этого осуществляется дезориентация объекта информационной агрессии путём маскировки своих действий под модернизацию политической системы, построение гражданского общества, поощрение реформ в области образования, социального обеспечения, планирования семьи, ювенальной юстиции³ и др., что вносит чувство самоуспокоенности и уверенности народа в том, что развитие общества идёт в правильном направлении.

Противодействие властей подрывным действиям оппозиции состоит в необходимости ограничения области её активности в пределах своей «правозащитной» аудитории, социальных сетей и Интернета. Именно в этих средах от оппозиционеров требуют немедленной реакции на действия властей. С этой целью власть должна регулярно подбрасывать оппозиции темы, инициирующие недовольство людей, принадлежащих к оппозиционным группам населения. Для оппозиции данные сюжеты приобретают приоритетное значение, вследствие чего она становится заложницей своей «правозащитной» аудитории и не позволяет ей выйти на более широкие социально-экономические темы. Очередной арест, суд или инициатива парламента вызывают возмущение оппозиционно настроенных граждан, назначается митинг, затем подводят итоги, после чего появляется повод для новой акции. Оппозиция не выходит из очерченного властью круга, что вполне устраивает правящую элиту, которая де-факто определяет и формирует повестку для оппозиции, которая в отсутствии харизматических лидеров и программы не в силах разорвать эту сложную и многослойную зависимость. Власть, в свою очередь, сохраняет широкое поле для манёвра. В случае если акция власти не срабатывает и вброшенная тема вызывает негативную реакцию за пределами протестного кластера, у власти всегда есть возможность решить данный вопрос по-другому.

Стратегия властей по противодействию информационным технологиям стратегии «мягкой силы» состоит в широком и оперативном распространении достоверной информации о положении дел в стране. Важным моментом здесь является переход с чужого языка образов и символов на традиционный язык интерпретации событий в рамках собственной идеологической и культурно-конфессиональной системы терминов и понятий, а также умение задавать свои правила игры и отстаивать собственную интерпретацию событий в рамках глобального информационного поля.

В то же время власти должны понимать, что революции, восстания масс, заговоры и перевороты, конфликты являются проявлениями социального хаоса, в условиях которого происходит самоорганизация политической системы. Хаос является генератором новой информации, новых знаний, социальных реформ и инноваций, которые должны быть осознаны властью с целью выявления зарождающихся тенденций и выстраивания политики, адекватной сложившимся обстоятельствам. Политической элите надо понимать, что социальный хаос, перерастающий в социальную войну населения против существующего порядка и выраженную в стремлении лидеров оппозиции всеми доступными способами свергнуть правящий режим, начинает проявлять своё разрушительное действие как следствие застоя, как это имело место в Тунисе, Египте, Ливии, Сирии и Йемене. В это время социально-политическая система становится чрезвычайно чувствительной к любым воздействиям, пробующим её на прочность.

Опыт организации «цветных революций» последних десятилетий показывает, что информационные технологии воздействия на сознание и настроения масс стали важным фактором управления социально-политическими процессами, в которых каждый социальный индивид, благодаря социальным сетям, сотовой связи и Интернету, получил возможность непосредственно участвовать в политических процессах.

Поэтому в свете применения технологии «управляемого хаоса» протестные движения, происходящие на Ближнем Востоке и в Северной Африке, следует квалифицировать не как революции, а как «хаосомятежи», т.е. замаскированное под стихийное выступление маргинальных социальных групп, организованное и вдохновляемое извне и направленное на свержение существующего режима с применением насилия. При этом, если в течение относительно мирной фазы протестного движения, осуществляемого путём демонстраций, не удаётся решить задачу свержения режима, то реализуется вторая фаза, проводимая в форме вооруженного восстания с привлечением внешних сил, обеспечивающих поддержку оппозиционных сил в форме проведения военной операции, как это имело место в Ливии и Сирии. В политической терминологии, если отвлечься от лозунгов защиты демократии, прав человека и мирного населения от преступлений правящего режима, такая форма «революционной» борьбы квалифицируется как «узурпация власти» или «насильственный захват власти вооруженным путём».

Отличительной особенностью сетевых структур является наличие единой идеологической основы и стратегической цели при отсутствии чёткого планирования на уровне низовых звеньев. Средства массовой информации и социальные сети являются важнейшими средами для проведения информационно-сетевых операций. Здесь используются такие методы как поиск отрицательной и компрометирующей информации недобросовестными журналистами и экспертами, корыстные интересы или некомпетентность которых состоит в искажении первичной информации, являющейся притягательной для читателей и зрителей бульварных СМИ. Объектами таких информационных воздействий является маргинальные слои населения страны, молодежь и часть интеллигенции, относящая себя к профессиональным диссидентам.

Особая роль в деле разрушения государственности принадлежит СМИ, которые в нестабильных социальных системах могут оказать как стабилизирующее, так и деструктивное воздействие на обстановку в обществе. При целенаправленном разрушении государственной системы муссируется негативная информация и нагнетаются социальные фобии, что ведёт к невротизации общественной обстановки и искаженному восприятию людьми окружающего мира. Люди начинают жить в мире иллюзий и мифов, созданных СМИ, власть будет не способна адекватно реагировать на внутренние и внешние вызовы, а правительство такой страны будет нуждаться в постоянной внешней поддержке¹.

Американские адепты теории хаоса проецируют её положения на политическую практику в следующем виде²:

– возможность обеспечения социально-политической стабильности в обширных регионах планеты иллюзорна и не может быть целью политики США ввиду чрезмерных экономических и военных затрат на её поддержание;

– американские национальные интересы можно обеспечить более экономно при меньших затратах путём проведения гибкой политики, «плавая между островами порядка в мире политического хаоса»;

– Соединённые Штаты должны поощрять изменения на постсоветском пространстве и в арабо-исламском мире, не препятствуя нарастанию кризисных явлений;

– находящиеся в точках бифуркации, т.е. в состоянии трансформации, социально-политические системы государств, проблемных с точки зрения Вашингтона, регионов можно обрушить путём применения информационных, политических и психологических технологий по жизненно важным узлам её структуры государства, обеспечивающим её устойчивость;

– не следует препятствовать движению государств к состоянию нестабильности, необходимо способствовать трансформации международной системы путём её фрагментации, что отвечает национальным интересам США.

Вышесказанное подтверждается политикой Вашингтона последних десятилетий. По мнению американских политиков, социально-политическая стабильность и международная безопасность в мире являются для американцев непозволительной роскошью, на поддержание которой не следует расходовать ресурсы. Обстановка «управляемого хаоса» в проблемных регионах планеты отвечает национальным интересам Соединённых Штатов.

Осознав неизбежность революционных потрясений в арабском мире и ограниченность своих ресурсов для проведения политики сохранения международной безопасности в таком жизненно важном для США регионе, как Ближний и Средний Восток, Вашингтон взял курс на поощрение роста социальной энтропии и развал политических систем государств данного региона, что дало Вашингтону преимущество первого хода, которое определяет правила дальнейшей игры на геополитической шахматной доске и служит залогом поддержания американского глобального лидерства.

Вышесказанное заставляет задуматься о возможных стратегиях противодействия американским стратегиям непрямых действий, «мягкой силы» и технологиям «управляемого хаоса», которыми могут быть:

1. Стратегия поддержания бдительности по отношению к явным и скрытым, внешним и внутренним угрозам безопасности страны. Общество должно сознавать реальные и потенциальные опасности для безопасности страны и своевременно на них реагировать, поскольку отражение угроз требует значительного времени на мобилизацию ресурсов и проведение соответствующих мероприятий. Иными словами это можно выразить как наличие оборонного сознания у народа, которое должно охватывать военную, идеологическую, когнитивную, информационную и конфессиональную области существования социума.

Но оборонное сознание само по себе не приходит, если не определены явные и скрытые противники. С военными угрозами дело обстоит достаточно просто, хотя и этот вопрос в настоящее время требует глубокой аналитической проработки и сценарного анализа¹. Относительно четырёх других вышеупомянутых областей, то распознавание в них угроз и вызовов невозможно без знания технологии информационных войн, политических технологий, теории «управляемого хаоса» и функционирования сетевых структур. Ситуация для обороняющейся стороны осложняется тем, что противник с целью маскировки придерживается стратегии «отложенной угрозы». В этом плане осуществляется дезориентация противника путём мимикрии угроз под модернизацию политической системы, построение гражданского общества, поощрение реформ в области образования, социального обеспечения, планирования семьи, ювенальной юстиции и др. с целью внедрения в сознание народа чувства самоуспокоенности и уверенности в движении общества по пути прогресса.

2. Стратегия обеспечения устойчивости государственных и социальных институтов и общественного сознания по отношению к попыткам внешних и внутренних сил деформировать и трансформировать идеологическую и идентификационно-культурную матрицу социума.

Решение данного вопроса находится в создании собственных сетевых структур, охватывающих информационную (это касается, в первую очередь, СМИ), конфессиональную (это относится к руководителям основных конфессий России) и идеологическую сферы общества, контроль деятельности в которых необходимо возложить на соответствующие органы исполнительной власти.

3. Стратегия информационного управления информационно-сетевым противоборством состоит в широком и оперативном распространении достоверной информации о положении дел в стране. Важным моментом здесь является переход с чужого языка образов и символов на свой язык интерпретации событий в рамках собственной системы идеологических и культурно-ценностных аксиом, а также умение задавать свои правила игры и удерживать интерпретацию событий в рамках своего информационного поля.

4. Стратегия анализа и доведения до массового сознания информационно-сетевых технологий разрушения государственности и культурно-конфессиональной идентичности нации.

5. Стратегия поддержания на необходимом уровне индекса социального оптимизма у населения, государственного аппарата и силовых структур на основе формирования национальной идеи, национальной идеологии, успехов в области защиты государственности и национальных интересов страны.

Это делает актуальным внесение в доктрину национальной безопасности Российской Федерации подходов к идентификации угроз и вызовов национальным интересам и национальной безопасности России на ранних стадиях их зарождения. В условиях формирования нового мирового порядка, когда центр тяжести борьбы на международной арене переносится в информационно-коммуникационное пространство, от государственных институтов требуется умение работать на своевременное выявление негативных тенденций в развитии международной обстановки с целью их эффективной нейтрализации. Отсутствие в государственной системе соответствующих организационных структур и разработанных концепций обеспечения национальной безопасности, адекватных реалиям геополитического противоборства, обрекает страну на утрату своего суверенитета и её разрушение как самостоятельного государственного образования.

Средневековый мир воображаемого *

VI. К формированию политической антропологии

Является ли политическая история по-прежнему становым хребтом истории?

Для историка, сформировавшегося в русле научного направле­ния, названного — не знаю, справедливо или нет, — «школой Ан­налов», уже сам заголовок статьи может показаться странным.

Разве мы не были воспитаны в убеждении, что политическая история устарела и отжила свое? Это говорили, писали и повторя­ли Марк Блок и Люсьен Февр. Они заручились поддержкой вели­ких предшественников «новой» истории: Вольтера, заметившего в своем Опыте о нравах и духе народов: «Можно подумать, что в тече­ние четырнадцати столетий в Галлии были только короли, минис­тры да генералы»¹, и Мишле, который в 1878 г. писал Сент-Бёву: «Если бы в изложении я придерживался только истории политиче­ской, если бы не учитывал другие элементы истории (религию, право, географию, литературу, искусство и т. д.), моя манера была бы совсем иной. Но мне надо было охватить великое жизненное движение, так как все эти различные элементы входили в единст­во повествования»². Тот же Мишле, вспоминая свою Историю Франции, говорил: «В те времена — вынужден об этом сказать — я был одинок. Для всех остальных история была равна истории по­литической, истории правлений и отчасти государственных ин­ститутов. Все прочие аспекты, как-то; социальное состояние об­щества, развитие экономики и промышленности, литературы и общественной мысли, в расчет не принимались, хотя они сопро­вождают, объясняют и в определенной мере создают то, что назы­вается политической историей»³.

В то же самое время догматический марксизм, увлекший за со­бой значительную часть историков, последовавших за его идеологами осознанно или инстинктивно, поверивших им ис­кренне или же, напротив, вставших на их платформу, чтобы в бо­лее или менее открытой форме их оспаривать, причислили политическое — вероятно, из-за слишком поверхностного чтения Маркса — к надстроечным факторам (суперструктурам) и рассмат­ривали политическую историю как эпифеномен истории произ­водственных отношений. Все помнят известный пассаж из пре­дисловия к «К критике политической экономии» Маркса⁴: «Сово­купность этих производственных отношений составляет экономи­ческую структуру общества, реальный базис, на котором возвыша­ется юридическая и политическая надстройка и которому соответ­ствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще»⁵. Даже если не усматривать в позиции Маркса по отношению к политическому и к политике радикального пессимизма, который ряд интерпрета­торов, преимущественно недоброжелателей⁶, хотят в ней найти, ясно, что концепция марксизма об отмирании государства ни­сколько не способствует повышению авторитета всего, что отно­сится к сфере политики, включая политическую историю.

Что это — взгляд историка, за плечами которого груз специфи­чески французской традиции подхода к истории и иллюзий, наве­янных марксизмом? Разумеется, нет. Французы считались наибо­лее стойкими сторонниками политической истории⁷; постепенный отход от политической истории воплотил в своих исторических трудах Йохан Хейзинга, который, не будучи ни французом, ни тем более марксистом, полагал, что первенство этой истории, основан­ное главным образом на ее простоте и прозрачности⁸ по сравнению с иными разделами истории, осталось в прошлом. История соци­ально-экономических отношений, неуклонный рост интереса к которой он отмечал⁹, его самого привлекала несравнимо меньше, нежели история культуры, научное обоснование которой постепен­но становится основным в его профессиональной деятельности.

Вот уже полвека, как внимание историков в первую очередь привлекают экономика, общество, культура, в то время как поли­тическая история, приниженная и всеми пренебрегаемая, похоже, докатилась до того, что стали звучать сомнения в ее эпистемологи­ческой ценности, поскольку приверженцы ряда социологических течений хотят окончательно отделить политику от политического. Оба ведущих современных французских социолога в своих работах пишут следующее: Ален Турэн подчеркивает «двойную шаткость» политического анализа в общественных науках¹⁰, в то время как Эдгар Морен констатирует «кризис политики», область которой со всех сторон подвергается нашествию технических и естественных наук. Не повлечет ли эта «политика в осколках» автономизацию политической истории, уже отброшенной на неудобное для нее поле в исторической науке?¹¹

Чтобы лучше разобраться в причинах спада интереса к полити­ческой истории в XX в., следует проанализировать основы ее прежнего успеха.

Разумеется, политическая история была привязана к господст­вующему общественному строю, сложившемуся с XIV пo XX в., то есть сначала к обществу Старого порядка, а затем к общественно­му строю, рожденному Французской революцией. Подъем монар­хического государства, рост власти государя и его служителей вы­двинули на авансцену театра истории придворных и правящих ма­рионеток, ослепивших своим мишурным блеском и историков, и народ. Начиная с XIII в. терминологию и понятия, способные от­разить новые реалии, черпали — с легкой руки Фомы Аквинского — из трудов Аристотеля, подаваемых под разными соусамн. Однако воцарение политического лексикона и политической истории являет собой длительный процесс. В Италии, где ускоренными темпами развиваются «синьории», политика входит в словарь по­вседневной жизни довольно рано. Во Франции Никола Орем по заказу короля Карла V, ревностного поклонника Аристотеля, пе­реводит Аристотелевы Экономику и Этику (1369, 1374), а затем принимается за его Политику; но, несмотря на столь мощный тол­чок, существительное политика получает широкое распростране­ние только в XVII в.; тогда же оно закрепляет за собой место, с XVI в. занимаемое однокоренным прилагательным. Впрочем, не исклю­чено, что продвижению этого слова способствовало активное рас­пространение целого семейства производных от греч. polis (город), которые, подобно производным от лат. urbs (город) (фр. urbain, urbanite, urbanisme — городской, учтивость, урбанизм), входят в се­мантическое поле цивилизации (police, управление, из греческого politeia, букв.: искусство управлять городом, полисом; значение police как «приобщенный к культуре» появится только в XIX в., откуда, вероятно, происходит его сближение со словом politesse (фр. учтивость), появившимся в XVII в.). Таким образом, область политического, политики, политических действий — удел элиты. Благодаря элите политическая история приобретает декорум и благородство. Политика — часть аристократического стиля. Отсюда крамольный замысел Вольтера написать «историю людей вместо истории королей и дворов». История философская начинает теснить историю политическую. Впрочем, чаще всего обе они сочетаются. Так, аббат Рейналь в 1770 г. пишет свою Философскую и политичес­кую историю учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях¹².

Революция 1789 г., в результате которой в XIX в. к политичес­кой власти пришла буржуазия, не станет покушаться на привиле­гии политической истории. Романтизм хотя и поколебал главенст­во политической истории, но не разрушил его. Шатобриан, сумев­ший признать — полностью ее отвергая — современность как в ис­тории, так и в политике и идеологии, остается в одиночестве¹³. Гизо, в еще большей степени, чем Огюстен Тьерри, направляет исто­рию в русло истории цивилизации¹⁴; но, озабоченные прежде все­го стремлением подчеркнуть важность выдвижения буржуазии на авансцену истории, оба они остаются в тенетах политической ис­тории. Впрочем, «победившие буржуа» не только обращают себе на пользу достоинство политической истории, но и продолжают пользоваться плодами монархической и аристократической моде­лей истории: у класса-выскочки неизбежно культурное отстава­ние, нувориши остаются приверженцами традиционных пристра­стий. Мишле представляет собой одинокую вершину.

Обращаясь непосредственно к Франции, отметим, что свои пе­редовые позиции политическая история уступила только в конце XIX в.; но затем, отступая под ударами новой истории, движущей­ся вперед на плечах новых общественных наук: географии и осо­бенно экономики и социологии, она и вовсе сдает оборону. Видаль де Лабланш, Франсуа Симиан, Дюркгейм — сознательно или нет — стали крестными отцами новой истории, родителями которой счи­таются Анри Берр, основатель журнала Revue de synthase historique (Журнал исторического синтеза) (1901), и, конечно же, Марк Блок и Люсьен Февр вместе с их журналом Annates d’histoire economique et sociale (Анналы экономической и социальной истории).

На примере Фукидида Раймон Арон показал, сколь тесно поли­тическая история связана с рассказом и событием¹⁵. Политическая история, история повествовательная, история событийная — триа­да, к которой «школа Анналов» питает особую неприязнь. Это «историзирующая» история, история «дешевая», поверхностная, не видящая за деревьями леса. Ее место должна занять история глубинных процессов: экономических, социальных, ментальных. В самой главной книге, созданной «школой Анналов», — Средизем­номорье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II Фернана Броделя {Fernand Braudel. La Mediterranee et le monde mediterraneen a l’epoque de Philippe II,1959) — история сослана в третий раздел мо­нографии, которая является отнюдь не венцом работы, а, я бы да­же сказал, ее обузой. История политическая, бывшая прежде «ста­новым хребтом» истории, становится ее атрофированным придат­ком. Теперь это «копчик» истории.

Однако, вступая в контакт с социальными науками, которые оттолкнули ее на задворки исторических штудий, политическая история, заимствуя у своих притеснителей проблематику, методы и духовный подъем, постепенно начала обретать силу непосредст­венно на историческом поле. Этот новый подъем преображенной политической истории мы и попытаемся описать на примере ис­тории Средневековья. Первым и принципиальным вкладом соци­ологии и антропологии в политическую историю является опреде­ление ее центрального понятия и основной цели исследования, каковым является понятие власти, и тех реалий, которые его со­ставляют. Как отметил Раймон Арон, данное понятие и связанные с ним реалии присущи всем обществам и цивилизациям: «Пробле­ма Власти вечна, независимо от того, копаем мы землю заступом или бульдозером»¹⁶. В связи с этим заметим, что в подавляющей части работ историков, занимающихся вопросами политики, ис­пользуется словарь власти, а отнюдь не словарь государства или нации, независимо от того, идет ли речь о традиционных исследо­ваниях или же об изысканиях, стремящихся по-новому осветить старые вопросы¹⁷. Скажем также, что марксизм-ленинизм, кото­рый можно обвинить в пренебрежении политической историей и рефлектировании над политическим как таковым, долгое время проявлял интерес исключительно к государству и нации¹⁸. И, нако­нец, последнее замечание: там, где политическое отсылает к идее поверхностного и внешнего, власть внушает понятие центра и глу­бины. Так как «история поверхностная» уступила место «истории глубинной», то политическая история в качестве истории власти вновь обретает вербальное достоинство, которое связано с измене­нием ментальности. Предчувствуя эти перемены, Марк Блок неза­долго до смерти написал: «Можно было бы многое сказать по по­воду слова «политическое». Но зачем же неизбежно превращать его в синоним поверхностного? Напротив, разве история, совер­шенно законно сосредоточившись на эволюции способов управ­ления и судьбе управляемых масс, не должна, дабы полнее отве­чать своей задаче, попытаться понять изнутри те явления, которые она выбрала предметами своих наблюдений?»¹⁹

Тем не менее история глубинных политических процессов на­чалась с изучения прежде всего внешних факторов: знаков и сим­волов власти.

Здесь следует привести в пример труды П.Э. Шрамма. В своих многочисленных работах, вершиной которых является величествен­ный свод «Знаки власти и государственная символика» {Herrschafts-zeichen und Staatssymbolik)²⁰, автор наглядно показал, что предметы, бывшие в Средние века характерными признаками держателей вла­сти: корона, трон, скипетр, держава, жезл правосудия и т. д., нельзя изучать в отрыве от ритуалов и церемоний, в которых они использо­вались; смысл их можно объяснить только в контексте политическо­го символизма, где они обретают свое подлинное значение²¹.

Символизм вошел в плоть и кровь семиотики религии, превра­тившей политическое в область сакрального. Из всех имевшихся в распоряжении регалий — знаков для широкого применения — осо­бенно часто заимствовался один предмет, имевший отношение, с одной стороны, к сущности политико-религиозной символики, а с другой — к институтам, в которых эта символика воплощалась; предмет этот — корона. Превращаясь из материального объекта в конкретное королевство или в абстрактную монархию в ходе обря­да коронации²², корона фокусирует весь политический пейзаж Средневековья, связуя царское наследие Античности и монархи­ческие традиции Нового времени.

О поливалентной символике короны в Средние века²³ недавно напомнил нам Жорж Дюби в связи с терновым венцом, для кото­рого в Париже Людовик Святой приказал выстроить подле коро­левского дворца Капетингов часовню Сент-Шапель.

Теперь пора вспомнить о методологических проблемах. Не свя­зан ли призыв изучать «политические» предметы со спецификой эпохи? Не из-за того ли, что в период раннего Средневековья письменных текстов относительно мало? Не имеем ли мы здесь де­ло, скорее, со случайной методикой, нежели с действительно но­вой, общезначимой проблематикой?

Как ни странно, но историки, наиболее интересующиеся этим аспектом средневековой политической символики, похоже, соглас­ны с подобными возражениями и умаляют значение своих исследо­ваний. Так, П.Э. Шрамм пишет: «Изучение конкретных символов власти должно дополняться изысканиями в области символики вла­сти в целом. Это означает, что исторический поиск, первоначально опиравшийся главным образом на тексты хроник, в дальнейшем, благодаря привлечению таких документов, как письма, юридичес­кие акты и т. д., стал более целенаправленным; однако впереди еще множество дорог, которые предстоит пройти, прежде чем материал можно будет систематизировать. Оказалось, что в распоряжении имеется значительно больше предметов и документов, чем предпо­лагалось ранее, и уже есть определенные успехи в разработке адек­ватной методики их отбора. Таким образом, существующая на сего­дняшний день картина может быть дополнена и расширена. Ибо знаковые предметы, используемые тем, кто правит, свидетельству­ют главным образом о его чаяниях и требованиях; они говорят’ об этом гораздо яснее, нежели другие доступные источники. Данное утверждение применимо прежде всего к тем векам, для которых коли­чество письменных источников крайне ограниченно»²⁴.

Роберт Фольц, также полагая, что различные источники могут помочь выявить столь же разнообразные реалии, пишет: «Доку­менты, вышедшие из канцелярий, визуальные изображения, ли­тургические обряды, внешние отличия (одежда и эмблематика) — таковы, наряду с некоторыми нарративными текстами, наши ос­новные источники получения информации о первой половине Средневековья, когда политические формы выражались в первую очередь символами и только во вторую — понятиями. С XII в., с во­зобновлением юридических штудий, в интересующих нас источни­ках начинает возрастать объем теоретических обоснований»²⁵.

Однако, подобно другим отраслям исторической науки, обнов­ленная политическая история должна отбросить предрассудок, со­гласно которому неписьменные свидетельства привлекаются толь­ко за неимением лучшего, то есть текстов. Надо изучать историю, используя все имеющиеся источники, извлекая из каждого ту ин­формацию, которую он может дать, и устанавливая иерархию этой информации в зависимости от системы ценностей эпохи, а не предпочтений историка — что, разумеется, не мешает историку на следующем этапе исследования трактовать данные прошлого согласно требованиям сегодняшней науки и ее инструментария. Во все эпохи имеется свой, обладающий определенной смысловой нагрузкой политический ритуал, в котором историку предстоит разобраться и который является одним из наиболее важных аспек­тов политической истории.

Одним из самых значительных результатов обращения политиче­ской истории к изучению символики и ритуала стала переоценка значимости королевской власти в политической системе феодализ­ма. До сих пор господствовало мнение, что институт монархии и феодальная система являлись антиподами и, только когда в конце Средневековья феодализм начал рушиться, монархическая власть широким шагом двинулась к абсолютизму. Поощряя распростране­ние фьефов, Карл Великий незаметно для себя создал силу, ставшую постепенно разрушать общественные властные структуры, которые он пытался восстановить, и подчинять себе королевскую власть, ко­торую, как ему казалось, он сумел оградить от любых поползнове­ний, придав ей императорское достоинство. Подобное видение про­блемы сегодня признано ложным и изначально, и по конечным сво­им результатам; оно было обусловлено неумением дистанцироваться от ложного престижа Государства и переключиться на поиски источ­ников и изучение природы власти. Напротив, в свете новых перспек­тив, отвергающих устаревшую концепцию государства, установлено, что королевская власть раннего Средневековья, и в частности каро­лингской эпохи, существовала во всей своей полноте и феодальный король обретал свою власть не вопреки феодальной системе, а внут­ри этой системы²⁶.

Новая суть средневековой королевской власти, перевернувшая прежние представления о политической истории Средневековья, была выявлена с помощью методов сравнительной истории, заим­ствованных ею у антропологии и истории религий. Произошедший переворот нашел свое выражение в ряде коллективных трудов. Главным предметом обсуждения на XIII Международном конгрес­се по истории религий, состоявшемся в 1955 г. в Риме, равно как и сборника The Sacral Kingship — La Regalita Sacra («Сакральный ха­рактер королевской власти»), вышедшего вскоре после конгресса, стала тема: Король-божество и сакральный характер верховной влас­ти²⁷; но доля исследований по истории средневекового Запада в этом сборнике была невелика²⁸. Зато выпущенный спустя несколь­ко лет в Констанце очередной коллективный труд «Сообщения исследования» (Vortrage und Forschungen) был целиком посвящен проблемам королевской власти в Средние века; авторами его были члены Кружка по изучению истории Средневековья, возглавляе­мого Теодором Манером. Тем временем параллельно с работами Шрамма стали выходить исследования Эрнста Г. Канторовича. На­писав объемную монографию о величайшем государе Средневеко­вья, Фридрихе II²⁹, автор принялся исследовать обряды средневе­кового культа государей на примере литургических аккламаций³⁰; изыскания завершились созданием шедевра — книги под названи­ем Два тела короля (1957), где он в общем историческом контексте изложил концепцию политической теологии Средневековья, даю­щей один из основных ключей к пониманию этой эпохи³¹.

Урожайным стало для истории Средневековья поле, первую бо­розду на котором проделал сэр Джеймс Джордж Фрэзер, чьи ис­следования магического происхождения королевской власти³², не­сомненно, находятся у истоков исторических штудий, посвящен­ных королевской власти в Средние века, вне зависимости от того, сознают ли это сами историки или нет, признают они это или нет. Нашелся историк, который не скрыл, что он не во всем был согла­сен с Фрэзером, и продолжил исследования, используя исключи­тельно исторические методы. Этим историком был Марк Блок, чей новаторский труд Короли-чудотворцы, вышедший в 1924 г.³³, и по сей день продолжает оставаться передовым и заслуживает осо­бого разговора. В своей объемной книге Марк Блок не ограничи­вается описанием проявлений чудотворного дара, которым наде­ляют королей Франции и Англии, исследованием его со времени возникновения и до исчезновения, а также объяснением его сути. Автор стремится отыскать пружины коллективной психологии, приводимые в действие верой в королевский дар, исследует «попу­лярность» «королевского чуда» (гл. I книги II) и пытается объяснить, «как все в него поверили» (с. 177—250). Иначе говоря, он создает модель исследования политических менталъностей, кото­рая, примененная к одному, оригинальному по своей природе, яв­лению, подходит для изучения общих форм ментальности и чувст­вительности. Однако история менталъностей пока еще представ­ляет собой в основном не возделанное поле, а участок его, отве­денный ментальностям политическим, и вовсе не тронут или поч­ти не тронут. Разумеется, невозможно применить к людям Средне­вековья те же методы исследования общественного мнения, которые применяются сегодня для изучения современных политичес­ких ментальностей. Однако это не означает, что следует отказать­ся от попыток исследовать общественное мнение Средневековья и исключить данную проблематику из исторической науки³⁴.

Отметим также, что политическая история и общественные на­уки, повлиявшие на недавнее ее изменение, предпринимая сим­метричные шаги, нередко двигались навстречу друг другу. Как мы уже видели, заимствование из антропологии методик для изучения королевской власти преобразило и обогатило политическую исто­рию Средневековья. Средневековая королевская власть сделалась более понятной в свете сравнительных исследований архаических или «примитивных» монархий. Уйдя от бурь, бушующих на по­верхности истории событийной, средневековая политическая ис­тория погрязла в зоне диахронических плоскостей, раннеисторических и праисторических социумов.

Со своей стороны антропология также «распахнула двери» «ис­торическим» перспективам; значительная территория ее удела все больше и больше привлекает внимание ученых и исследователей: территория политической антропологии³⁵. Политическая антро­пология признала существование в так называемых обществах «без истории» деструктивных и конфликтных структур, свидетель­ствующих о наличии у этих обществ политической истории. Она выявила совместимость динамической социальной истории с ант­ропологическим видением обществ и цивилизаций, а также дока­зала, что политическая история, повернувшись лицом к антропо­логии, нисколько не утратила своей динамики и даже смогла обна­ружить в ней — марксистские или иные — схемы классовой борь­бы³⁶. Впрочем, средневековый словарь и менталитет частично поз­воляют описать структуры и модели поведения в политических терминах. Верхушка общества в средневековых текстах нередко именуется словом potentes, puissants, «власть имущие» (которым ча­ще всего противостоят pauperes, pauvres, «бедные»), или словом superiores «высшие по положению» (которым противостоят inferiores, «занимающие более низкое социальное положение»)³⁷.

Таким образом, легитимность обретают изыскания, направлен­ные на распознавание в базовых феноменах различных областей истории Средневековья политического измерения, то есть соотно­шения данных явлений с властью.

Самым ярким примером тому является теория, согласно которой земельные сеньории «с поземельным налогом», экономическая эксплу­атация которых влекла за собой определенные поборы, в разные сроки, преимущественно к тысячному году, уступают место сеньо­риям, основанным на способности управлять, на регламентации и суде сеньора, и превращаются в баналитетные земли (от слова ban — «юрисдикция сеньора»). Таким образом, вся феодальная структура в конечном счете получает политическую окраску³⁸. Такая концепция феодального общества, объясняемая в том числе и через производ­ственные отношения, без сомнения, заслуживает внимания, ибо подчеркивает важность для функционирования феодальной систе­мы «политических» связей в широком их понимании, а также зна­чимость политических форм в историческом развитии.

«Политическую» перспективу можно найти и в истории культу­ры. Образование — это власть и одновременно инструмент власти. Пропасть между litterati (образованными) и illitterati (необразован­ными), долгое время пролегавшая между клириками и мирянами, вне зависимости от того, какой властью эти последние были наде­лены, показывает, что социальное расслоение происходит на ос­новании обладания различными формами власти или, соответст­венно, неимения таковых, а также на основании причастности или непричастности к властным структурам. Например, начиная с ХШ в. отношения университетских корпораций с властью можно охарак­теризовать как двойственные. С одной стороны, университетский мир формально стремится организовать себя как род верховной власти наряду с властью церковной и властью королевской: Studium (знание) рядом с Sacerdotium (священством) и Regnum (царством)³⁹. Следовательно, все, кто пользуется привилегиями знания, причастны и к его власти. С другой стороны, результатом — или целью — обучения и университетских званий становится заня­тие в мирском или церковном обществе определенного поста, ме­ста, которое делает того, кто его занимает, причастным к власти. Если бы, несмотря на имеющиеся трудности, осуществить просопографию «выпускников» средневековых университетов⁴⁰, то, воз­можно, удалось бы определить степень влияния данной социаль­ной группы на управление средневековым обществом. Такое ис­следование, несомненно, выявило бы, используя известный тер­мин Ч.Р. Миллса, характер и роль университетского страта как power elite (властной элиты).

Несомненно, плодотворным для определения характера разви­тия политической истории Средневековья могло бы стать исследо­вание функциональной схемы Э. Дюмезиля, описанной им для индоевропейских обществ и примененной к Средним векам. Из­вестно, что используемая уже с IX в. схема принимает свою стерео­типную форму в XI в.: oratores, bellatores, laboratores, «молящиеся, воюющие, работающие». Установив, как и почему вновь возникло это разделение и какова была его ментальная, интеллектуальная и политическая эффективность, мы, без сомнения, смогли бы точ­нее определить различные аспекты власти в Средние века, их структуру, их соотношения, их функционирование. На наш взгляд, в этой схеме мы смогли бы найти одну из идеологических основ королевской власти, стоявшей над всеми тремя сословиями и вы­ступавшей в роли арбитра⁴¹.

Говоря об использовании для исследовательских целей «полити­ческого» анализа в широком смысле, мы утверждаем, что приме­нять его можно везде, даже в сфере искусства. И здесь дело не толь­ко в необходимости определить бремя «заказа», преобладающее над формами, содержанием и эволюцией искусства⁴². Речь должна идти прежде всего о том, чтобы определить, в чем власть произве­дений искусства подобна власти как таковой. Мне кажется, что Эрвин Панофски предпринял подобного рода исследование, соеди­нив с помощью поливалентного понятия ordre (порядок) (и иерар­хия) готический стиль с развитием схоластики и оба эти явления — с социально-политическим порядком, воплощением которого на рубеже XIII в. в Иль-де-Франсе являлась монархия Капетингов⁴³.

Пьер Франкастель⁴⁴ не только показал, что политические дея­тели — Медичи во Флоренции, патриции в Венеции — осознали «могущество символических образов пространства» и превратили их в инструменты собственной политики⁴⁵ («Венера Боттичелли отражает определенную политику»), но и связал новые принципы изображения пространства, учитывающие законы перспективы, со сменой менталъности, с подчинением мифотворческой мысли «экономической и социальной политике дарения».

В области истории религии можно привести в качестве примера тесные связи между еретическими движениями и политическими партиями — исследование этого вопроса только начинается⁴⁶.

В рамках комплексного географического, социологического и культурного подхода можно было бы, взяв за образец многочисленные социологические исследования современной городской среды⁴⁷, выявить в городах, и в частности в средневековых городах, формы выражения и способы городского управления, а также тех, кто это управление осуществляет. В. Браунфельс выполнил подоб­ное исследование на материале городов Тосканы⁴⁸.

Наконец, мы видим, как вырисовывается — и хотелось бы видеть эту иерархию более дробной — дифференциальная политическая история, расположенная на различных уровнях, применительно к которым Фернан Бродель выдвинул понятие «ритмов истории»⁴⁹. За короткое время традиционная политическая история, состоящая из описаний волнующих событий, переходит на новый, более глубин­ный уровень, уровень социального анализа с применением количе­ственных методов и созданием базы источников для будущего изу­чения ментальностей. В развернутом времени конъюнктуры выст­раивается модель движений большой длительности, разработанная Франсуа Симианом, история стадий развития политической исто­рии, где, как того хотелось Фернану Броделю, преобладающей на­верняка станет «социальная» история в широком смысле — то есть политическая история с социологическим уклоном. Также было бы полезно, соединив историю «политическую» и «просто» историю с историей экономической, выделить между ними общий сектор, по­священный изучению соотношения вековых экономических тен­денций и кратких экономических циклов развития, завершающих­ся как высшими, так и низшими точками на событийной кривой, иначе говоря — сектор истории кризисов, провозвестников новых структур и их динамизма, выявляемых в результате общественных потрясений. Наконец, политическая история была бы «почти непо­движной», если бы, как выявила политическая антропология, она не была связана с конфликтами и, как следствие, с динамикой раз­вития общества; речь идет о политической истории структур боль­шой длительности, включающей в себя конструктивную и актуаль­ную часть геополитики и исследования, проводимые на основе ан­тропологических моделей. На каждом уровне особое внимание сле­довало бы уделить различным семиотическим системам политичес­кого: словарю, ритуалам, моделям поведения, ментальностям.

Таким образом, хотя в данный момент можно констатировать — как мы это и сделали в начале данного очерка — наличие опреде­ленного кризиса в области политического, тем не менее перспек­тивность политических исследований с применением методов гуманитарных наук не вызывает сомнений. Свои понятия, свою лексику, свои методы вносит не только новая наука политология, но и — после хотя и дискредитированной, но по-прежнему акту­альной геополитики — политическая социология и, как мы уже видели, политическая антропология; все эти направления, подоб­но живой струе, не дают политической истории превратиться в затхлое болото.

Как мы уже сказали, новая политическая история не похожа на прежнюю. Она занята выявлением структур, социальным анали­зом, семиотикой, поиском пружин власти. Однако реальная кар­тина далека от оптимистической. Ибо как мы уже неоднократно подчеркивали, есть множество направлений, где либо еще не сде­лано ничего, либо работа только начинается; поэтому обновлен­ную политическую историю, которую мы попытались описать, по­ка еще только предстоит создать.

Есть и более неблагодарная задача. Перед лицом новой полити­ческой истории, которую предстоит написать, традиционная по­литическая история — труп, однако труп этот еще предстоит унич­тожить. Разумеется, азы политической истории остаются и всегда будут не только полезны, но и необходимы. Также нельзя обойтись и без хронологии политических событий и биографий политичес­ких деятелей. Ибо, несмотря на успехи демократии, политическая история всегда будет — не исключительно, но прежде всего — исто­рией великих людей. Но именно благодаря политологии и социо­логии сегодня мы лучше, чем вчера, знаем, какова роль события и каковы социологические причины появления великого человека.

Однако существует опасность, что политическая история, све­денная в своей упрощенной форме до уровня популярных публи­каций — книг, массовых журналов, со страниц которых она бук­вально не сходит, — вновь захватит историю научную. А сколько историков, изучающих экономику или культуру, ограничиваются изучением политической истории экономики или культуры, то есть истории политэкономии или культурной политики! Причина тому всегда одна и та же, именно ее изобличал Люсьен Февр, стремясь искоренить «историзирующую» историю: эта история «нетребовательна. Слишком нетребовательна»⁵⁰. Она всегда гото­ва довольствоваться полумерами: согласившись возвыситься от уровня событий и великих людей (и те, и другие всегда готовы вернуться с черного хода в политическую историю) до уровня институтов и социальных страт, она охотно останавливается на уста­ревших воззрениях государства или правительства. Она плохо обороняется против сугубо юридических концепций — о, это пра­во, надежда человечества и пугало историков! Она готова зате­ряться в истории идей и политической мысли, объединив в себе сразу два поверхностных подхода: политический и идеологичес­кий. Она продолжает — совершенно добровольно — оставаться на­иболее уязвимым направлением исторической науки, наиболее подверженным влиянию демонов прошлого.

Так будет ли нам позволено подвести итоги, обратив внимание на очевидный факт, о котором, возможно, следует напомнить? Не­смотря на обновление, политическая история, восстановленная с помощью других гуманитарных наук, не может претендовать на автономию. В период господства междисциплинарного подхода отгораживание обособленного отсека внутри отдельной науки особенно неприемлемо. По слогам одного из основателей журна­ла «Анналы экономической и социальной истории», Люсьена Февра, «экономической и социальной истории не существует. Суще­ствует история как таковая во всей своей целостности»⁵¹; сегодня это положение верно как никогда. Следовательно, при создании моделей новой тотальной истории политическому измерению не­обходимо отводить столь же существенное место, какое в общест­ве отведено феномену власти, этому современному эпистемологи­ческому воплощению политического. Говоря языком метафоры, наше время перестало быть эпохой анатомии, оно стало эпохой атома, и политическая история более не «становой хребет», но «яд­ро» истории.

Сравнительная таблица

положений приказов Минобрнауки России от 27 марта 2006 г. № 69 «Об особенностях режима рабочего времени и времени отдыха педагогических и других работников образовательных учреждений» и от 11 мая 2016 г. № 536

«Об утверждении Особенностей режима рабочего времени и времени отдыха педагогических и иных работников

организаций, осуществляющих образовательную деятельность»

Сокращения, используемые в комментариях к изменениям:

ФЗ № 273 – Федеральный закон от 29.12.12 № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации»;

Приказ № 1601 – приказ Минобрнауки от 22 декабря 2014 г. № 1601 «О продолжительности рабочего времени (нормах часов педагогической работы за ставку заработной платы) педагогических работников и о порядке определения учебной нагрузки педагогических работников, оговариваемой в трудовом договоре»;

Приказ № 536 — приказ Минобрнауки России от 11 мая 2016 г. № 536 «Об утверждении Особенностей режима рабочего времени и времени отдыха педагогических и иных работников организаций, осуществляющих образовательную деятельность»

ТК РФ – Трудовой кодекс Российской Федерации

Современные исследования детской игры

Н. А. Короткова

В настоящее время за рубежом наблюдается увеличение числа конкретных исследований, связанных с детской игрой. Как отмечает Г. Фейн [12], исследования игры переживали три периода своего подъема. Первый период она относит к 20—30 гг., когда изучение игры было включено в контекст проблем воспитания детей в семье и основывалось на анализе дневниковых и клинических описаний. Второй период (40—50 гг.) связывается с исследованием содержания детских игр как отражения реального опыта ребенка и выяснением связи этого содержания с особенностями детской личности. Третий период, который Г. Фейн соотносит с появлением работ Ж. Пиаже, посвященных детской игре, характеризуется ориентацией на изучение структуры детской игры, ее возрастных изменений.

Для понимания современных тенденций в изучении детской игры и ориентировки в том множестве конкретных исследований, которое имеется в настоящее время, по-видимому, недостаточно такого «симптоматического» описания и классификации работ по игре. Для этого необходимо более четкое выделение теоретических оснований, лежащих в основе конкретных исследований игры, часто не осознаваемых самими исследователями, но определяющих проблематику, построение исследовательских программ и использование определенных стратегий исследования.

В качестве таких оснований выступают общие концепции психического развития, в соответствии с которыми определяются природа, структура и содержание игры, условия ее появления и развития у индивида. В зависимости от этих концепций можно выделить три основные направления конкретных исследований детской игры — в контексте когнитивного развития, социального развития (присвоения социальных форм поведения) и развития аффективно-мотивационной сферы.

Введение

Актуальность настоящей курсовой работы связана с тем, что повышение эффективности промышленного производства и снижение издержек во всех звеньях логистической цепи во многом зависят от рациональной организации товаропроводящей сети, а следовательно, от рациональной организации закупок, складского, тарного и транспортного хозяйства — важнейших элементов товародвижения.

Совершенствование процесса товародвижения является комплексной проблемой, включающей в себя совокупность взаимосвязанных задач. К ним относятся такие глобальные задачи, как:

оптимальное размещение и перспективное развитие сети баз и складов на территории Российской Федерации; оптимальное сочетание транзитной и складской форм снабжения исходя из минимума затрат при перемещении груза и его хранении; выбор рациональных параметров и размеров баз и складов; определение необходимого и достаточного уровня (оптимизация) запасов материально-технических ресурсов; выбор рационального вида транспорта исходя из минимума транспортных расходов и в зависимости от характеристик перевозимого груза (объема, вида) и дальности перевозки.

Вместе с тем проблема совершенствования процесса товародвижения требует также решения и таких локальных задач, как:

выбор поставщиков материально-технических ресурсов по определенным критериям при осуществлении процесса закупок; улучшение технико-экономических показателей всех звеньев товаропроводящей сети; совершенствование методов стимулирования работников звеньев логистической цепи (на базах, складах, транспорте); рациональная организация тарного хозяйства, включая ремонтные операции по восстановлению тары; увеличение объема контейнерных и пакетных перевозок; внедрение современного высокопроизводительного подъемно-транспортного и складского оборудования.

Таким образом, проблема совершенствования процесса движения материально-технических ресурсов является межотраслевой и должна решаться в комплексе с другими проблемами, связанными с совершенствованием организации, планирования и управления процессом закупок материально-технических ресурсов, с рациональной организацией транспорта общего пользования, включая магистральный транспорт, с развитием инфраструктуры отдельных регионов и отраслей, с внедрением достижений научно-технического прогресса в промышленное производство, с развитием материально-технической базы регионов и отраслей.

Социальные и гуманитарные предпосылки кризисных явлений в мировом и российском высшем образовании.

1

Кризис системы образования и воспитания, ставший характерной приметой современности, в полной мере затронул и Россию. Анализируя состояние отечественного образования, важно отметить, что в России кризис системы образования выражает общемировые тенденции, но имеет и свои особенности, являющиеся следствием социально-экономических и политических трансформаций. Система образования в значительной мере характеризуется формализацией и бюрократизацией, снижением авторитета знаний, девальвацией престижа интеллектуального труда и общей дегуманизацией образования. Кризис образования, по мнению многих специалистов, является не временным переходным этапом, а устойчивым состоянием системы образования. Проблема образования и воспитания должна рассматриваться в контексте глобальной проблемы человека.

Исследования высшего образования требуют междисциплинарного подхода, взаимодействия представителей многих дисциплин, включая социологов, политологов, психологов, экономистов и историков. Представители педагогических наук традиционно занимались исследованиями в области начального и среднего образования и лишь недавно начали проявлять интерес к высшему образованию. В силу своего междисциплинарного характера, а также недостаточных исследований, специализирующихся на проблемах высшего образования, последнее как область научных исследований не имеет устоявшейся собственной методологии и вынуждена заимствовать её из других научных дисциплин. В этом, по мнению ряда авторов, есть как положительные, так и отрицательные стороны. Это, в частности, затрудняет создание специализированных сообществ исследователей, ориентированных на изучение высшего образования. Ощущается недостаток финансирования исследований. Результаты большинства исследований в области высшего образования формально не публикуются в виде стандартных книг и журналов, и поэтому малодоступны, а в ряде случаев, (например, результаты исследований, проведённых Всемирным Банком) – засекречены. (6,7).

Однако, несмотря на все указанные трудности в последние годы наблюдается заметное расширение исследований высшего образования. Подобный факт обусловлен целым рядом причин.

Во-первых, расширением так называемых «институтских исследований». По мере расширения высших учебных заведений усложнилась их организационная структура, усилилась подотчётность перед органами государственной власти и общества. При этом у них естественно значительно возросли потребности в объёме информации о себе самих (тенденции приёма. Успеваемость студентов, данные о преподавателях и административном персонале и т.п.) Вузовские научно-исследовательские подразделения появились в тысячах высших учебных заведений во всём мире. В США, Англии, Канаде, Японии они в настоящее время имеются во всех крупных университетах.

Во-вторых, создание при университетах некоторых стран (пока немногочисленных) центров и департаментов по подготовке специалистов и исследователей в области высшего образования. В США около 100 университетов предлагают программы в области высшего образования.

В-третьих, рост потребности правительств в информации о научных исследованиях, необходимой для планирования высшего образования, распределения ресурсов. В некоторых странах созданы НИИ высшего образования, финансируемые из государственного бюджета.

В-четвёртых, проведение научных исследований университетскими ассоциациями (Совет школ последипломного обучения в США, Конференция ректоров, в учебных заведениях в Германии, Европейская ассоциация университетов, Международная ассоциация университетов и др.)

По мере развития центров и агентств, занимающихся проблемами управления, координации, политики в области высшего образования, появились специализированные периодические издания и создавались другие средства распространения знаний о развитии высшего образования. увеличилось издание книг, посвящённых высшему образованию.

Несмотря на то, что большинство стран Западной Европы входит в Европейский Союз и достигли высокого уровня интеграции в сфере экономики, науки, культуры, в социальной сфере, включая образование, было бы ошибкой рассматривать системы высшего образования этих стран как единое целое. Это связано с тем, что многие из них сохранили свои глубокие исторические корни, традиции, научные особенности, духовные ценности. Поэтому при их исследовании важно не стать на путь поиска одинакового, тождественного между ними, а стремиться оценить их различия (6,7).

Западные специалисты выделяют три этапа научных исследований в области высшего образования.

Первый – «этап роста». Шестидесятые годы характеризовались закреплением в политике высшего образования принципов социальной справедливости, широкого доступа к высшему образованию, и так называемой «плановой эйфорией». Особый акцент при этом делался на «производственные функции» высшего образования.

Второй период. Этот период известный немецкий исследователь высшего образования Тайхлер назвал периодом «потери грандиозных концепций» 1970-80 г. г. Правительства больше не могли и не хотели инвестировать в высшее образование. Выпускники испытывали трудности в поисках работы, особенно специалисты в области государственного управления, услуг, а также выпускники педагогических вузов.

Третий период начался в 80-е годы. Это этап поиска новых концепций развития высшего образования. Дидактика высшего образования не получила до сих пор импульса для развития в сильную учебную дисциплину, поскольку преподавательский состав вузов получает продвижение как правило по результатам научной деятельности т.е. подразумевается, что его педагогическая квалификация является самоочевидной. Без собственной области обучения кадров, исследования высшего образования в Западной Европе не в состоянии обеспечить себя необходимыми специалистами и продолжают набирать их из других дисциплин. К основным направлениям исследований в области высшего образования относятся следующие тематические разделы.

1. 
   Роль и функции высшего образования. Проблемы изменяющейся роли высшего образования в процессе перехода от элитной стадии к массовой. Социальные потребности и требования рынка труда являются ключевыми темами этой группы исследований. Роль дифференциации в системе массового или всеобщего высшего образования. Влияние различных альтернативных моделей образования. Влияние увеличения доли лиц с высшим образованием в совокупной рабочей силе. Возникает проблема разработки новых учебных планов и программ для новых профессий, адаптация к изменениям, происходящим в студенческих контингентах, соответствия выпускников требованиям рынка. Организация обратной связи между рынком труда и высшим образованием, уточнение функций и целей последипломного обучения.
   

2. 
   Характер знаний и учения. Темы исследований, входящих в эту группу, являются отражением рефлективного характера исследований высшего образования Западной Европы. В частности исследуются: — влияние политики в области высшего образования на преподавательский и научно-исследовательский персонал высших учебных заведений, его ценности и повседневную жизнь; — учебные дисциплины и их теоретическая роль; — педагогическая профессия и педагогическая карьера; — взаимосвязь между обучением и научными исследованиями в системе высшего образования; — взаимосвязь между общим и профессиональным образованием. В этой же группе могут исследоваться вопросы генерирования знаний в дисциплинарном и междисциплинарном контексте, вопросы интеграции знаний в обществе и вопросы научной политики.
   

3. 
   Механизмы координации между обществом и высшим образованием. По мере разрастания системы высшего образования происходит пересмотр его координационных механизмов. Сопоставляются различные формы правительственного вмешательства в дела высшей школы и их последствия. Исследуется возможность применения в области высшего образования рыночных механизмов. Возник вопрос о конкуренции, что она означает и какова её роль в системе высшего образования. Каким образом должен координироваться процесс разработки учебных планов и программ с теми, кто в них заинтересован, как должны быть организованы оценка и контроль качества. Не менее важным для исследования являются и вопросы о том, каковы роль преподавателей и научно-исследовательского персонала в процессе самоорганизации высшей школы, какими должна быть взаимоотношения между ними и административными органами вуза. Важнейшей темой для исследования должны стать стратегическое планирование и разработка разнообразных стратегий высшего образования. По мере того, как высшие учебные заведения всё больше сталкиваются с проблемами оценки и обеспечения качества образования. эти проблемы становятся неизбежными темами исследований. Всё большее значение приобретают такие проблемы как менеджмент, обеспечение выработки решений, набор персонала, подготовка и переподготовка менеджеров для высших учебных заведений (6,7).
   

2

На некоторые наиболее проблематичные точки высшего образования в современном обществе указывает известный теоретик постмодернизма З. Бауман (Индивидуализированное общество М., «Логос», 2002) (2). Он подчёркивает, что в современном обществе люди вынуждены как бы играть одновременно множество игр. Более того, в каждой из этих игр правила постоянно меняются. Наше время характеризуется разрушением рамок и ликвидацией образцов. Причём всех рамок и всех образцов без предварительного уведомления, наугад. В таких обстоятельствах обучение, дающее знания о том, как нарушать общепринятый порядок, как избавиться от привычек и предотвратить привыкание, как преобразовать отдельные части опыта в неведомые прежде образцы – приобретает высшую адаптивную ценность. Люди в эпоху постмодернизма должны уметь не столько находить скрытую логику в хаосе случайных событий, сколько без промедления уничтожать сохранившиеся в их сознании модели и срывать искусно оформленные картины. Жизнь всё более начинает принимать облик калейдоскопа. Жизненный успех и рациональность людей в эпоху постмодернизма зависит от скорости, с которой им удаётся избавиться от старых привычек, а не от скорости приобретения новых, подчёркивает З. Бауман. В такой ситуации становится уже неясно, кто выступает в качестве учителя, а кто действует как ученик, кому принадлежит знание, предназначенное для передачи, кто становится его реципиентом, а также кто решает, какие знания подлежат распространению и достойны усвоения. Со времён Просвещения образование воспринималось как строго структурированная система, в которой управляющие занимают чётко определённые позиции и обладают всей полнотой инициативы. Сегодня складывается во многом противоположная ситуация. З. Бауман убеждён в том, что ощущение кризиса, порождающее поиск нового самоопределения, а в идеальном случае и новой идентичности – мало связано с ошибками педагогов и теории образования. Мир, в котором вынуждены жить люди в эпоху постмодернизма с точки зрения классического модерна, просвещения – смесь патологий, либо признак развивающейся шизофрении. Нарастающая масса новых неконтролируемых явлений объявляется аномалиями и отклонениями.

З. Бауман останавливает своё внимание на кризисе университетского образования. Подобный акцент от оправдывает той ролью учредителя стандартов образования, которая была предписана университетам, закреплена за ними и до определённой степени выполнялась ими на протяжении современной истории. Поскольку современная цивилизация изначально была ориентирована на действия, на изменение прежнего порядка вещей, то в результате этого носители знания приближались к власть предержащим. Центральное место знания и его носителей обеспечивалось, с одной стороны, национально-государственной опорой на руководящие принципы и основополагающие ценности. С другой стороны, практикой культуры, предписывающей отдельным личностям строго определённые роли. В обоих случаях ключевую роль играли университеты, где создавались ценности, необходимые для социальной интеграции. Сегодня положение радикально изменилось. С одной стороны, современные национальные государства повсюду отказываются от большинства интегрирующих функций и передают их силам, которые уже не способны сами контролировать. К тому же они оставили на милость нескоординированных рыночных сил формирование культурных иерархий. В результате, на исключительное право наделять авторитетом людей, активно проявивших себя в поиске нового знания и его распространении, на право, которое ранее было даровано государством исключительно университетам, претендуют другие учреждения. репутации всё чаще приобретаются и теряются за пределами университетских стен, а роль научного университетского сообщества, суждения которого ранее имели важное общественное значение, снижается.

Но и этого удара по статусу и престижу университетов оказалось мало. Вслед за ним институты всех уровней обучения обнаруживают, что некогда бесспорное право определять критерии профессиональных навыков и компетентности быстро ускользают из их рук. В наше время, когда все: студенты, учителя, учителя учителей – имеют равный доступ к видеомагнитофонам, подключённым к Интернету, когда последние достижения научной мысли, должным образом переработанные, адаптированные к требованиям учебных программ, легкие для использования, продаются в каждом магазине компьютерных игр – кто осмелится утверждать, что претензия на обучение несведущих и помощь потерявшим ориентиры является его естественным правом? Именно открытие информационных каналов показало, насколько реальное влияние учителей опиралось на коллективно принадлежавшее им право осуществлять контроль над источниками знания.

Это также показало, в какой мере их авторитет зависел от права формулировать «логику обучения» — последовательность, в которой обрывки и фрагменты знания могут и должны быть предложены и усвоены. Когда эти исключительные права оказались разрегулированными, доступными всем, претензия академического сообщества на то, чтобы быть единственным прибежищем всех, кто привержен высшему знанию, становится всё более пустым звуком, заключает З. Бауман.

Но и это ещё не всё. Постоянная технологическая революция превращает обретенные знания и усвоенные привычки из блага в обузу. Навыки нередко теряют свою применимость и полезность быстрее, чем происходит их усвоение и подтверждение университетским дипломом. В таких условиях краткосрочная профессиональная подготовка, пройденная на рабочем месте, становится более привлекательной. Тем более, подчёркивает З. Бауман, что полноценное университетское образование не способно не только гарантировать, но даже обещать пожизненную карьеру. Возникает подозрение, отмечает З. Бауман, что если наплыв в университеты ещё не сократился достаточно резко, то это в значительной мере обусловлено их неожиданной ролью временного убежища в обществе, поражённом хронической безработицей. Университеты позволяют молодым людям на несколько лет отложить момент столкновения с жестокими реалиями рынка труда.

Всё, что сделали университеты в последние 500 лет, имело смысл либо при ориентации на вечность, либо в рамках доктрины прогресса (соответственно, либо в рамках религиозного спасения души, либо в рамках проекта Просвещения). Модерн развенчал идею вечности, а постмодерн – идею прогресса. Современное фрагментарное время враждебно представлениям об опыте, который как вино, облагораживается с годами, о навыках, которые как дом строятся этаж за этажом, о репутации, которая подобно денежным сбережениям накапливается годами и приносит всё большие проценты. Само право научных сообществ и их членов на высокий престиж и исключительное положение подтачивается на корню, констатирует З. Бауман. Одним из важнейших предметов гордости университетов эпохи модерна была предполагаемая связь между приобретением знаний и нравственным совершенствованием. Наука, как считалось, является наиболее мощным гуманизирующим фактором. Наряду с эстетическим вкусом и культурой она облагораживает человека и умиротворяет общество. После ужасов ХХ в. порождённых именно наукой, такая вера кажется смехотворной и преступно наивной. Знак равенства, традиционно ставившийся между знанием, нравственностью и благосостоянием решительно стёрт. Тем самым перестал существовать основной аргумент, подтверждающий претензии университетов на общественные фонды и высокое к себе уважение, заключает З. Бауман (2).

3

Современная эпоха заставила по-новому осмыслить научное знание. Наука Ренессанса и просвещения были делом немногочисленных избранных одиночек. Как правило ею занимались действительно незаурядные, энциклопедически образованные личности, которым к тому же посчастливилось заручиться поддержкой. В том числе и материальной, у сильных мира сего. Кроме того, наука ХУ111-Х1Х в. в. была прежде всего наукой естественной. Именно физика, механика, химия – стали образцами построения научного знания, своеобразными его эталонами. Сконцентрировавшись на объекте познания, они в силу указанных обстоятельств, могли не задумываться о его субъекте. Это был период счастливого детства классической науки, когда она была свободна от рефлексии творящих её субъектов. Эти субъекты выступали в роли как бы абсолютных, отождествляя себя с Единым Высшим Субъектом. Не случайно считается, что именно монотеистическая религия в действительности стимулировала бурный рост научного знания в Европе. Классические европейские учёные именно так и осмысляли свою деятельность – понять то, как Бог устроил этот мир. Но постепенно круг людей, занимающихся научными исследованиями расширялся. В конце концов, наука превратилась в достаточно рутинную технологию, в которой задействована масса анонимных участников. В результате вопрос о субъекте познания в науке, из чисто патетического перешёл в реальную практическую плоскость (13, 14).

Постмодернистская философия возникла в конце 70-х годов как антитеза духовной культуре, базирующейся на ценностях и идеалах просвещения, и выдвинула в качестве инструмента анализа понятие «языковой игры». Данное понятие было введено Л. Витгенштейном для того, чтобы подчеркнуть, что «говорить на языке – компонент деятельности или форма жизни». Постмодернистская философия выступает с критикой науки, которая обвиняется в обезличивании и отчуждении человека. разум не только утрачивает всякую универсальность, но превращается в характеристику лишь одной языковой игры, в некий симулякр, скрывающий подлинные мотивы и интересы. Языковые игры не соединимы друг с другом, подчиняются различным правилам – которые можно менять в ходе игры и которые не могут притязать даже на минимальную степень обще-значимости и общеобязательности. Тем самым осуществляется релятивизация не только научных суждений, но и этических оценок и норм – они превращаются в локальные сделки, которые не могут и не должны иметь объективного и обязательного значения. Т.е. в пределе нет никаких правил, принципов, законов. Всё решается здесь и сейчас между конкретными участниками сделки. Всё острее становится проблема осознания того, кто, в каких условиях и с какими целями получил данное знание и каков, следовательно, его статус. Наличие договоров в научных сообществах относительно того, что считать истиной нашло выражение в представлении о сменяющих друг друга парадигмах. Таким образом, при анализе научного знания, одной из важнейших проблем является реконструкция субъекта его получения. Деконструкция субъекта позволяет скомпрометировать конкретное знание, показать ограниченность его применения, ситуации, когда оно просто абсурдно (13,14).

Поскольку одним из стержней высшего образования всегда считалась трансляция научных знаний, всё сказанное выше имеет первоочередное значение для организации полноценного учебного процесса. Особенно выпукло данная проблематика выступает в сфере гуманитарного и социального знания. Трагикомизм современной кризисной ситуации в социальной науке продемонстрировал в одной из публикаций А.В. Юревич – директор Центра науковедения Института Истории естествознания и техники РАН (22).

Как указывает А. Юревич, научные статьи либо не издаются вообще, либо издаются достаточно быстро. Именно данное обстоятельство порождает представление о том, что статьи нужны для быстрого распространения научной информации. На самом же деле это большое заблуждение. Один из наиболее известных исследователей информационных процессов в науке Де Солла Прайс убедительно продемонстрировал, что почти половину статей, публикуемых в научных журналах, вообще никто не читает, кроме самого автора и редактора, а более или менее значительный круг читателей находит лишь один процент статей. Но если львиную долю научных статей вообще не читают, то возникает резонный вопрос: для кого они вообще публикуются и, вообще, для кого существуют научные журналы? Ответ очевиден, заключает А. Юревич: для авторов и редакторов. Научные журналы существуют для того, чтобы учёные могли публиковать в них свои статьи, а редакторы подрабатывать, исправляя в них грамматические ошибки. Вовлечённый в гонку публикаций, иронически продолжает А. Юревич, учёный должен решить, читать ему или … писать. Поскольку на то и другое у него просто не хватит времени. Следовательно, те, кто считается учёными – это, по определению люди, сделавшие выбор в пользу второго – т.е. решившие писать, а не читать. Читатели же вымываются из науки путём естественного отбора, поэтому основную часть научных статей никто не читает, ввиду физического отсутствия читателей, то есть учёных читающего типа. А один процент научных статей, которые всё-таки кто-то читает – следствие того, что вымывание читателей происходит не единовременно и прежде чем погибнуть в качестве учёных они всё же успевают что-то прочитать (22).

Здесь можно усмотреть парадокс. Большинство научных статей содержит ссылки на другие научные статьи, которые авторы вроде бы прочитали, а стало быть, они должны уметь не только писать, но и читать. Но это тоже заблуждение, зло иронизирует А. Юревич. Во-первых, многие учёные опираются в своих текстах лишь на ту литературу, которую прочитали в студенческие годы, когда ещё не были учёными, то есть людьми, вовлечёнными в гонку публикаций. Во-вторых, та литература, которая цитируется, или используется авторами статьи каким-либо иным образом, совсем не обязательно им прочитана. Существует приём так называемого вторичного использования, состоящий в том, что можно прочитать всего одну книгу, а потом цитировать описанные в ней работы. Есть аннотации. реферативные сборники и т. п. позволяющие узнавать содержание научных статей, не читая их, и, таким образом, переваривать за час до ста единиц научной продукции. Существуют и другие примеры, позволяющие авторам статей делать вид, что они перечитали большое количество научной литературы, которую на самом деле в глаза не видели. Содержание научной книги, саркастически отмечает А. Юревич, как и любое другое содержание большого значения не имеет. Во всяком случае, установлено, что содержание книг, то, о чём именно учёный пишет, никак не коррелирует с его продвижением по службе. Большим начальником может с равным успехом стать и изучающий крыс и стремящийся перевоспитать человечество. К тому же хорошо известно, что автора всегда понимают не так, как он сам того хочет, а написанное никогда не эквивалентно прочитанному. Именно этот факт лежит в основе современной герменевтики, да и вообще текст, некогда рождённый автором. В дальнейшем ведёт самостоятельное и независимое от него существование. Текст создан не для единственного адресата, а для сообщества читателей (если его никто не читает, это не изменяет ситуацию), которые понимают и интерпретируют его не так, как автор. Но и в процессе своего рождения текст достаточно автономен от автора, который хочет написать одно, а пишет совсем другое. А. Юревич приводит следующие примеры, позаимствованные им из научных статей.

Хотя не оказалось возможным найти точные ответы на поставленные вопросы

Три образца были отобраны для детального изучения

Имеет большое теоретическое и практическое значение

Утверждается, представляется, считается что

Общепринято, что

Наиболее надёжными следует считать результаты, полученные Н.

К СООТНОШЕНИЮ ПОНЯТИЙ “РЕФОРМА”,

“РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ” И “РЕВОЛЮЦИЯ СНИЗУ”

Быстрое крушение идеологии и практики социализма в конце 80-х – начале 90-х годов XX века породило множество толкований и объяснений причин краха СССР. Условно все теоретические оценки можно отнести к двум направлениям.

Первое – исходит из несостоятельности экономического и политического устройства Советского государства с насильственно реализованной утопией. Сюда можно отнести как современных “славянофилов”, так и “западников” [1].

Второе – основывает свою позицию на известных высказываниях лидеров “новых левых”, что в ходе строительства социализма были искажены партийные нормы, которые должны были опираться на “творчество самих народных масс” (Ленин). В результате – установился партийно-государственный диктат, впоследствии окончательно лишившийся политической поддержки со стороны общества.

Однако, как бы не толковались причины крушения СССР, нельзя забывать о том, что в 1917 г. совершился мгновенный и не пробудивший сопротивления крах Российской императорской власти. При всем различии объективных и субъективных предпосылок крушения Российской и Советской империй, все же прослеживается общая закономерность обеих трагедий. В чем же она выражается?

На мой взгляд, подобная закономерность очевидна при анализе таких социальных явлений широкого общественного масштаба, как, например, “революция сверху” и “революция снизу”, которые сыграли существенную роль в эволюции отечественной государственности. Закономерность краха самодержавия и Советского государства была обусловлена тем, что, во-первых, государство — власть совершенно игнорировало интересы личности (отсутствие личностного начала в обществе) и всячески стремилось к самосохранению посредством либо откровенного насилия, либо проведением реформ “сверху”, которые не меняли сути политической системы; во-вторых, медленные, половинчатые преобразования “сверху” и в период военно-бюрократической диктатуры (самодержавие), и в условиях партийно-государственного диктата могли лишь оттянуть время крушения этих режимов, но ни в коей мере не устраняли опасность революций “снизу”[2].

Вопрос соотношения понятий “революция сверху” и революция “снизу” далеко не новый. В советское время этот вопрос увязывался в основном либо с политической историей дореволюционной России, либо с очередной волной борьбы с буржуазным реформизмом. Известная дискуссия 1968-1972 гг., посвященная генезису, социальной природе и эволюции абсолютизма в очередной раз обнаружила стремление многих авторов к преуменьшению роли социальных реформ в условиях царской России [3]. Сегодня, говоря об истории реформ в России, особенностях самодержавия в деле реализации этих реформ до и после 1861г., многие авторы акцентируют внимание на роли российских самодержцев как основного фактора крупных социальных преобразований, а такому феномену, как “революция”, придается оттенок злой воли революционеров-радикалов. Более того, само понятие “революция” исчезает из политического лексикона многих политических лидеров России, а 7 ноября как день празднования Великой Октябрьской революции после 1991г. по воле власти подвергнут астракизму и сегодня вычеркивается из отечественной истории.

Понятно, что такие резкие перепады в изучении политического развития России еще более обострили потребность исследования действительных причин противоречивости эволюции государственности.

“Почему не удались в России за три столетия “догоняющего развития”, прошедшие со времен Петра Великого, все проводимые “сверху” крупные социальные реформы? В силу чего не дали исторически обнадеживающего результата произошедшие в XX веке в России три народные революции?” — задаются вопросом Е. Плимак и И. Пантин в своей работе “Драма российских реформ и революций” [4].

Одну из основных причин неудачи российских реформ авторы выводят через сравнительный анализ преобразований на Западе и в России. “Российская телега” и “европейский паровичок” — такими определениями характеризуются темпы буржуазного развития стран Европы и отечественной империи. Трудно не согласиться с тезисом о том, что под приобщением той или иной страны к цивилизации имеется в виду ее буржуазное преобразование и экономически, и политически. Что же касается России, то здесь нетрудно заметить факт политического консерватизма. Самодержавие, прибегая к тем или иным реформам, всегда преследовало свои цели – укрепление абсолютистской власти и недопущение всякого инакомыслия относительно политического переустройства.

Но реформы в Российской империи все же были; были они и в Советском Союзе; идет хроническое реформирование всех сфер и в современной России. Объективные условия эволюции при всей непоследовательности проводимых реформ все же вынуждали власть идти на определенные преобразования (в большинстве случаев социально-экономического характера). Но всегда ли эти преобразования в царской России укладывались в понятие “реформа”? В советское время реформа воспринималась как отдельное переустройство какой-либо сферы общественной жизни, и в большей части это явление рассматривалось как объективная необходимость каких-либо преобразований в буржуазном обществе. Для исследователей-марксистов понятие “реформа” довольно часто увязывалось с понятием “реформизм”.[5], а в политическом лексиконе руководителей того периода предпочтение отдавалось революционным преобразованиям [6].

Что касается современного понимания реформы, то оно, отвергая идеологическую зацикленность, отмечает степень влияния реформы на качественную перестройку той или иной сферы общественной жизни. К примеру, В. Ильин считает, что “реформа – направленное, радикальное, всеохватывающее переустройство (или планируемая модель такового), предполагающее изменение порядка сущностного функционирования социальной структуры, обретение ею принципиально иного фазового состояния”[7].

Но и здесь не все ясно. Все ли реформы, проведенные и проводимые в России, были радикальными и всеохватывающими по своей сути? Если брать, к примеру, реформы Александра I (реорганизация государственного управления, указ о свободных хлебопашцах 1803г. и т.д.), то они не носили характер качественной перестройки социальной структуры и в конечном итоге не увенчались успехом. Но это были реформы. Подобные примеры можно продолжать на протяжении практически всей истории дореволюционной, послереволюционной и современной России, когда реформы касались некоторых сторон социального организма (экономической, политической, культурной и т.д.), но не меняли его сущности. Говоря языком философской рефлексии, отдельные реформы привносят серьезные количественные изменения, которые со временем могут привести и к изменениям качественным, но в рамках определенных социальных сфер. На мой взгляд, различное влияние реформ на эволюцию общества трудно свести к какому-то единому определению [8]. Отсюда и разное понимание категории “реформа”. Что касается России, то она пережила различные этапы эволюции посредством реформирования сверху, включая крестьянскую реформу 1861 г. и др., социально-экономические результаты которых не укладываются в традиционное содержание понятия “реформа”. Следует отметить, что в подобные переломные моменты (60-е годы в Германии и России) происходят не только социально-экономические перемены, но в конечном итоге они принимают политический характер и открывают новую страницу в истории – а именно, носят буржуазный характер. Не случайно Ф. Энгельс назвал события в центре Европы 60-70-х годов “революцией сверху”. Взять хотя бы объединение Германии – это была перемена крупного исторического плана, выполнение одного из главных завещаний революции 1848 года – ее лозунга “единство”. Сложнее обстояло дело с выполнением другого завещания революции 1848 года – ее лозунга “свобода”. Германия по-прежнему оставалась страной монархической, всякие политические свободы совершенно исключались, а насилие становится “повивальной бабкой” новой Германской империи. Основной целью “революции сверху” О. Бисмарка было объединение германских земель и усиление королевской власти на всей территории единой Германии. Именно во имя династии Гогенцоллернов он вел войны с соседями Пруссии, объединял и “опруссачивал” Германию. Во имя тех же интересов Бисмарк вводил и прямые выборы, и всеобщее избирательное право, считая их наиболее прочными гарантиями консервативных устоев монархии. Но в конечном итоге творец “революции сверху” стал жертвой собственной политики – достигнутый результат был прямо противоположен поставленным целям. Энгельс прямо отмечал: “Бисмарк под конец становится реакционером, тупеет… Юнкер [в Бисмарке] выступает на первый план за отсутствием других идей” [9].

Проводя параллель между социально-экономическими и политическими процессами в 60-е годы XIX века в Германии и России, нетрудно заметить, что при всем их различии, очевидна схожесть основной цели этих преобразований – сохранение абсолютизма. Понятие “революция сверху” достаточно часто упоминается в работах Ф. Энгельса, когда речь идет о радикальных изменениях в социально-экономическом плане, но при условии сохранения прежних политических институтов и режимов. Противоречивость данного феномена не позволяет говорить о полномасштабных переменах, как это было, к примеру, во время Великой французской революции, когда в корне менялась политическая система в результате насилия и террора со стороны лидеров новой власти, пришедших к управлению государством на волне массового выступления “снизу”.

“Революция сверху” со слов К. Маркса, с одной стороны, проводится реакционными классами, с другой – выполняет программу революции. Но программа революции выполняется не в ходе вооруженного столкновения на баррикадах, а тесно увязывается с реформаторской деятельностью существующей верховной власти. Эта деятельность чаще всего выступает в роли клапана, предотвращая неизбежный социальный взрыв снизу. “Революция сверху” имеет много общего с социальной реформой, однако результаты ее не могут гносеологически ограничиваться рамками реформы. “Революцию сверху” отличает также объективная обусловленность крупномасштабных преобразований, необходимость которых становится очевидной даже для абсолютных монархий.

Понятие “революция сверху” неоднократно упоминается в работах В.И. Ленина при характеристике крестьянской реформы 1861 г. и реформ П. Столыпина в начале XX века [10]. Известно также, что В.И. Ленин отмену крепостного права рассматривал как переворот, “последствием которого была смена одной формы общества другой – замена крепостничества капитализмом” [11]. При этом по значению он приравнивал этот переворот к революциям, которые произошли в конце XVIII и в течение XIX веков в Западной Европе. “Крепостничество было вытеснено из всех стран Западной Европы. Позднее всех произошло это в России”[11]. В свое время Ф. Энгельс также рассматривал разложение крестьянской общины в пореформенный период в России как настоящую социальную революцию. “Освобождение крестьян в 1861 г. и связанное с ним – отчасти как причина, а отчасти как следствие – развитие крупной капиталистической промышленности ввергли эту самую неподвижную из всех стран… в экономическую и социальную революцию” [12].

Историческая и философская наука советского периода достаточно часто проявляла интерес к такому социальному явлению, как “революция сверху”, когда речь идет о поворотных этапах развития той или иной страны: отмена крепостного права в России; объединение Германии и реформы О. Бисмарка; революция Мейдзи в Японии во второй половине XIX века; столыпинские реформы, младотурецкая революция 1908г. в Османской империи, капиталистическая модернизация Греции, Египта, Испании, Ирландии и других стран в начале XX века; “белая революция” в Иране (60-е годы XX века) и продолжающиеся тенденции капиталистических преобразований в современном мире, все это так или иначе попадает под характерную для “революции сверху” структурную перестройку социально-экономических отношений в обществе, которые, в конечном итоге, влекут за собой изменения в политической системе. При всем различии (национальных, территориальных, социально-экономических, политических традиций и т.д.) “революция сверху” в этих странах имеет общую, существенную характеристику – власть активно пытается решить посредством реформ объективно назревающие в обществе проблемы, грозящие перерасти в социальную катастрофу [13]. Следует отметить, что интерес к такому явлению, как “революция сверху”, был вызван в 70-е — 80-е годы XX века прежде всего тем, что в этот период страны Латинской Америки, Ближнего Востока и других регионов мира буквально потрясла волна “верхушечных преобразований”. В рамках этой теории реформы “сверху” рассматривались, прежде всего, как альтернатива социальной революции, причем альтернатива вынужденная, обусловленная рядом объективных и субъективных причин. Чаще всего “революция сверху” рассматривалась, как попытка власти сбить волну революционных настроений “низов” и тем самым сохранить прежние политические институты.

Критическое отношение современных исследователей к теоретическим постулатам К. Маркса, Ф. Энгельса и особенно В.И. Ленина, на мой взгляд, должно быть достаточно аргументированным, чтобы, по словам того же Ленина, “не вылить вместе с водой ребенка”. Дело в том, что как бы не хотелось отмежеваться от марксистских взглядов сообразно сегодняшней политической конъюнктуре, проблема верхушечных преобразований (бонапартистских тенденций во властных структурах) не будет выглядеть иначе. История России XIX начала XX века, как ее ни крути, со всей очевидностью иллюстрирует истинные причины реформирования “сверху”. А обратная связь результатов этого реформирования показывает — насколько адекватна реакция “низов” на эти инициативы власти. Пример трех российских революций начала XX столетия тому свидетельство.

При написании данной статьи были использованы работы как советских, так и современных авторов, затрагивающих в своих работах проблему “революции сверху”. Особо следует выделить статьи С.Л. Агаева, в которых отражен генезис формирования этого социального явления, а также проявления его в новейшее время. Опираясь на обширный исторический материал, автор анализирует объективные и субъективные предпосылки, которые вызвали к жизни “революции сверху” в России, Германии и Японии [14]. На примере этих стран С.Л. Агаев определяет содержательную сторону “революции сверху” и относит ее в целом к реформистскому пути общественного развития, хотя и отмечает сложный характер этого социально-политического феномена, находящегося на грани двух социологических понятий “революция” и “реформа”.

Отдельные стороны “революции сверху” рассматривались также в работах Е.Г. Плимака, М.А. Селезнева, В.Ф. Шелике, Д.Н. Гольдберга, П.А. Зайончковского, А.Г. Корсунского, Е.М. Жукова, А.С. Ерусалимского, Б.И. Коваля и многих других ученых, взгляды которых при всей своей приверженности к традиционной советской идеологии интересны с точки зрения научной постановки проблемы. К примеру, П.А. Зайончковский одну из главных причин, побудивших Александра II проводить широкомасштабные реформы в России, называет экономический и военный кризис накануне отмены крепостного права. Техническая отсталость российской промышленности прямо тормозила оснащение армии новейшим оружием, которое уже широко применялось в Крымской войне Англией и Францией, что, в конечном счете, предопределило поражение России. К тому же рост товарно-денежных отношений и частичное применение вольнонаемного труда в первой половине XIX века в условиях крепостничества вступали в противоречие с существующей политико-экономической системой. Все эти факторы, по мнению Зайончковского, привели к кризису феодально-крепостнической системы в целом. Наиболее ярким проявлением кризиса этой системы автор считает непрерывный процесс усиления эксплуатации крепостного труда (не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности), что влекло за собой затруднение притока рабочей силы для частного предпринимательства [15].

Интересна и актуальна точка зрения Б.И. Коваля. В частности он отмечает не только активную реформаторскую деятельность национальных “верхов”, но и откровенную поддержку этой деятельности со стороны ведущих капиталистических государств, в частности США на примере Латинской Америки [16]. В 60-е – 70-е годы XX столетия политика модернизации социально-политической жизни развивающихся стран была тесно связана с американской доктриной “Союз ради прогресса”, предложенной в свое время президентом Дж. Кеннеди. Основную ставку эта доктрина делала на верхушечные изменения политико-экономической системы латиноамериканских стран в рамках стратегических интересов Соединенных Штатов. Позднее, в результате практической апробации, основные задачи доктрины были “отточены” современными политтехнологами, и сегодня они небезуспешно реализуются на территории бывшего Советского Союза. Россия, оставаясь в рамках традиционного общества на всем протяжении советского периода своей истории (особенно в области политической жизни), в 90-х годах XX века после снятия “железного занавеса” также становится объектом “цивилизационного” прессинга со стороны стран “развитой демократии”. Развал Советского Союза, грабительская приватизация, откровенное уничтожение военного и научно-технического потенциалов, свертывание отечественного промышленного производства и т.д. – вся эта разрушительная волна, инициированная западными советниками и политтехнологами, пронеслась в русле “демократических” реформ настолько стремительно, что к началу XXI века общество оказалось полностью втянутым в большую и нечистоплотную игру по новым, постсоветским правилам, установленным небольшой горсткой коррумпированных политиков и вездесущих олигархов. Пагубность для российской государственности этой игры официально осознается в начале XXI века, что, в конечном счете, вылилось в новую фазу реформирования. Но традиционный для России факт отсутствия прогнозов результата реформ, их неадекватность сложившимся экономическим реалиям дают общественный резонанс прямо противоположный задачам социального государства (См.: Конституция Российской Федерации. Глава 1, ст.7) [17].

Было бы неправильным проводить полную аналогию современных российских реформ с “революциями сверху” второй половины XIX — начала XX вв.

Во-первых, изменилась общественно-политическая ситуация в России – страна движется по-новому, продекларированному в Конституции, демократическому пути, который был сознательно выбран большинством российского народа в августе 1991г. Этот путь предполагает не только экономическую, но и политическую свободу личности, чего Россия не знала на протяжении всей предыдущей истории.

Во-вторых, реформы “сверху” сегодня не являются результатом угрозы революционных настроений “снизу”, а скорее наоборот, эти реформы инициирует сама власть, преследуя цель скорейшей интеграции с международными экономическими сообществами (ЕЭС, ВТО и т.д.). Другой вопрос – какие последствия влекут за собой эти реформы?

Что касается сходных моментов прошлых реформ и реформ современных, то здесь очевидна одна существенная деталь – ни тогда, ни сегодня правящая элита чаще всего не просчитывала и продолжает не просчитывать конкретные результаты преобразований “сверху”, и, как правило, следует давней социокультурной традиции российского общества – власть сама по себе, народ сам по себе. И что характерно – бюрократия (как верховная, так и местная) продолжает играть главенствующую роль в ходе реформирования; зачастую эта роль носит негативный характер; чиновник любого уровня в условиях несовершенного (“переходного”) законодательства с характерным для него упорством лоббирует законы и нормативные акты, подчас не отражающие реальное состояние общества. Согласиться с критикой подобной практики принятия законов могут, к сожалению, немногие из власть предержащих.

УДК 374.6 на правах рукописи

Б 902

БУГРОВА Наталия Сергеевна

СЕТЕВОЕ ВЗАИМОДEЙСТВИЕ

В СИСТЕМЕ ПОВЫШЕНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ

ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КАДРОВ

Специальность: 13.00.08 – теория и методика профессионального

образования (педагогические науки)

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

кандидата педагогических наук

Омск — 2009

Работа выполнена на кафедре педагогики ГОУ ВПО

«Омский государственный педагогический университет»

Научный руководитель: доктор педагогических наук, профессор

Светлана Анатольевна Писарева

Официальные оппоненты: доктор педагогических наук, профессор

Наталья Геннадьевна Милованова

кандидат педагогических наук, доцент

Зоя Аркадьевна Халюта

Ведущая организация: Санкт-Петербургская академия постдипломного

педагогического образования

Защита состоится 02 апреля в 10.00 на заседании диссертационного совета Д 212.177.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора педагогических наук в Омском государственном педагогическом университете по адресу: 644099, г. Омск, наб. Тухачевского, 14, ауд. 212 (т/факс: 8 (3812) 21-07-94).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Омского государственного педагогического университета.

Автореферат разослан 02 марта 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

кандидат педагогических наук, доцент Н.А. Дука

Роль античной философии в становлении научной рациональности

Истоки рационализма восходят к древнегреческой философии. Еще Парменид различал знание “по истине” (полученное посредством разума) и знание “по мнению” (полученное в результате чувственного восприятия). Сами истоки идеи рациональности в философском сознании, начиная с античности, связаны с сознательной постановкой и обсуждением коренной мировоззренческой проблемы “соизмерения человека в бытии”, “врастания”, “вписанности” человека в окружающий его мир, превращения его человеком в обитаемый для себя мир.

Парменид и его последователи убедительно показали, что результатом человеческого познания является не одна, а две различные картины мира — чувства дают одну картину мира, а разум — другую, причем эти картины мира могут быть принципиально противоположна. Легендарные апории Зенона, собственно говоря, и посвящены обоснованию и доказательству существования этих двух различных картин мира. Установление качественного различия между отражением мира разумом и чувствами (мышлением и ощущением, логическим чувственно-образным) было величайшим научно-философским открытием. Оно со всей силой и значимостью поставил вопрос о том, как возможно научное познание мира и возможно ли оно вообще. В эпоху сама возможность научного познания мира отнюдь не были самоочевидной. Немало мыслителей сомневалось в возможности естественнонаучного (и философского) познания мира. Идея познаемости мира буквально выстрадана человечеством.

Сами элеаты считали, что из двух картин мира подлинная та, которая постигается разумом. На этой основе они ввели качественно новое представление о первооснове мира, о его субстанции. Элеатовское бытие — это специфический теоретический объект предмет философского и никакого другого познания. По мнению элеатов, такой объект (бытие) никогда не возникал, не подвержен гибели, один-единственнен, неподвижен, закончен и совершенен. А самое главное, что бытие постигается только разумом и ни в коем случае ни чувствами.

В середине V в. до н.э. в условиях развивавшейся рабовладельчес­кой демократии появилась потребность в изменении системы обра­зования: вместо гимнастики и музыки на первый план выдвигаются необходимые в судах и народных Собраниях риторика, логика, фило­софия. Появились первые платные учителя философии, риторики, логики — софисты. Разъезжая по городам, они за плату учили красно­речию — умению говорить, убеждать, побеждать в спорах, выигры­вать тяжбы в суде. Обычно это яркие, активные, бойкие и часто, по-видимому, нагловатые, с оттенком нигилизма, но талантливые люди, смело разрывавшие со старыми традициями жизни и мысли.

Софисты учили побеждать в споре не только во имя истины, но и часто вопреки ей. Так, напри­мер, софист Горгий заявлял, что может любую вещь и восхвалять, и ниспровергать независимо от ее объективных качеств (используя двусмысленность и многосмысленность (полисемантизм) словесных выражений, неправильности логических связей мысли и т.д.). Поэто­му под софистикой понимают умение использовать полемику, силу слова, логики для доказательства всего чего угодно, умения предста­вить истину ложью, а ложь — истиной, белое — черным, а черное — белым. Именно в софистике — корни того направления в истории философии, которое связано со скептицизмом и агностицизмом, с неверием в возможности познания человеком мира, отрицанием воз­можности и необходимости науки.

Демокрит и Платон занимали иную позицию в вопросе о познаваемости мира. Они верили в познание мира, в возможность и необхо­димость естествознания, хотя по-разному понимали объекты и пути познания. Демокрит и Платон — основатели двух исторически первых естественнонаучных программ познания природы.

Одной из вершин античной культуры являлось атомистическое уче­ние Демокрита, основоположника античного материализма. В противоположность элеатам Демокрит учил, что реально существует не только бытие, но и небытие. Бытие — это атомы, небытие — пустота, пустое пространство. Пустота неподвижна и беспредельна; она не оказывает никакого влияния на находящиеся в ней тела, на бытие. Идея пустоты привела Демокрита к идее бесконечного про­странства, где во всех направлениях беспорядочно носятся, переме­щаются атомы (как пылинки в солнечном луче). Представление о пустоте — это достаточно сильная абстракция, требующая высокого уровня теоретического мышления. От понятия пустоты остается, только один шаг до понятия инерции, но древние греки этого шага не сделали.

Атом — неделимая, совершенно плотная, непроницаемая, не воспринимаемая чувствами (вследствие своей, как правило, малой вели­чины), самостоятельная частица вещества, атом неделим, вечен, не­изменен. Атомы никогда не возникают и никогда не погибают. Они бывают самой разнообразной формы — шарообразные, угловатые, крючкообразные, вогнутые, выпуклые и т.п. Атомы различны по размерам. Они невидимы, их можно только мыслить. В процессе движе­ния в пустоте атомы сталкиваются друг с другом и сцепливаются. Сцепление большого количества атомов составляет вещи. Возникно­вение и уничтожение вещей объясняются сложением и разделением атомов; изменение вещей — изменением порядка и положения (пово­рота) атомов. И если атомы вечны и неизменны, то вещи преходящи и изменчивы. Таким образом, атомизм соединил в одной картине рациональные моменты двух противоположных учений — учений Ге­раклита и Парменида: мир вещей текуч, изменчив, а мир атомов, из которых состоят вещи, неизменен, вечен.

Исторической заслугой античного атомизма являлось также фор­мулирование и разработка принципа детерминизма (причинности). В соответствии с этим принципом любые события влекут за собой определенные следствия и в то же время представляют собой следст­вие из некоторых других событий, совершавшихся ранее Демокрит понимал принцип детерминизма механистически, отождествляя причинность и необходимость. Все, что происходит в мире, не толь­ко причинно обусловлено, но и необходимо, неизбежно. Он отвергал объективное существование случайности, говоря, что человек назы­вает событие случайным, когда не знает (или не хочет узнать) причи­ны события. Мир атомистов — мир сплошной необходимости, в кото­ром нет объективных случайностей.

Если Демокрит решает сформулированное элеатами противоречие в ^»духе первичности и единственности чувственной реальности, то Платон считает логически допустимым другой путь Противоречие между знаниями, полученными органами чувств, и знаниями, полученными логикой, мышлением. Платон объясняет не трудностями процесса познания (как софисты) и не структурой чувственного ма­териального мира (как Демокрит), а возможным наличием двух ре­альностей, двух миров.

Значительную роль в своей теории идей Платон отводит матема­тике. У Платона все бытие пронизано числами, числа — это путь к постижению идей, сущности мира. О значении, которое он придавал математике, свидетельствует надпись над входом в платоновскую Академию: «Несведущим в геометрии вход воспрещен». Эта высокая оценка математики определялась философскими взглядами Плато­на. Он считал, что только занятия математикой являются реальным средством познания вечных, идеальных, абсолютных истин. Платон не отвергал значения эмпирического знания о мире земных вещей, но считал, что это знание не может быть основой науки, так как приблизительно, неточно и лишь вероятно. Только познание мира идей, прежде всего с помощью математики, является единственной формой научного, достоверного познания. Математическими обра­зами и аналогиями пронизана вся философия Платона.

Вслед, за пифагорейцами Платон закладывал основы программы математизации познания природы. Но если пифагорейцы рассмат­ривали Космос как некоторую однородную гармоническую сферу, то Платон впервые вводит представление о неоднородности бытия, Космоса. Он разделяет Космос на две качественно различные облас­ти: божественную (вечное, неизменное бытие, небо) и земную (пре­ходящие, изменчивые вещи). Из представления о божественности Космоса Платон делает вывод, что небесные светила могут двигаться только равномерно, по идеальным окружностям и в одном и том же направлении.