Рубрика: Автореферат

Здоровье определялось как нормальное состояние организма, при котором правиль­но действуют все его органы. С развитием общества и различных наук это понятие наполнялось новым содержанием, а определение «здоровый» стали соотносить с образом жизни человека, его духовным развитием и психическим состоянием.

Значимость здоровья для человека отразилась и в формировании языка народа. Самое общеупотребительное приветствие «здравствуйте» означает не что иное, как пожелание здоровья. «Здравия желаю» — воинское приветствие младшего по званию старшему. Про­щаясь, мы нередко произносим «будь здоров!», а также спешим сказать эти слова тому, кто неожиданно чихнул. Краткая торжественная речь с пожеланием здоровья именуется здравицей.

Удивляясь и оценивая нечто положительно, мы нередко восклицаем: «вот здо­рово!». Общеупотребительными стали такие выражения, как, например, «здоровый образ жизни», «здоровый быт», «здоровый климат», «здоровая семья», и многие другие. От вышедшего ныне из употребления слова «здравие» образовалось множество других поня­тий: «здравый», «здравомыслящий» — как разумный и правильный; «здравница» — как лечебно-профилактическое учреждение, «здравоохранение» — как система государствен­ных и общественных мероприятий и т.д.

Множество пословиц и поговорок связано с оценкой роли здоровья в жизни человека.

«Здоровью цены нет»,

«здоровый дух в здоровом теле».

«Болезнь человека не красит», — гласит народная мудрость.

Извест­ный русский врач и писатель В.Вересаев так оценивал здоровье: «…с ним ничего не страш­но, никакие испытания, его потерять — значит потерять все; без него нет свободы, нет независимости, человек становится рабом окружающих и обстановки; оно — высшее и необходимое благо, а между тем удержать его так трудно» .

Учение о здоровье человека имеет глобальное значение, ничуть не меньшее, чем, например, биология, химия или физика. А по своей практической значимости эта проб­лема считается одной из сложнейших проблем современной науки. Тем не менее, как отмечают ученые, при всей важности понятия «здоровье» не так просто дать ему исчер­пывающее определение, а их к настоящему времени в науке сложилось более 79.

Но такого, которое устроило бы всех, пока еще не найдено. Обобщая мнение специалистов, можно утверждать, что в абсолютном смысле здоровья не существует и оно, по суще­ству, идеал. Каждый человек здоров условно и каждый человек может быть здоровым в определенных условиях.

Рассмотрим и прокомментируем некоторые из них подробнее:

1. Здоровье — это нормальная функция организма на всех уровнях его организа­ции.

При таком подходе нормальное функционирование организма в целом является одним из основных элементов понятия «здоровье». Для всех характеристик человеческого орга­низма (анатомических, физиологических, биохимических) вычисляются среднестатисти­ческие показатели нормы. Организм здоров, если показатели его функций не отклоняются от их известного среднего состояния. Отклонение от нормы рассматривается как развитие болезни. Однако не всякое отклонение от нормы является болезнью. Граница между нор­мой и болезнью расплывчата и в достаточной степени индивидуальна. То, что для одного человека является нормой, для другого уже болезнь.

2. Здоровье — это динамическое равновесие организма и его функций с окружаю­щей средой.

Вообще такой признак, как равновесие, в определении здоровья встречается с давних времен. Пифагор, древнегреческий философ, математик и врач, определял здоровье как гармонию, равновесие, а болезнь — как их нарушение. Гиппократ считал здоровым чело­века, у которого имеется равновесное соотношение между всеми органами тела, а Г.Спенсер определяет здоровье как результат установившегося равновесия внутренних отноше­ний к внешним.

3. Здоровье — это способность организма приспосабливаться к постоянно меняю­щимся условиям существования в окружающей среде, способность поддерживать постоянство внутренней среды организма, обеспечивая нормальную и разносторон­нюю жизнедеятельность, сохранение живого начала в организме.

Это тоже очень распространенный признак в определениях здоровья. В нем делает­ся акцент на адаптацию, как на одно из самых главных и универсальных качеств биосистемы.

4. Здоровье — это отсутствие болезни, болезненных состояний, болезненных из­менений.

Этот признак здоровья столь очевиден и поэтому традиционно здоровье связывают именно с ним. В его основе лежит простая логика: здоровы те люди, которые не нуждают­ся в медицинской помощи.

5. Здоровье — это способность к полноценному выполнению основных социальных функций.

Этот признак также используется во многих определениях здоровья и указывает на важность участия человека в социальной деятельности.

6. Здоровье — это полное физическое, духовное, умственное и социальное благопо­лучие. Гармоническое развитие физических и духовных сил, принцип единства орга­низма, саморегуляции и уравновешенного взаимодействия всех органов.

Этот признак созвучен с определением здоровья, которое было приведено в преамбуле Устава Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) в 1948 г. и которым принято пользоваться до сих пор, несмотря на то что оно все чаще подвергается критической оценке. Всемирная организация здравоохранения трактует это понятие как «такое состояние человека, которому свойственно не только отсутствие болезней или физических дефектов, но полное физическое, душевное и социальное благополучие».

Так, напри­мер, академик В.П. Казначеев определяет здоровье как динамическое состояние, процесс сохранения и развития его биологических, физиологических и психических функций, опти­мальной трудоспособности и социальной активности при максимальной продолжительно­сти жизни.

Поделитесь с Вашими друзьями:

64В процессе трудовой и общественной деятельности учитель взаимодействует с другими участниками школьной жизни. При этом конфликты — явление неизбежное. А вот что останется после конфликтной ситуации во многом зависит от учителя. Универсальный рецепт конструктивного решения конфликта, послевкусием которого будет удовлетворенность всех сторон и приобретение ценных навыков жизни в обществе, рассмотрен в данной статье.

5В процессе своей профессиональной деятельности педагогу помимо своих непосредственных обязанностей, связанных с обучением и воспитанием подрастающего поколения, приходится общаться с коллегами, учениками, их родителями. 

При ежедневном взаимодействии без конфликтных ситуаций обойтись вряд ли возможно. Да и нужно ли? Ведь правильно разрешив напряженный момент, легко добиться хороших конструктивных результатов, сблизить людей, помочь им понять друг друга, прийти к прогрессу в воспитательных аспектах.

Определение конфликта. Деструктивный и конструктивный способы решения конфликтных ситуаций

Что такое конфликт? Определения этого понятия можно разделить на две группы. В общественном сознании конфликт чаще всего является синонимом враждебного, негативного противостояния людей из-за несовместимости интересов, норм поведения, целей.

Но существует и другое понимание конфликта как абсолютно естественного в жизни общества явления, совсем не обязательно приводящего к негативным последствиям. Напротив, при выборе правильного русла его течения, он является важным составляющим развития общества.

В зависимости от результатов решения конфликтных ситуаций, их можно обозначить какдеструктивные или конструктивные. Итогом деструктивного столкновения является неудовлетворение одной или обеих сторон итогом столкновения, разрушение отношений, обиды, непонимание.

Конструктивным является конфликт, решение которого стало полезным для сторон, принимавших в нем участие, если они построили, приобрели в нем что-то ценное для себя, остались удовлетворены его результатом.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Обучающиеся Академии по образовательной программе, реализуемой с применением дистанционных технологий, вправе использовать результаты интеллектуальной деятельности (РИД), включенные в состав такой программы, для целей освоения образовательной программы и подготовки к промежуточной и итоговой государственной аттестации. Обучающиеся по соответствующей программе не вправе распространять указанные РИД, а также использовать их в целях получения дохода.

Пункт 6.8 Положения об интеллектуальной собственности ФГБОУ ВПО РАНХиГС.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОЧЕЙ ПРОГРАММЫ ДИСЦИПЛИНЫ

1. Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине, соотнесенных с планируемыми результатами освоения образовательной программы.

2. Место дисциплины в структуре образовательной программы.

3. Объем дисциплины в зачетных единицах с указанием количества академических часов, выделенных на контактную работу обучающихся с преподавателем (по видам учебных занятий) и на самостоятельную работу обучающихся.

4. Содержание дисциплины, структурированное по темам (разделам) с указанием отведенного на них количества академических часов и видов учебных занятий.

5. Перечень учебно-методического обеспечения для самостоятельной работы обучающихся по дисциплине.

6. Фонд оценочных средств для проведения промежуточной аттестации обучающихся по дисциплине, использование БРС.

7. Перечень основной и дополнительной учебной литературы, необходимой для освоения дисциплины.

8. Перечень ресурсов информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», необходимых для освоения дисциплины.

9. Методические указания для обучающихся по освоению дисциплины.

10. Перечень информационных технологий, используемых при осуществлении образовательного процесса по дисциплине, включая перечень программного обеспечения и информационных справочных систем.

11. Описание материально-технической базы, необходимой для осуществления образовательного процесса по дисциплине.

1. Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине «Концепции современного естествознания», соотнесенных с планируемыми результатами освоения образовательной программы

Цели освоения дисциплины

Целями освоения дисциплины «Концепции современного естествознания» являются:

1. формирование представления об основных понятиях, методах, концепциях, механизмах развития естественных наук в их историческом аспекте; формирование у студентов целостного представления о развитии науки как составной части человеческой культуры;

2. формирование представления о современной научной картине мира; ознакомление студентов с важнейшими достижениями современного естествознания и основными научными проблемами, требующими разрешения;

3. формирование представления о принципах универсального эволюционизма и системно-структурной организации живой и неживой природы Земли и Космоса. Становление ноосферного мировоззрения и соучастия в процессе реализации социоприродной парадигмы устойчивого развития;

4. повышение общекультурного статуса через ознакомление с естественнонаучной культурой и уровня эрудиции в области современного естествознания, достижение высокого и устойчивого уровня профессионализма через естественнонаучное образование.

Задачи освоения дисциплины

В процессе освоения дисциплины «Концепции современного естествознания» решаются следующие задачи:

1. формирование представлений о специфике гуманитарного и естественнонаучного компонентов культуры, ее связей с особенностями мышления;

2. формирование представлений о ключевых особенностях стратегий естественнонаучного мышления;

3. понимание сущности трансдисциплинарных идей и важнейших естественнонаучных концепций, определяющих облик современного естествознания;

4. формирование представлений о естественнонаучной картине мира (ЕНКМ) как глобальной модели природы, отражающей целостность и многообразие естественного мира;

5. осознание проблем экологии и общества в их связи с основными концепциями естествознания

 Формируемые компетенции

Освоение дисциплины «Концепции современного естествознания» направлено на формирование следующих компетенций.

В результате освоения дисциплины «Концепции современного естествознания» обучающийся должен:

Знать: основные понятия и категории естествознания, важнейшие законы и закономерности развития природы; основные исторические этапы становления естествознания, концепций и теорий; достижения естественных наук в современном подходе к эволюционным процессам в биосфере и обществе

Уметь: применять современные концепции естествознания для интеллектуального развития, повышения культурного уровня, формирования профессиональной компетенции.

четко выражать соответствующей естественно-научной терминологией свои идеи, мысли, убеждения; содержательно и корректно вести полемику, дискуссию, что предполагает освоение фундаментальных знаний в рамках данного курса; творчески осмысливать на основе курса собственную жизненную позицию.

Владеть: навыками системного подхода к анализу проблем окружающей среды, взаимодействия природы и общества, навыками применения естественно-научных знаний в формировании программ жизнедеятельности личности и подготовки специалиста

При освоении программы дисциплины принимаем, что уровни сформированности компетенций определяются:

«Знать» — базовый уровень;

«Уметь» — средний уровень,

«Владеть» — высокий уровень

Поделитесь с Вашими друзьями:

Эффективность международного права обеспечивается прежде всего потребностями международной жизни в правовом регулировании. Вместе с тем существенная роль принадлежит также политическим, моральным и, разумеется, юридическим механизмам. В последнем случае главная роль принадлежит юридической ответственности. В любой правовой системе ответственность занимает центральное положение. Она содействует организации и единству системы и свидетельствует об уровне ее развития. Ответственность демонстрирует лежащую в основе права концепцию его юридической природы.

Следует отметить особую роль ответственности в международном праве. Как известно, в значительном числе случаев нарушения внутреннего права остаются либо неизвестными, либо не удается обнаружить их совершивших. В международном праве подобное положение практически исключено, что придает международной ответственности особое значение. В какой-то мере к этому относится давняя мудрость — omnia delicta in aperto leviora sunt (все правонарушения, совершенные открыто, представляют меньшую опасность).

Все это определяет значение становления права международной ответственности, а вместе с тем и связанные с этим трудности. Важнейшим шагом в этом направлении явилось принятие Генеральной Ассамблеей ООН 12 декабря 2001 г. резолюции, в которой подчеркивается «огромное значение темы ответственности в отношениях между государствами». В качестве приложения резолюция содержит документ «Ответственность государств за международно-противоправные деяния». Этот документ является результатом многолетней работы Комиссии международного права, в ходе которой учитывались замечания правительств на подготовленные проекты и обсуждение их в мировой политической и правовой литературе. Все это позволило выяснить целый ряд принципиальных положений международной ответственности как одной из важнейших отраслей позитивного международного права и сформулировать его принципы и нормы.

Результаты этой гигантской деятельности будут учитываться как в международной практике, так и в доктрине международного права, в которой существовали весьма противоречивые взгляды по коренным вопросам международной ответственности. Свое влияние они окажут и на теорию института ответственности во внутреннем праве государств.

Учитывая эти моменты, а также то обстоятельство, что ответственность касается всех отраслей международного права, автор решил подготовить настоящее пособие с учетом потребностей как преподавания, так и практики в области не только публичного, но и частного права. Для этого имелись благоприятные условия. В течение многих лет в качестве члена Комиссии международного права автор работал над проектом Статей об ответственности государств. Это дало возможность проанализировать большой объем материалов международной практики, а также широкий круг мировой литературы.

Во имя удобства пользования система работы максимально приближена к системе Статей об ответственности государств, части, главы и параграфы работы носят те же наименования, что и части, главы и статьи указанного документа. Иные вопросы, относящиеся к ответственности, выделены в две дополнительные части. Во вводной части рассматриваются общетеоретические вопросы ответственности и история развития соответствующих норм, заключительная часть посвящена в основном проблемам реализации права международной ответственности в современном мире.

Работа посвящена профессору Д.Б.Левину, который первым из отечественных юристов-международников начал разрабатывать проблему международной ответственности и внес большой вклад в ее изучение. Подтверждением заслуг Д.Б.Левина может служить, в частности, тот факт, что на его труды неоднократно ссылались специальные докладчики Комиссии международного права по теме ответственности. Все свои силы, всю жизнь Д.Б.Левин отдал науке. Он был типичным представителем того золотого фонда науки, представители которого своим самоотверженным трудом вносят решающий вклад в ее развитие. Несмотря на свои несомненные заслуги, Д.Б.Левин не был удостоен ни почетных званий, ни наград — типичная судьба многих талантливых ученых. Посвящением Д.Б.Левину настоящей работы я хочу напомнить о той роли, которую он сыграл в развитии науки международного права, отдать ему должное…

Введение

Человечество вступило в XXI век, в век глобализации, которая вносит все более ощутимые перемены не только в систему международных отношений, но и в жизнь каждой страны и даже каждого человека.*(1) Глобализация ведет к углублению взаимозависимости государств, к упрочению единства международного сообщества. На первый план выдвигается задача обеспечения общих интересов государств, интересов международного сообщества в целом. Сегодня даже крупная держава не в состоянии в одиночку обеспечить свою безопасность, безопасность своих граждан. Выжить человечество может, лишь объединив усилия. Жизнь диктует необходимость более высокого уровня управления международной системой.

Глобализация открывает широкие возможности для развития человеческой цивилизации и вместе с тем порождает немало проблем, от решения которых зависит судьба этой цивилизации. Происходящие перемены настолько существенны, что определяют необходимость утверждения нового мирового порядка*(2). Его основы были коллективно определены государствами и закреплены в Декларации тысячелетия, принятой на саммите ООН в 2000 г. В ней, в частности, говорится: «…Только путем широких и постоянных усилий по созданию общего будущего, основанного на нашем общем человечестве во всем его многообразии, глобализация может быть сделана всеохватывающей и справедливой».

Важная роль в утверждении нового мирового порядка отведена международному праву и законности в целом. Ставится задача «повысить уважение к верховенству права в международной, а также внутренней жизни…»*(3). В этом положении нашел отражение характерный для нашего времени принцип — принцип единства внутренней и международной законности.

Необходимым условием повышения эффективности международного права является совершенствование механизма его действия. Важная роль в решении этой задачи принадлежит международной ответственности. Кардинальным шагом в ее совершенствовании явилось выделение в особую категорию ответственности за серьезные нарушения обязательств, вытекающих из императивных норм общего международного права. Речь идет об обязательствах перед международным сообществом в целом.

Решение глобальных проблем требует повышения уровня управляемости международной системы. Осознание этой задачи постепенно находит отражение в политическом мышлении. Ее значение подчеркивается в актах как международных организаций, так и государств.

Приходится, однако, констатировать, что практическое решение задачи повышения уровня управляемости международной системы происходит медленно, явно отставая от требований жизни. Такое положение уже сегодня крайне отрицательно сказывается прежде всего на жизни сотен миллионов людей в развивающихся странах, страдает от этого и население остальных государств.

Одним из необходимых инструментов решения указанной задачи является международное право. Можно смело утверждать, что без международного права мировая система была бы не в состоянии нормально функционировать. Рост роли международного права как на межгосударственном, так и на национальном уровне становится все более ощутимым. Однако это не означает, будто международное право полностью отвечает требованиям современности.

Парадокс развития международного права состоит в существенном разрыве между правотворчеством и правореализацией. Правотворческий процесс протекает все более активно. За последние десятилетия было установлено больше принципов и норм, чем за всю предшествующую историю. Неизмеримо медленнее совершенствуется механизм реализации норм. На протяжении истории соблюдение международных норм обеспечивалось в основном политическими средствами. Только со второй половины XX в. начали закладываться основы такого необходимого для любой правовой системы комплекса норм, как нормы об ответственности.

Юристы, изучавшие проблему ответственности, подчеркивали, что она является одной из важнейших и самых актуальных проблем международного права*(4). Они обращали внимание на роль ответственности в функционировании этого права. По мнению А.Фердросса, отрицание принципа ответственности «привело бы к гибели международного права»*(5). Одновременно констатировалось, что проблема международной ответственности является одной из наиболее сложных и недостаточно изученных*(6). Сложность феномена ответственности подтверждается и тем фактом, что он недостаточно изучен и в теории внутреннего права, которая имеет гораздо более длительную историю, чем доктрина международного права.

Значение международной ответственности не раз подчеркивалось Генеральной Ассамблеей ООН. В ряде резолюций Ассамблея рекомендовала Комиссии международного права продолжить в качестве первоочередной и даже «самой первоочередной» работу над проектом статей об ответственности государств*(7). В Комментарии к Статьям об ответственности государств подчеркивается, что «нормы и институты, касающиеся ответственности государств, имеют важное значение для поддержания уважения к международному праву и для достижения целей, преследуемых государствами с помощью процесса разработки правовых норм на международном уровне» (комментарий к гл. I Части второй).

Международное сообщество оказалось в состоянии одобрить комплекс норм о международной ответственности государств лишь в начале XXI в. Причина подобного положения видится, прежде всего, в нежелании крупных государств подчиниться действию эффективного механизма правореализации. Именно от них исходила основная масса критических замечаний в отношении проекта статей об ответственности государств, разрабатывавшихся Комиссией международного права ООН.

Многолетняя работа Комиссии над проектом статей имела огромное значение для формирования права международной ответственности как отрасли международного права. Она привлекла к участию в разработке проблемы ответственности ведомства иностранных дел государств, международные организации, а также большое число ученых и научных учреждений*(8). В этом видится важный фактор успешного решения Комиссией поставленной перед ней задачи.

Значение работы Комиссии высоко оценивается доктриной. Еще до ее завершения профессор Б.Грефрат писал: «Ответственность государств является, вероятно, наиболее амбициозным кодификационным проектом Комиссии международного права. Он касается самой сердцевины теории права и охватывает все международное право. Успешная кодификация норм об ответственности государств станет поэтому одним из наиболее важных вкладов в упрочение верховенства права в международных отношениях»*(9).

12 декабря 2001 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, которая в качестве приложения содержит документ «Ответственность государств за международно-противоправные деяния». Статьи этого документа приняты к сведению и предложены «вниманию правительств, не затрагивая при этом вопроса об их будущем принятии или другой надлежащей мере».

В процессе обсуждения представленного Комиссией международного права проекта в Шестом комитете Генеральной Ассамблеи многие правительства весьма высоко оценили его значение. Проект был охарактеризован как самый важный из когда-либо осуществлявшихся Комиссией*(10). Подчеркивалось его значение для решения коренных проблем современности, включая поддержание мира и безопасности. Отмечалось, что ответственность является одной из основополагающих областей современного международного права. Эта область представляет собой важнейшую альтернативу применению силы как средству разрешения споров между государствами и наилучший способ поддержания и укрепления международного мира и безопасности*(11).

Активно обсуждался вопрос о соотношении проекта статей и позитивного международного права. Многие делегации отмечали, что в проекте достигнут приемлемый баланс между нормами обычного международного права и новаторскими элементами*(12). Но некоторые правительства высказали иное мнение. В замечаниях США на проект статей говорилось, что некоторые положения «представляют собой отход от обычного международного права и практики». Особенно негативно были оценены статьи о контрмерах, которые «содержат безосновательные ограничения на принятие контрмер». Учитывая роль, которую играют односторонние «санкции» во внешней политике США, такое замечание вполне объяснимо.

Близкую этой позицию заняло правительство Великобритании. Отметив, что многие части текста отражают установившиеся нормы международного права, оно заявило, что «другие части касаются областей, в которых право все еще развивается и в которых практически отсутствует устоявшаяся практика государств….Важно, чтобы в проектах статей не делалась попытка определять нормы там, где их нет, а в тех случаях, когда нормы только развиваются, не ставилась цель жестко закрепить их параметры…». Аналогичное мнение высказало правительство Японии*(13).

На заключительном этапе Россия, как и большинство других государств, поддержала проект статей об ответственности государств, который заслуживает «самой положительной оценки», наиболее полно «учитывает практику государств, судебные решения и правовую доктрину». Россия выступила за разработку на базе статей универсальной конвенции, которая призвана стать «фундаментальной основой международного публичного права»*(14).

Принятие указанной резолюции знаменует наступление нового этапа в развитии международного права. Выступая на заседании Комиссии международного права в мае 2002 г., заместитель Генерального секретаря ООН по правовым вопросам Х.Корелл сказал: «Завершение работы по ответственности государств является воистину историческим событием. Опубликованные статьи отныне образуют часть международного права и основу для принятия решений Международным Судом и другими органами по всему миру»*(15).

Последнее положение представляется определенным упрощением. Сам факт принятия статей Генеральной Ассамблеей, тем более в форме приложения к резолюции, а не, например, в форме декларации, еще не делает одобренные правила нормами позитивного международного права, за исключением тех, которые и до этого составляли его часть. Предстоит непростой процесс внедрения принятых правил в международную практику, признания за ними государствами юридической силы (opinio juris). Важную роль в этом процессе призваны сыграть Совет Безопасности и Международный Суд ООН.

Особенности международно-правовой ответственности и самой системы международного права обусловили необходимость формирования особой отрасли — права международной ответственности. Следует учитывать, что подготовленные Комиссией статьи об ответственности в значительной мере представляют собой кодификацию существующих обычных норм, разумеется, с уточнением их содержания и со значительными элементами прогрессивного развития. Еще до завершения работы Комиссии над проектом целый ряд его положений был признан Международным Судом ООН кодификацией обычных норм*(16).

Принятие Генеральной Ассамблеей Статей об ответственности к сведению означает их официальное признание и увеличивает возможности утверждения всего комплекса в позитивном обычном праве. Они представляют собой наиболее авторитетное изложение современного права международной ответственности.

Рассматриваемый документ содержит основные принципы и нормы права ответственности. Он предусматривает, что нормы международного обычного права, которые не охвачены им, сохраняют свою силу. Значительное число норм, относящихся к ответственности, содержит право международных договоров, например, прекращение нарушенного договора, признание ничтожным договора, навязанного силой, и др.

Значительное место в принятом документе занимают нормы об имплементации международно-правовой ответственности. Определены действия, которые могут предпринимать государства, затронутые нарушением международно-правового обязательства.

Существенной новеллой является признание права призывать к ответственности за государствами, которые не относятся к категории потерпевших. Речь идет о государствах, действующих в коллективных интересах. Каждое из них действует не в индивидуальном качестве, а как член группы или международного сообщества в целом. Ощутимым шагом в прогрессивном развитии международного права является раздел о серьезных нарушениях обязательств, вытекающих из императивных норм общего международного права. Содержащиеся в этом разделе нормы нацелены на защиту общих интересов государств, интересов международного сообщества в целом. Достижение этой цели приобрело первостепенное значение для судеб цивилизации.

Таким образом, мы имеем дело с фактом прогрессивного развития международного права. Рассмотренные положения предусматривают средства защиты коллективных или всеобщих интересов государств, приобретающих растущее значение. В этой связи необходимо заметить, что любое более или менее серьезное правонарушение вызывает озабоченность других государств, даже тех, которые непосредственно не затронуты правонарушением. Правонарушение зачастую рассматривается ими как угроза их интересам, поскольку подрывает легитимность нормы, которую они приняли и на которую они полагаются, поскольку наносит ущерб международному правопорядку в целом. Значение этого положения все чаще подчеркивается в мировой политической и правовой литературе*(17).

Весьма сложным был процесс кодификации норм о санкциях и контрмерах, которые представляют собой виды принуждения в отношении правонарушителя. Юристы из развивающихся и некоторых других государств выступали против включения в проект положений о контрмерах. По их мнению, эти положения легализуют насилие. Но большинство членов Комиссии сочло, что нормы о контрмерах необходимы. Контрмеры применяются и будут применяться. Задача состоит в том, чтобы ограничить злоупотребления ими, установив соответствующие правила.

Рассматриваемый акт посвящен ответственности государств и не затрагивает ответственности иных субъектов международного права. Сосредоточив внимание на ответственности государств, Комиссия международного права подчеркивала, что она никоим образом не умаляет значения исследования вопросов, касающихся ответственности других субъектов международного права*(18). Имеется в виду ответственность международных организаций и ответственность государств за поведение организаций. Учитывая завершение работы над проектом статей об ответственности государств, Генеральная Ассамблея в 2001 г. одобрила предложение Комиссии международного права ООН начать работу над темой «Ответственность международных организаций».

В 2002 г. Комиссия обсудила и одобрила доклад, представленный рабочей группой по ответственности международных организаций (A/CN. 4/SR. 2740). Доклад наметил ряд направлений будущей работы. Особое внимание группа обоснованно уделила связи будущего проекта со статьями об ответственности государств. Было решено, что последние выяснили целый ряд положений, которыми при всех условиях следует руководствоваться. Эти статьи будут постоянно иметься в виду. Вместе с тем, группа подчеркнула, что каждый относящийся к международным организациям вопрос должен быть предметом самостоятельного изучения. Учитывая ограниченный объем доступной практики организаций, некоторые вопросы могут быть отложены или решены путем отсылки к нормам, применимым к государствам.

Доклад содержит критику порядка подготовки Венской конвенции о праве договоров с участием организаций 1986 г., которая представляет собой «бледную копию» Конвенции 1969 г. Подобная критика не является совершенно необоснованной. Тем не менее, признать ее справедливость трудно. Она основана на абстрактно-логической оценке без учета конкретных условий разработки соответствующих конвенций. Хорошо помню, с каким трудом шел процесс подготовки и принятия Конвенции о праве договоров 1969 г., касавшейся лишь государств. Если бы в то время решились включить в нее и право договоров с участием организаций, то это как минимум отсрочило бы получение результата на долгие годы. Достаточно вспомнить, что даже для подготовки «бледной копии» потребовалось свыше 10 лет.

Таким образом, решение о подготовке сначала статей об ответственности государств, а в дальнейшем статей об ответственности организаций представляется обоснованным. Одновременная разработка обеих тем существенно осложнила бы задачу, которая и без того является исключительно сложной, а также сказалась бы на сроках завершения работы. Принятие статей об ответственности государств существенно облегчает разработку темы ответственности организаций. Статьи содержат немало положений, которые носят общий характер и потому применимы и к организациям как общие принципы права или по аналогии. В первую очередь это относится к общей части права ответственности, что отмечалось и в докладе рабочей группы. Следует также учитывать, что немало положений об ответственности организаций существуют в виде обычных норм.

Принятые статьи не касаются индивидуальной ответственности по международному праву лиц, действующих от имени государства. Следует, вместе с тем, учитывать, что преступление должностного лица зачастую влечет за собой ответственность государства за преступное деяние или за неспособность предотвратить его или наказать за его совершение.

Наконец, статьи не затрагивают международной ответственности за ущерб, причиненный правомерной деятельностью, ответственности за риск. По этому поводу Комиссия не раз отмечала, что она полностью признает важность вопросов, касающихся обязательств компенсировать возможные пагубные последствия, вытекающие из некоторых видов правомерной деятельности, в частности, тех, которые в силу своего характера приводят к определенным рискам. При этом подчеркивалось, что ответственность за риск носит иной характер, чем ответственность за правонарушение, имеет иную правовую основу*(19). Этим вопросам посвящена ведущаяся в Комиссии работа над темой «Ответственность за вредные последствия действий, не запрещенных международным правом».

Статьи об ответственности государств в целом нашли одобрение в доктрине международного права. Критические замечания касались отдельных вопросов, и об этом речь впереди. Замечания общего характера зачастую относились к тому, что формулировки статей носят слишком общий характер*(20). В этом есть некоторая доля справедливости. Но если учесть серьезные разногласия в доктрине по коренным вопросам ответственности, а также далеко не единообразную практику государств, нашедшую отражение и в международном праве, то думается, что Статьи не могли не содержать положений самого общего характера. Несмотря на это, Статьи представляют собой важный шаг в прогрессивном развитии международного права, свидетельствуют о его зрелости.

Представляет в этом плане интерес мнение французского профессора П.-М.Дюпюи. В статье под характерным названием «Международное право ответственности государств: революция или эволюция?» он дает довольно высокую оценку результатам работы Комиссии международного права. После анализа критических замечаний он отметил, что, возможно, был бы более желательным интеллектуально более удовлетворительный документ, но его вывод состоит в следующем: «Иными словами, быстрое развитие права международной ответственности государств вовсе не является симптомом болезни, скорее, это признак его жизненной силы и зрелости»*(21).

Таким образом, принятый Генеральной Ассамблеей ООН документ является важным шагом на пути формирования права международной ответственности. Его принятие объясняется потребностью повышения эффективности международного права, совершенствования его механизма в условиях, когда это право становится все более важным фактором решения проблемы повышения уровня управляемости мировой системы. Процесс идет далеко не просто. Препятствия на его пути носят, главным образом, политический характер. Специалисты отмечают, что трудности в кодификации права международной ответственности объясняются не только сложностью этой отрасли, но и ее политическим значением*(22). Многое еще предстоит сделать. Тем не менее, основы заложены.

Вводная часть. Международно-правовая ответственность

Поделитесь с Вашими друзьями:

С. Л. ФРАНК

СМЫСЛ ЖИЗНИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая книжка, уже давно задуманная, образует как бы естественное продолжение выпущенной мною в 1924 году книжки «Крушение кумиров». Она составлена в ответ на неоднократные указания друзей и единомышленников о необходимости такого продолжения, которое раскрыло бы положительное содержание тех идей, которые преимущественно в форме критики господствующих предубеждений были изложены в «Крушении кумиров». И эта вторая книжка, подобно первой, будучи выражением личных верований автора, выросла в связи с беседами и спорами, которые пришлось вести в кругу русского студенческого христианского движения. Она предлагается поэтому, в первую очередь, вниманию молодых участников этого движения и вообще русской молодежи…

Этим определен и стиль книжки: автор пытался свои религиозно-философские идеи выразить в возможно простой и общедоступной форме и говорит лишь о том, что имеет насущное жизненное значение.

С. Франк

Берлин, 29 августа 1925 г.

I. ВСТУПЛЕНИЕ

Имеет ли жизнь вообще смысл, и если да — то какой именно? В чем смысл жизни? Или жизнь есть просто бессмыслица, бессмысленный, никчемный процесс естественного рождения, расцветания, созревания, увядания и смерти человека, как всякого другого органического существа? Те мечты о добре и правде, о духовной значительности и осмысленности жизни, которые уже с отроческих лет волнуют нашу душу и заставляют нас думать, что мы родились не «даром», что мы призваны осуществить в мире что-то великое и решающее и тем самым осуществить и самих себя, дать творческий исход дремлющим в нас, скрытым от постороннего взора, но настойчиво требующим своего обнаружения духовным силам, образующим как бы истинное существо нашего «Я», — эти мечты оправданы ли как-либо объективно, имеют ли какое-либо разумное основание, и если да — то какое? Или они просто огоньки слепой страсти, вспыхивающие в живом существе по естественным законам его природы, как стихийные влечения и томления, с помощью которых равнодушная природа совершает через наше посредство, обманывая и завлекая нас иллюзиями, свое бессмысленное, в вечном однообразии повторяющееся дело сохранения животной жизни в смене поколений? Человеческая жажда любви и счастья, слезы умиления перед красотой, трепетная мысль о светлой радости, озаряющей и согревающей жизнь или, вернее, впервые осуществляющей подлинную жизнь, есть ли для этого какая-либо твердая почва в бытии человека, или это — только отражение в воспаленном человеческом сознании той слепой и смутной страсти, которая владеет и насекомым, которое обманывает нас, употребляя как орудия для сохранения все той же бессмысленной прозы жизни животной и обрекая нас за краткую мечту о высшей радости и духовной полноте расплачиваться пошлостью, скукой и томительной нуждой узкого, будничного, обывательского существования? А жажда подвига, самоотверженного служения добру, жажда гибели во имя великого и светлого дела — есть ли это нечто большее и более осмысленное, чем таинственная, но бессмысленная сила, которая гонит бабочку в огонь?

Эти, как обычно говорится, «проклятые» вопросы или, вернее, этот единый вопрос «о смысле жизни» волнует и мучает в глубине души каждого человека. Человек может на время, и даже на очень долгое время, совсем забыть о нем, погрузиться с головой или в будничные интересы сегодняшнего дня, в материальные заботы о сохранении жизни, о богатстве, довольстве и земных успехах, или в какие-либо сверхличные страсти и «дела» — в политику, борьбу партий и т.п., — но жизнь уже так устроена, что совсем и навсегда отмахнуться от него не может и самый тупой, заплывший жиром или духовно спящий человек: неустранимый факт приближения смерти и неизбежных ее предвестников — старения и болезней, факт отмирания, скоропреходящего исчезновения, погружения в невозвратное прошлое всей нашей земной жизни со всей иллюзорной значительностью ее интересов — этот факт есть для всякого человека грозное и неотвязное напоминание нерешенного, отложенного в сторону вопроса о смысле жизни. Этот вопрос — не «теоретический вопрос», не предмет праздной умственной игры; этот вопрос есть вопрос самой жизни, он так же страшен, и, собственно говоря, еще гораздо более страшен, чем при тяжкой нужде вопрос о куске хлеба для утоления голода. Поистине, это есть вопрос о хлебе, который бы напитал нас, и воде, которая утолила бы нашу жажду. Чехов описывает человека, который, всю жизнь живя будничными интересами в провинциальном городе, как все другие люди, лгал и притворялся, «играл роль» в «обществе», был занят «делами», погружен в мелкие интриги и заботы — и вдруг, неожиданно, однажды ночью, просыпается с тяжелым сердцебиением и в холодном поту. Что случилось? Случилось что-то ужасное — жизнь прошла, и жизни не было, потому что не было и нет в ней смысла!

И все-таки огромное большинство людей считает нужным отмахиваться от этого вопроса, прятаться от него и находит величайшую жизненную мудрость в такой «страусовой политике». Они называют это «принципиальным отказом» от попытки разрешить «неразрешимые метафизические вопросы», и они так умело обманывают и всех других, и самих себя, что не только для постороннего взора, но и для них самих их мука и неизбывное томление остаются незамеченными, быть может, до самого смертного часа. Этот прием воспитывания в себе и других забвения к самому важному, в конечном счете, единственно важному вопросу жизни определен, однако, не одной только «страусовой политикой», желанием закрыть глаза, чтобы не видеть страшной истины. По-видимому, умение «устраиваться в жизни», добывать жизненные блага, утверждать и расширять свою позицию в жизненной борьбе обратно пропорционально вниманию, уделяемому вопросу о «смысле жизни». А так как это умение, в силу животной природы человека и определяемого им «здравого рассудка», представляется самым важным и первым по настоятельности делом, то в его интересах и совершается это задавливание в глубокие низины бессознательности тревожного недоумения о смысле жизни. И чем спокойнее, чем более размерена и упорядочена внешняя жизнь, чем более она занята текущими земными интересами и имеет удачу в их осуществлении, тем глубже та душевная могила, в которой похоронен вопрос о смысле жизни. Поэтому мы, например, видим, что средний европеец, типичный западноевропейский «буржуа» (не в экономическом, а в духовном смысле слова) как будто совсем не интересуется более этим вопросом и потому перестал и нуждаться в религии, которая одна только дает на него ответ. Мы, русские, отчасти по своей натуре, отчасти, вероятно, по неустроенности и ненала-женности нашей внешней, гражданской, бытовой и общественной жизни, и в прежние, «благополучные» времена отличались от западных европейцев тем, что больше мучились вопросом о смысле жизни или, точнее, более открыто мучились им, более признавались в своих мучениях. Однако теперь, оглядываясь назад, на наше столь недавнее и столь далекое от нас прошлое, мы должны сознаться, что и мы тогда в значительной мере «заплыли жиром» и не видели — не хотели или не могли видеть — истинного лица жизни, и потому мало заботились об его разгадке.

Происшедшее ужасающее потрясение и разрушение всей нашей общественной жизни принесло нам, именно с этой точки зрения, одно ценнейшее, несмотря на всю его горечь, благо: оно обнажило перед нами жизнь, как она есть на самом деле. Правда, в порядке обывательских размышлений, в плане обычной земной «жизненной мудрости» мы часто мучимся ненормальностью нашей нынешней жизни и либо с безграничной ненавистью обвиняем в ней «большевиков», бессмысленно ввергших всех русских людей в бездну бедствий и отчаяния, либо (что уже, конечно, лучше) с горьким и бесполезным раскаянием осуждаем наше собственное легкомыслие, небрежность и слепоту, с которой мы дали разрушить в России все основы нормальной, счастливой и разумной жизни. Как бы много относительной правды ни было в этих горьких чувствах, в них, перед лицом последней, подлинной правды, есть и очень опасный самообман. Обозревая потери наших близких, либо прямо убитых, либо замученных дикими условиями жизни, потерю нашего имущества, нашего любимого дела, наши собственные преждевременные болезни, наше нынешнее вынужденное безделье и бессмысленность всего нашего нынешнего существования, мы часто думаем, что болезни, смерть, старость, нужду, бессмысленность жизни-все это выдумали и впервые внесли в жизнь большевики. На самом деле они этого не выдумали и не впервые внесли в жизнь, а только значительно усилили, разрушив то внешнее и, с более глубокой точки зрения, все-таки призрачное благополучие, которое прежде царило в жизни. И раньше люди умирали — и умирали почти всегда преждевременно, не доделав своего дела и бессмысленно случайно; и раньше все жизненные блага-богатство, здоровье, слава, общественное положение — были шатки и ненадежны; и раньше мудрость русского народа знала, что от сумы и тюрьмы никто не должен зарекаться. Происшедшее только как бы сняло призрачный покров с жизни и показало нам неприкрытый ужас жизни, как она всегда есть сама по себе. Подобно тому, как в кинематографе можно произвольным изменением темпа движения через такое искажение именно и показать подлинную, но обычному взору незаметную природу движения, подобно тому, как через увеличительное стекло впервые видишь (хотя и в измененных размерах) то, что всегда есть и было, но что не видно невооруженному глазу, — так и то искажение «нормальных» эмпирических условий жизни, которое теперь произошло в России, только раскрывает перед нами скрытую прежде истинную сущность. И мы, русские, теперь без дела и толка, без родины и родного очага, в нужде и лишениях слоняющиеся по чужим землям или живущие на родине, как на чужбине, сознавая всю «ненормальность» с точки зрения обычных внешних форм жизни нашего нынешнего существования, вместе с тем вправе и обязаны сказать, что именно на этом ненормальном образе жизни мы впервые познали истинное вечное существо жизни. Мы, бездомные и бесприютные странники — но разве человек на земле не есть, в более глубоком смысле, всегда бездомный и бесприютный странник? Мы испытали на себе, своих близких, своем существе и своей карьере величайшие превратности судьбы — но разве самое существо судьбы не в том, что она превратна? Мы ощутили близость и грозную реальность смерти — но разве это — только реальность сегодняшнего дня? Среди роскошного и беспечного быта русской придворной среды 18 века русский поэт восклицал: «Где стол был яств, там гроб стоит; где пиршеств раздавались клики — надгробные там стонут лики и бледна смерть на всех глядит». Мы обречены на тяжкий изнуряющий труд ради ежедневного пропитания — но разве уже Адаму, при изгнании из рая, не было предречено и заповедано: «В поте лица своего ты будешь есть хлеб свой»?

Так перед нами теперь, через увеличительное стекло наших нынешних бедствий, с явностью предстала сама сущность жизни во всей ее превратности, скоротечности, тягостности — во всей ее бессмысленности. И потому всех людей мучащий, перед всеми неотвязно стоящий вопрос о смысле жизни приобрел для нас, как бы впервые вкусивших самое существо жизни и лишенных возможности спрятаться от нее или прикрыть ее обманчивой и смягчающей ее ужас видимостью, совершенно исключительную остроту. Легко было не задумываться над этим вопросом, когда жизнь, по крайней мере внешне видимая, текла ровно и гладко, когда — за вычетом относительно редких моментов трагических испытаний, казавшихся нам исключительными и ненормальными — жизнь являлась нам спокойной и устойчивой, когда у каждого из нас было наше естественное и разумное дело и, за множеством вопросов текущего дня, за множеством живых и важных для нас частных дел и вопросов, общий вопрос о жизни в ее целом только мерещился где-то в туманной дали и смутно-потаенно тревожил нас. Особенно в молодом возрасте, когда разрешение всех вопросов жизни предвидится в будущем, когда запас жизненных сил, требующих приложения, это приложение по большей части и находил, и условия жизни легко позволяли жить мечтами, — лишь немногие из нас остро и напряженно страдали от сознания бессмысленности жизни. Но не то теперь. Потеряв родину и с нею естественную почву для дела, которое дает хотя бы видимость осмысленности жизни, и вместе с тем лишенные возможности в беспечном молодом веселии наслаждаться жизнью и в этом стихийном увлечении ее соблазнами забывать о неумолимой ее суровости, обреченные на тяжкий изнуряющий и подневольный труд для своего пропитания, мы вынуждены ставить себе вопрос: для чего жить? Для чего тянуть эту нелепую и тягостную лямку? Чем оправданы наши страдания? Где найти незыблемую опору, чтобы не упасть под тяжестью жизненной нужды?

Правда, большинство русских людей еще старается отогнать от себя эти грозные и тоскливые думы страстной мечтой о будущем обновлении и возрождении нашей общей русской жизни. Русские люди вообще имели привычку жить мечтами о будущем; и раньше им казалось, что будничная, суровая и тусклая жизнь сегодняшнего дня есть, собственно, случайное недоразумение, временная задержка в наступлении истинной жизни, томительное ожидание, нечто вроде томления на какой-то случайной остановке поезда; но завтра или через несколько лет, словом, во всяком случае вскоре все изменится, откроется истинная, разумная и счастливая жизнь; весь смысл жизни — в этом будущем, а сегодняшний день для жизни не в счет. Это настроение мечтательности и его отражение на нравственной воле, эта нравственная несерьезность, презрение и равнодушие к настоящему и внутренне лживая, неосновательная идеализация будущего, — это духовное состояние и есть ведь последний корень той нравственной болезни, которую мы называем революционностью и которая загубила русскую жизнь. Но никогда, быть может, это духовное состояние не было так распространено, как именно теперь; и надо признать, что никогда еще для него не было так много оснований или поводов, как именно теперь. Нельзя ведь отрицать, что должен же, наконец, рано или поздно наступить день, когда русская жизнь выберется из той трясины, в которую она попала и в которой она теперь неподвижно замерла; нельзя отрицать, что именно с этого дня наступит для нас время, которое не только облегчит личные условия нашей жизни, но — что гораздо важнее — поставит нас в более здоровые и нормальные общие условия, раскроет возможность разумного дела, оживит наши силы через новое погружение наших корней в родную почву.

И все-таки и теперь это настроение перенесения вопроса о смысле жизни с сегодняшнего дня на чаемое и неведомое будущее, ожидание его решения не от внутренней духовной энергии нашей собственной воли, а от непредвидимых перемен судьбы, это совершенное презрение к настоящему и капитуляция перед ним за счет мечтательной идеализации будущего — есть такая же душевная и нравственная болезнь, такое же извращение здорового, вытекающего из самого духовного существа человека, отношения к действительности и к задачам собственной жизни, как и всегда; и исключительная интенсивность этого настроения свидетельствует лишь об интенсивности нашего заболевания. И обстоятельства жизни складываются так, что и нам самим это постепенно становится все яснее. Наступление этого решающего светлого дня, которое мы долго ждали чуть ли не завтра или послезавтра, оттягивается на долгие годы; и чем больше времени мы ждем его, чем больше наших надежд оказались призрачными, тем туманнее становится в будущем возможность его наступления; он отходит для нас в какую-то неуловимую даль, мы ждем его уже не завтра и не послезавтра, а только «через несколько лет», и никто уже не может предсказать, ни сколько лет мы должны его ждать, ни почему именно и при каких условиях он наступит. И уже многие начинают думать, что этот желанный день вообще, быть может, не придет заметным образом, не проложит резкой, абсолютной грани между ненавистным и презренным настоящим и светлым, радостным будущим, а что русская жизнь будет лишь незаметно и постепенно, быть может, рядом мелких толчков, выпрямляться и приходить в более нормальное состояние. И при полной непроницаемости для нас будущего, при обнаружившейся ошибочности всех прогнозов, уже неоднократно обещавших нам наступление этого дня, нельзя отрицать правдоподобия или, по меньшей мере, возможности такого исхода. Но одно допущение этой возможности уже разрушает всю духовную позицию, которая откладывает осуществление подлинной жизни до этого решающего дня и ставит в полную зависимость от него. Но и помимо этого соображения — долго ли, вообще, мы должны и можем ждать, и можно ли проводить нашу жизнь в бездейственном и бессмысленном, неопределенно долгом ожидании? Старшее поколение русских людей уже начинает свыкаться с горькой мыслью, что оно, быть может, или вообще не доживет до этого дня, или встретит его в старости, когда вся действительная жизнь будет уже в прошлом; младшее поколение начинает убеждаться, по меньшей мере, в том, что лучшие годы его жизни уже проходят и, может быть, без остатка пройдут в таком ожидании. И если бы мы еще могли проводить жизнь не в бессмысленно-томительном ожидании этого дня, а в действенном его подготовлении, если бы нам дана была — как это было в прежнюю эпоху -возможность революционного действия, а не только революционных мечтаний и словопрений! Но и эта возможность для огромного, преобладающего большинства нас отсутствует, и мы ясно видим, что многие из тех, кто считает себя обладающим этой возможностью, заблуждаются именно потому, что, отравленные этой болезнью мечтательности, просто уже разучились отличать подлинное, серьезное, плодотворное дело от простых словопрений, от бессмысленных и ребяческих бурь в стакане воды. Так сама судьба или великие сверхчеловеческие силы, которые мы смутно прозреваем позади слепой судьбы, отучают нас от этой убаюкивающей, но растлевающей болезни мечтательного перенесения вопроса о жизни и ее смысле в неопределенную даль будущего, от трусливой обманчивой надежды, что кто-то или что-то во внешнем мире решит его за нас. Теперь уже большинство из нас, если не ясно сознает, то, по меньшей мере, смутно чувствует, что вопрос о чаемом возрождении родины и связанном с ним улучшении судьбы каждого из нас совсем не конкурирует с вопросом о том, как и для чего нам жить сегодня — в том сегодня, которое растягивается на долгие годы и может затянуться и на всю нашу жизнь, — а тем самым, с вопросом о вечном и абсолютном смысле жизни, который как таковой, совсем не заслоняет собой этого, как мы ясно ощущаем, все же важнейшего и самого насущнего вопроса. Более того: ведь этот чаемый «день» грядущего не сам же собою перестроит заново всю русскую жизнь и создаст более разумные ее условия. Ведь это должны будут совершить сами русские люди, в том числе каждый из нас. А что, если в томительном ожидании мы растеряем весь запас наших духовных сил, если к тому времени, бесполезно истратив нашу жизнь на бессмысленное томление и бесцельное прозябание, мы уже потеряем ясные представления о добре и зле, о желанном и недостойном образе жизни? Можно ли обновить общую жизнь, не зная, для себя самого, для чего ты вообще живешь и какой вечный, объективный смысл имеет жизнь в ее целом? Не видим ли мы уже теперь, как многие русские люди, потеряв надежду на разрешение этого вопроса, либо тупеют и духовно замирают в будничных заботах о куске хлеба, либо кончают жизнь самоубийством, либо, наконец, нравственно умирают, от отчаяния становясь прожигателями жизни, идя на преступления и нравственное разложение ради самозабвения в буйных наслаждениях, пошлость и эфемерность которых сознает сама их охлажденная душа?

Нет, от вопроса о смысле жизни нам — именно нам, в нашем нынешнем положении и духовном состоянии — никуда не уйти, и тщетны надежды подменить его какими-либо суррогатами, заморить сосущего внутри червя сомнения какими-либо иллюзорными делами и мыслями. Именно наше время таково — об этом мы говорили в книжке «Крушение кумиров», — что все кумиры, соблазнявшие и слепившие нас прежде, рушатся один за другим, изобличенные в своей лжи, все украшающие и затуманивающие завесы над жизнью ниспадают, все иллюзии гибнут сами собой. Остается жизнь, сама жизнь во всей своей неприглядной наготе, со всей своей тягостностью и бессмысленностью, жизнь, равносильная смерти и небытию, но чуждая покоя и забвения небытия. Та, на Синайских высотах поставленная Богом, через древний Израиль, всем людям и навеки задача: «жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие; избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое», -эта задача научиться отличить истинную жизнь от жизни, которая есть смерть, понять тот смысл жизни, который впервые вообще делает жизнь жизнью, то Слово Божие, которое есть истинный, насыщающий нас хлеб жизни, -эта задача именно в наши дни великих катастроф, великой кары Божией, в силу которой разодраны все завесы и все мы снова «впали в руки Бога живого», стоит перед нами с такой неотвязностью, с такой неумолимо грозной очевидностью, что никто, раз ощутивший ее, не может уклониться от обязанности ее разрешения.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Использование политических мифов в предвыборных кампаниях

Главной задачей политических партий и кандидатов является избирательная гонка и борьба за голоса на выборах. Агитационные мероприятия, выступления по радио и на телевидении, пропаганда своих идей имеют лишь одну цель – добиться максимальной поддержки избирателей на предстоящем голосовании.

Современные политические реалии таковы, что конкуренция между кандидатами весьма высока, и для получения доверия и авторитета у избирателей необходимо проводить серьезные аналитические работы, на основании которых формулировать свои идеи и программы для избирателей. Следует отметить, что «рост конкуренции способствует росту креатива в позиционировании PR-объекта посредством организации новых форм воздействия»[3, с. 240].

Одним из способов выделиться или отстроится от своих конкурентов является политический миф. Мифы сегодня – это неотъемлемый элемент любой избирательной кампании. Для политического PR миф является эффективной техникой, которая имеет стратегическое значение. Описывая практику сопровождения избирательных кампаний в работе «Технологии политических выборов», М.Е. Кошелюк пишет: «предвыборная кампания представляет собой оживший на время миф, разыгрываемый мифологический сюжет. Чем напряженнее кампания, чем существеннее выбор, тем больше в нем мифологического» [1, с. 33].

В сфере политики миф очень близок понятию политической идеологии, поскольку является одной из важных составных частей идеологии, можно сказать, ее опорой. И так же, как идеология, политический миф претендует на всеобщность идей, которые он несет в себе, выдавая конкретный частный интерес за общий. При этом в политическом пространстве всегда присутствует несколько мифов, которые чаще всего находятся в состоянии конкурентной борьбы за место доминирующего.

Для создания нужного мифа предварительно осуществляется изучение общественного мнения, и особенно активно оно проводится именно во время подготовки к политическим выборам. В соответствии с уровнем выборов планируется и воздействие. Чем выше их уровень, тем оно сильнее. Когда мифы удается незаметно внедрить в сознание масс, они обретают огромную силу, потому что большинство людей не подозревают о происходящей манипуляции их сознанием.

Главными источниками распространения политических мифов являются средства массовой информации. Сегодня большинство СМИ являются коммерческими организациями, которые получают доход от рекламы, торговли своими полосами, эфирным временем и т.д. Поэтому считать, что СМИ нейтральны в отношении политиков и являются независимой пропагандой общественного мнения не представляется возможным.

Существует огромное разнообразие источников информации: радиостанции, коммерческие телевизионные каналы, ежедневные и периодические издания, кинематограф. Все это, казалось бы, должно обеспечить обществу информационное и зрелищное многообразие. На практике же, только небольшая часть населения может выбирать и пользоваться тем потоком информации, который ей необходим, другие же попадают в так называемую информационную ловушку.

Можно сказать, что политически нейтральной информации фактически нет, но в коммуникационном пространстве очень многое начинает зависеть от мифа, в котором существует транслирующий информацию человек, и приобретать идеологическую окраску.

Ярким примером того, как мифы создаются и транслируются в СМИ, является комедия «Хвост виляет собакой»/ «WagtheDog» Барри Левинсона. Сюжет фильма строится на том, что предстоящие президентские выборы ставят перед командой действующего президента Америки задачу повысить его рейтинг. С этой целью придумываются совершенно неправдоподобные ситуации и события, которые затем освещаются в государственных и общественных СМИ. Выдуманная война, постановочные военные ролики и псевдоинтервью транслируются по центральным телевизионным каналам. И это не вызывает никакого подозрения населения к их реальному существованию. Реакция президента на происходящее и решение этих искусственно созданных событий (псевдособытий, информационных поводов) и позволяют в последний момент получить доверие у избирателей и победить на выборах.

С точки зрения отечественного философа М.К. Мамардашвили, «миф создает особую мифологическую реальность, которая воспринимается человеком как истинная, объективная реальность, архетипическая конструкция» [2, с. 40]. Архетип и определяет структуру мифа. Поэтому при анализе целевой аудитории и разработке мифов большое внимание уделяется тому, насколько миф соответствуют архетипам, сложившимся в сознании общественности.

Политтехнологи, которые работают над созданием мифов, стремятся приблизить кандидатов к наиболее известным архетипам – к архетипу «героя» или архетипу «бунтаря». Важным при этом становится не создать смежный вариант. У избирателей не должно быть сомнений, они должны правильно воспринять то, что хотят донести кандидаты.

Архетип «героя» – один из самых используемых политиками в предвыборных гонках, так как именно «герой» наделен характеристиками целого ряда типажей. Он может быть интеллектуалом, спортсменом, примерным семьянином или государственным деятелем. «Герой» всегда подстраивается под ту аудиторию, с которой он контактирует. С представителями молодого поколения – он говорит о проблемах молодежи, с представителями науки – о вопросах науки, с бизнесменами – о проблемах бизнеса. Такое поведение максимально сближает кандидата с населением.

Команда нынешнего президента США Барака Обамы в избирательной компании 2008 г. создала кандидату архетип «героя», что позволило ему выделится среди своих конкурентов. Его кандидатура была лишена скандальности, его действия и поступки не вызывали осуждений. Будущий президент позиционировал себя как добропорядочного человека, которой отстаивает ценности демократического общества, справедливости политического режима и законности. Ключевой прием, который он использовал в своих выступлениях и стратегии, –прием «рассказывания истории», или сторителлинг. В результате, воплотившийся в Б. Обаме политический миф подчеркивал его индивидуальность, способствовал запоминаемости и узнаваемости.

Противоположным архетипу «героя» является архетип «бунтаря». Архетип «бунтаря» воспроизводится в каждой избирательной кампании. Кандидат, как правило, находится в конфронтации с системой, с политическими и моральными ценностями, не соответствующими его представлениям об идеальном государстве. Политик противопоставляет себя большинству, и это позволяет ему найти поддержку у общества. Обещание радикальных политических перемен, новый политический порядок, светлое будущее – все это характеризует архетип «бунтаря».

Дональд Трамп – совершенно нестандартный кандидат в президенты США. В отличие от президентов Америки последних десятилетий, он выражается без использования языка политкорректности. Это позволяет миллионам американских жителей задуматься и понять, в какой стране они живут и с какими проблемами сталкиваются. Трамп популярен среди избирателей, хотя затрачивает на рекламу в 20-30 раз меньше своего главного конкурента Хиллари Клинтон.

С самых первых интервью кандидат от Республиканской партии США сразу дал свое видение мировой политики и места в ней США. Он выступает «бунтарем» не только в вопросах внутренней политики, но и в международных отношениях. Дональд Трамп хочет изменить США, отказаться от активной внешней политики, сосредоточить свое внимание на экономическом и политическом возрождении США. Данная политика кандидата в президенты отходит от практики, складывающейся в течение последних 70 лет.

Для России и российского политического пространства архетип «героя» ассоциируется прежде всего с образом «всенародно избранного президента», символизирующего стабильность и возможность преодоления кризиса, а архетипом «бунтаря» в массовом сознании выступает лидер ЛДПР, призванный спасти Россию от коммунистов и лжедемократов.

Архетипы «героя» и «бунтаря» показывают исключительную индивидуальность представляющих их кандидатов. Воплощаясь в персональных политических мифах, они подчеркивают исключительность кандидата, способствуют его узнаваемости и запоминаемости. Залогом любого мифотворчества является соединение этих архетипов с особенностями целевой аудитории.

Резюмируя вышеизложенное, можно, на наш взгляд, сделать следующий вывод. Чаще всего мифы создаются в определенных интересах. И именно на стадии трансляции идей от кандидата к избирателям, внесению идей в массовое сознание происходит процесс их мифологизации. При этом идеи лишь тогда приобретают вес, когда внедряются в массы и овладевают ими.Но для того чтобы миф начал действовать и выполнять свои функции по регулированию социальной действительности, ему необходима опора на веру со стороны тех, на кого он направлен. И чем больше людей в него поверит, тем сильнее он сможет повлиять на конструирование реальности и ее образа в массовом сознании.

Список использованной литературы

1. 
   Кошелюк М.Е. Технологии политических выборов. СПБ.: Питер, 2004. – 240 с.
   

2. 
   Мамардашвили М. Философия действительности// Как я понимаю философию. М., 1990. – 368 с.
   

3. 
   Хорольцева Е.Б. Коммуникативные дискурсы современности//Современные проблемы взаимодействия российского государства и общества: сб. науч. трудов. – Саратов: Поволжский институт управления им. П.А. Столыпина, 2016. С. 238-241.
   

Поделитесь с Вашими друзьями:

Современный федерализм и кризис федералистских проектов в странах Центральной и Восточной Европы

Федерализм является многообразным и сложным явлением. Его основой является федеративное государство, но феномены федерализма и федерации далеко не тождественны. Федерализм может пониматься совершенно по-разному. Это технология разделения власти; политическая доктрина о человеке; идеология; тип общественных отношений, который влияет на институциональную структуру государства; способ урегулирования политических и этнических конфликтов 1;2;3.

В современном мире по подсчетам исследователей существует 26 стран, которые можно назвать федеративными. При этом количество федеративных государств постоянно меняется (например, Эфиопия стала федерацией в 1994 году, Босния и Герцеговина в 1995 году и т.п.).

Исторической родиной федерализма является Западная и Центральная Европа. Первым федеративным государством Европы был Швейцарский союз (1291 год). В Германии совместную борьбу против произвола князей возглавляли Рейнский союз, существовавший с 1254 года до начала XV века, и менее долговечный Швабский союз 14 имперских городов (1376-1389 гг.). В 1381 г. между двумя объединениями городов были установлены союзнические отношения. Известна практика Ганзейского союза (1355-1667 гг.). Однако позднее Германия утратила свой федеративный статус и вернулась к нему только в процессе формирования единого государства. Исторически, такая страна как Нидерланды, также представляла собой централизованную федерацию, но затем она достаточно удачно была преобразована в унитарное государство.

В политической науке считается, что все разновидности современного федерализма имеют своим источником американскую централизованную федерацию. Централизованный федерализм сделал возможным принятие решений центральным правительством независимо от субъектов федерации. Исходя из американского опыта, федерализм представлял собой добровольную договоренность (сделку) между представителями центрального и местных правительств. Местные политики хотели получить эффект от возможной военной экспансии. Условия сделки способствуют возникновению государства.

Но есть много примеров разрушения федерации в отсутствии внешней военной угрозы. Так произошло, в частности, в Индонезии, где федерация распалась в течение одного года. Для упрочения федерализма нужны определенные институциональные условия (как, например, в США).

Примеры США и Индонезии представляют собой формирования федерации снизу. Федерализм может постепенно формироваться и в ходе преобразований централизованного государства в децентрализованное. Примером здесь является Бельгия, которая в 1993 году была провозглашена федерацией, а сегодня по многим признакам ею являющаяся. Это классический вариант реализации федералистского проекта на практике.

До второй мировой войны феномен федерализма был малозначим для мирового сообщества. Можно отметить тенденции к унитаризации федераций даже в демократических государствах, не говоря уже о примере Советского Союза, где федералистские идеи существовали лишь на уровне государственной идеологии, но не имели никакого отношениях к унитарно-имперским практикам. Исторически более поздние примеры перехода от федерации к унитаризму в Родезии, Камеруне, Индонезии также не способствовали популярности федерализма. Причины провала федералистских проектов в данных странах заключались в отсутствии институтов демократии, в неготовности политических лидеров к компромиссам, в концентрации власти лидерами этнических групп.

С 50-х гг. XX века начинается ренессанс федерализма. В частности, происходят изменения в “старых” федерациях (США, Швейцария), появляются новые федеративные государства: Индия, Пакистан, Нигерия, так называемые “социалистические федерации” – Чехословакия, Югославия, происходит возрождение федерализма в Германии. К федерализму относятся как к методу решению проблем, расширение децентрализации приветствуется большинством демократических государств, а асимметричность воспринимается как благо. Значимым исключением в этом процессе являются политические практики посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы, бывшего Советского Союза. Этот сюжет нашего исследования мы проанализируем ниже.

В результате в современном мире существует как минимум три группы федеративных государств, которые могут быть типологизированы в соответствии с уровнем реальной децентрализации на либерально-демократические модели (США, ФРГ, Швейцария, Бельгия и др.) централизованные модели (Бразилия, Индия и др.) квазифедералистские модели (Нигерия, ОАЭ и др.). Необходимо отметить, что квазифедерации относительно немногочисленны.

Новый толчок развитию федерализма дают процессы глобализации и регионализации в современном мире. Регионы, города, ТНК выступают конкурентами национального государства. В проблематику федерализма принято относить и разнообразный опыт конфедераций 1;4.

Популярная концепция “плоских иерархий” воплощается на политическом уровне в конфедерализме (множестве центров влияния), а Европейский Союз трактуется как современная конфедерация. Так называемый “новый конфедерализм” имеет три основания: безопасность, экономика, права человека. В этой связи Канада рассматривается в качестве демократической конфедерации с парламентской формой правления 5.

Несколько стран в современном мире не являются формальными федерациями, но исповедуют федералистские начала в своей политике. Например, Испания, где федералистский институциональный дизайн и федералистские политические практики не трансформированы в конституционные нормы. Очень много федералистских практик в Великобритании: в финансовой политике, во внешней политике, в оборонной политике государства и т.п. ЮАР формально не относится к федерациям, но, по сути, является единственной страной Африки, где федералистская политика реальность, а не декларация.

Несмотря на издержки федерализма (неравенство граждан живущих на разных территориях, преимущества меньшинства перед большинством в ряде ситуаций и т.п.), он достаточно эффективно используется в общемировой практике для решения этнополитических и этнокультурных проблем, разрешения конфликтов, соблюдения прав человека, народов, территорий и т.п.

Политические практики посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы иногда демонстрируют тенденции, которые во многом противоречат мировым. В частности, эти страны отказываются от федерализма 6. Можно вспомнить “бархатный развод” в Чехословакии с образованием двух новых национальных государств Чехии и Словакии, виртуальность конфедеративного союза России и Белоруссии, постоянную напряженность и политические споры в конфедерации Сербии и Черногории, которая, по всей видимости, прекратит в ближайшем будущем свое существование.

Особый случай представляет навязывание федеративного решения конфликта силовым путем. Классическим примером здесь является Босния и Герцеговина, где урегулирование конфликтов происходило с помощью вооруженных сил и дипломатии третьей стороны 7. США и НАТО фактически осуществили принуждение к миру конфликтующих сторон, нанеся военное поражение сербским вооруженным формированиям и заставив сесть за стол переговоров сербов, хорватов и мусульман путем угроз и обещаний. 14 декабря 1995 года в Париже были подписаны, парафированные в Дейтоне мирные соглашения. Согласно этим соглашениям, формально единая Босния делилась на два равноправных государственных образования – Республику Сербскую (49% территории) и Федерацию Боснию и Герцеговину, как официально называлась мусульманско-хорватская федерация (51%).

Над двумя гособразованиями создавалась строго ограниченная в своих полномочиях “надстройка” – Президиум Боснии и Герцеговины, состоящий из трех членов (серба, мусульманина, хорвата), решения которого принимаются на основе консенсуса, а также общий двухпалатный парламент. Для утверждения решений парламента опять же требовалось согласие депутатов от каждой из трех сторон. Кроме нескольких центральных министерств (иностранных дел, внешнеэкономических сношений, финансов, юстиции и по делам беженцев), все остальные вопросы отнесены к ведению Республики Сербской и Федерации Боснии и Герцеговины. Каждое образование имеет свои законодательные органы, формирует правительство (в Республике Сербской избирается еще и президент), обладает собственными вооруженными силами, самостоятельно решает все внутренние вопросы.

Дейтоновские соглашения остановили войну, которая была самой разрушительной в Европе за последние полвека. Она унесла более 200 тысяч человеческих жизней. Погибло и более 200 человек из числа миротворческих сил ООН или различных гуманитарных организаций. Из восточной части Боснии было изгнано около 800 тыс. мусульман, из ее западной и центральной части – около 600 тыс. сербов. Из той же центральной части изгнано также около 300 тыс. хорватов. Около половины беженцев покинули Боснию. Другая половина переселилась на территории, контролировавшиеся соотечественниками 8. Фактически и Республика Сербская, и обе части мусульманско-хорватского образования стали национально-однородными. В республике Сербской представителей несербской национальности осталось не более 10%. Мусульмане на контролируемых ими землях составляют 80-85% населения, и, наконец, в хорватской части Федерации проживает теперь около 98% хорватов.

Таким образом, Босния и Герцеговина представляет собой лишь формальную федерацию, где разделение по этническим территориальным анклавам позволило урегулировать вооруженный конфликт, однако собственно федералистские практики в этом государстве отсутствуют.

В некоторых странах Центральной и Восточной Европы (например, Украине) даже федералистская риторика не всегда популярна и очень часто рассматривается властями как угроза национальной безопасности. Пожалуй, самыми очевидным примером является упорное нежелание Грузии и Молдовы решать этнические и территориальные конфликты на путях создания федерации. Хотя большинство ученых и практиков сходится во мнении, что федералистские проекты в их различных проявлениях (политическая и культурная автономия, асимметричная федерация, конфедерация и т.п.) были бы наилучшими способами политического урегулирования этнических и территориальных конфликтов в этих странах.

Создание ассиметричной федерации является официальной позицией Молдовы (президента, правительства, парламента). И хотя конкретная структура такой федерации не ясна, модель, на которую в настоящее время ссылаются молдавские официальные лица, – это Испания, где различным образованиям предоставлена различная компетенция. При этом известно, что Молдова постоянно отвергает федералистские проекты урегулирования конфликта с Приднестровьем, исходящие от посредников (Украины в 2002 году, России в 2003 году). Переход на новые таможенные правила (или “экономическая блокада Приднестровья”) в марте 2006 года показывает, что Молдова пытается восстановить свою территориальную целостность по сценарию Грузии в Аджарии (хотя ситуации в Приднестровье и Аджарии принципиально различны). Справедливости ради надо отметить, что “непризнанные территории” в странах центральной и Восточной Европы: Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия, Нагорный Карабах, Косово также не ратуют за федералистские практики, а стремятся к утверждению своей собственной государственности под покровительством сильного государства-союзника 9.

Россия представляет собой определенное исключение среди посткоммунистических стран в своем отношении к федерализму. Федералистские практики российского общества 90-х гг. XX века можно признать самыми продвинутыми среди посткоммунистических стран, несмотря на их неразвитый характер и противоречивость. Современная политика “укрепления вертикали власти”, активно проводимая руководством страны, может быть рассмотрена как фактическая дефедерализация страны. Однако данная политика является крайне непоследовательной. Об этом свидетельствуют недавние решения федеральной власти о передачи части полномочий субъектам федерации, указ президента о согласовании назначений федеральных чиновников на местах с регионами. Возможно, эти решения означают попытку власти скорректировать свой политический курс в сфере федеративных отношений. Но изменения в сторону унитаризации за последние годы были настолько значительны, что современные политические практики России являются лишь квазифедеративными.

В чем же заключаются причины такой непопулярности федерализма в посткоммунистических странах?

На мой взгляд, можно вести речь о целой совокупности причин данного феномена. Во-первых, федерализм – это масса дополнительных свобод для человека, этнических и территориальных групп, меньшинств и т.п. Общество и государство в посткоммунистических странах просто не доросло до возможности их реализации. В странах Центральной и Восточной Европы очень часто не реализованы даже права большинства.

Во-вторых, в посткоммунистических странах ценность имеют национальные государства. Очень часто в сознании политических элит и масс этническая идентичность ассоциируются со свободой и демократией. Этническая идентичность часто выдается за национальное государство. Для незрелых государств актуально его отсутствие, а не федеративные принципы. Классическим примером данной ситуации является Грузия.

В-третьих, в ряде посткоммунистических стран появились так называемые “этнические демократии” (Латвия, Эстония и др.), где реализуются права преимущественно одной титульной этнической группы которая, как правило, является большинством. Доминирующие этнические группы и элиты, выражающие их интересы, готовы на демократизацию всех сторон общественной и государственной жизни, кроме своего собственного привилегированного положения.

В-четвертых, федерализм подразумевает добровольные соглашения людей, сотрудничество, основанное на доверии. Постконфликтная ситуация в ряде бывших коммунистических стран (Босния и Герцеговина, Молдова) делает невозможным нормальное сотрудничество различных конфессий, этносов, территориальных групп, которые являлись до этого врагами. Необходим определенный временной промежуток, чтобы насилие, жертвы, ненависть и т.п. остались лишь в исторической памяти и перестали быть повседневными практиками.

В-пятых, причиной негативного отношения к федерализму является его понимание элитами и массами в посткоммунистических странах. Федерализм не является ценностью массового сознания граждан в странах Центральной и Восточной Европы. Элиты используют федерализм для осуществления конкретного политического курса или как идеологему. Поэтому очень часто федерализм преподносится массам как политика, ведущая к сепаратизму и развалу государства. Так, например, “политика укрепления вертикали власти” в России ничего общего с мировым пониманием федерализма не имеет и отражает лишь уровень интеллектуального потенциала российского правящего класса, который пытается противопоставить сетевому принципу организации современного общества и власти идеи иерархической подчиненности, взятые из исторического прошлого.

Таким образом, федералистские идеи являются органичными для консолидированных демократий Бельгии, Бразилии, Великобритании, Испании и других стран. Среди бывших коммунистических государств консолидированных демократий достаточно немного. К ним не могут быть отнесены и так называемые “этнические демократии”. Следовательно, перспективы федералистских проектов в посткоммунистических странах связаны, прежде всего, с развитием процесса демократизации, формированием приоритета прав личности над правами этноса и государства в ценностных установках массового сознания и политических элит.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Анри Бергсон ДВЕ ПАМЯТИ¹

УЗНАВАНИЕ ОБРАЗОВ. ПАМЯТЬ И МОЗГ

Бергсон (Bergson) Анри (18 октября 1859 — 4 января 1941) — французский философ-идеалист, представитель ин­туитивизма и экзистенциализма. С 1900 г. — профессор Кол­леж де Франс; с 1914 г. — член Французской академии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1927 г.

Выступая против механицизма и догматичного рациона­лизма, Бергсон утверждает в качестве подлинной и изна­чальной реальности жизнь, сущность которой может быть постигнута только с помощью интуиции, которая, будучи своеобразной симпатией, как бы непосредственно проникает в предмет, сливаясь с его индивидуальной природой. Жизнь имеет, по Бергсону, не пространственный, а временной ха­рактер. Это «качественное», «живое» время радикально от­личается от того понятия механическо-физического времени, которое, по мнению Бергсона, возникает в результате раз­ложения интеллектом длительности. Интеллект способен по­нимать живое, органическое, лишь превратив его в мертвое, механическое, ибо он, согласно Бергсону, имеет часто прак­тическое назначение — формировать и фабриковать неорга­низованную материю. Жизнь, которая изнутри предстает как психическая реальность, длительность, есть, согласно Бергсону, некий метафизическо-космический процесс, «жиз­ненный порыв», своего рода могучий поток творческого формирования: по мере ослабления напряжения жизнь рас­падается, превращаясь в материю, которая характеризуется Бергсоном как неодушевленная масса, вещество и т. п. В своей абсолютизации изменчивости Бергсон приходит к полному субъективизму (Восприятие изменчивости. Спб., 1913). Учение Бергсона оказало значительное влияние на философию (прагматизм Джеймса, персонализм, экзистенци­ализм, философия истории Тойнби), литературу (М. Пруст), искусство (импрессионизм в живописи и др.).

Сочинения: Собрание сочинений: В 5 т. Спб., 1913—1914; Философская интуиция //Новые идеи в философии. Сб.1. 1912; Длительность и одновременность. Петроград. 1923; Материя и память. Собр. соч. Т. 3. Спб., 1913. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1992. Т. 1.

1. Две формы памяти.— Я хочу выучить наизусть стихотворение и с этой целью сначала прочитываю его вслух

¹ См.: Бергсон А. Материя и память. Собр. соч. Спб., 1913. Т. 3. 270

стих за стихом, а затем повторяю несколько раз. С каждым новым разом я подвигаюсь вперед, слова связываются все лучше и лучше и, наконец, сплачиваются воедино. Тогда я знаю свой урок наизусть; и говорят, что я помню его, что он запечатлелся в моей памяти.

Теперь я пытаюсь дать себе отчет в том, как урок был выучен, и вызываю в своем представлении те фразы, которые я, одну за другою, прошел. Каждое из последовательных чтений встает перед моим умственным взором в своей инди­видуальной особенности; я снова вижу его вместе со всеми теми обстоятельствами, которые его сопровождали и в рамку которых оно все еще остается включенным; оно отличается от всех предыдущих и всех последующих чтений уже самим местом, занимаемым им во времени; одним словом, каждое из таких чтений снова проходит передо мною, как опреде­ленное событие моей истории. И тут опять-таки говорят, что эти образы — мои воспоминания, что они запечатлелись в моей памяти. В обоих этих случаях употребляются одни и те же слова. Обозначают ли они, однако, тот же самый предмет?

Знание стихотворения, которое я запомнил, выучив наи­зусть, имеет все признаки привычки. Как и привычка, оно приобретено посредством повторения одного и того же усилия. Как и привычка, оно потребовало сначала расчленения, потом восстановления целостного действия. Наконец, как всякое привычное упражнение моего тела, оно включено в механизм, который весь целиком приходит в движение под влиянием начального толчка, в замкнутую систему автоматических дви­жений, которые следуют друг за другом всегда в одинаковом порядке и занимают всегда одинаковое время.

Напротив, воспоминание какого-либо определенного чте­ния, например, второго или третьего, не имеет ни одного из признаков привычки. Его образ, очевидно, запечатлелся в мозгу сразу, ибо другие чтения, по самому определению, суть отличные от него воспоминания. Это как бы событие моей жизни; для него существенна определенная дата, а следова­тельно, невозможность повторяться. Все, что присоединили к нему позднейшие чтения, могло явиться лишь изменением его первоначальной природы; и, если мое усилие вызвать в памяти этот образ становится тем легче, чем чаще я его повторяю, то самый образ, рассматриваемый в себе, конечно, уже с самого начала таков, каким он останется навсегда.

Быть может, скажут, что эти два вида памяти — воспо­минание отдельного чтения и знание урока — различаются

271

между собой лишь количественно, что последовательные об­разы, возникающие при каждом чтении, накладываются друг на друга и что выученный урок есть просто составной образ, являющийся результатом такого наложения. Бесспорно, что каждое из последовательных чтений отличается от предыду­щего, между прочим, тем, что урок оказывается лучше вы­ученным. Несомненно, однако, и то, что каждое из них, рассматриваемое именно как новое прочитывание, а не как все лучше и лучше усвояемый урок, абсолютно довлеет себе, пребывает в том виде, в каком оно раз осуществилось, и образует вместе со всеми сопровождающими обстоятельствами несводимый момент моей истории. Можно даже пойти дальше и сказать, что сознание вскрывает глубокую разницу, разницу по существу, между этими двумя родами воспоминания. Вос­поминание такого-то чтения есть представление и только представление; оно дается интуицией моего духа, которую я могу по желанию удлинить или укоротить; я произвольно отвожу ему ту или другую длительность; ничто не препят­ствует мне охватить его сразу, как окидывают одним взглядом картину. Напротив, припоминание выученного урока, даже когда я ограничиваюсь повторением его про себя, требует вполне определенного времени, а именно ровно столько вре­мени, сколько нужно для того, чтобы выполнить, хотя бы только мысленно, одно за другим все те движения, которые необходимы для произнесения соответственных слов; следо­вательно, это уже не представление, это действие. И в самом деле, урок, после того как вы его раз выучили, не носит уже на себе никакой отметки, выдающей его происхождение и позволяющей отнести его к прошлому; он составляет при­надлежность моего настоящего в таком же смысле, как, например, привычное умение ходить или писать; он скорее изживается, «проделывается», чем представляется; — я мог бы принять его за врожденную способность, если бы вместе с ним в моей памяти не возникал ряд тех последовательных представлений-чтений, посредством которых я его усвоил. Но представления эти независимы от урока, и так как они пред­шествовали его усвоению и воспроизведению, то урок, раз выученный, мог бы также обойтись и без них.

Доведя это основное различие до конца, мы можем пред­ставить себе две теоретически самостоятельные и независимые друг от друга памяти. Первая регистрирует в форме образов-воспоминаний все события нашей повседневной жизни, по мере того как они развертываются во времени; она не пре-

272

небрегает никакой подробностью; она оставляет каждому факту, каждому движению его место и его дату. Без всякой задней мысли о пользе или практическом применении, но просто в силу естественной необходимости становится она складочным местом для прошлого.

Благодаря ей наш разум, или, лучше сказать, рассудок, получает возможность узнать какое-нибудь уже испытанное раньше восприятие; к ней мы прибегаем всякий раз, когда в поисках известного образа поднимаемся по склону нашей прошлой жизни.

Но всякое восприятие продолжается в зачаточное действие; и по мере того, как однажды воспринятые нами образы закрепляются, выстраиваясь один за другим вдоль этой па­мяти, продолжающие их движения видоизменяют организм, создавая в нашем теле новые предрасположения к действию. Так складывается опыт совершенно нового рода, который отлагает в теле ряд вполне выработанных механизмов, вы­полняющих все более и более многочисленные и разнообразные реакции на внешние раздражения, дающих совершенно го­товые ответы на непрерывно растущее число возможных за­просов. Мы сознаем эти механизмы в тот момент, когда они вступают в действие, и это сознание всех прошлых усилий, скопившихся в настоящем, все еще есть память, но память, глубоко отличная от охарактеризованной выше, всегда уст­ремленная к действию, пребывающая в настоящем и не ви­дящая ничего, кроме будущего. От прошлого она удержала только разумно скоординированные движения, представляю­щие собой накопленные усилия; она обретает эти прошлые усилия не в отражающих их образах-воспоминаниях, а в том строгом порядке и систематическом характере, которыми отличаются движения, выполняемые нами в настоящее время. По правде говоря, она уже не дает нам представления о нашем прошлом, она его разыгрывает; и если она все-таки заслуживает наименования памяти, то уже не потому, что сохраняет образы прошлого, а потому что продолжает их полезное действие вплоть до настоящего момента.

Из этих двух памятей, из которых одна воображает, а другая повторяет, последняя может замещать собой первую и зачастую даже создавать ее иллюзию. Когда собака встре­чает своего хозяина радостным лаем и ласкается к нему, она, без сомнения, узнает его; но едва ли такое узнавание пред­полагает возникновение прошлого образа и сближение этого

273

образа с текущим восприятием. Не состоит ли оно, скорее, просто в том, что животное сознает ряд тех особых положений, которые занимает его тело, и привычка к которым вырабо­талась у него под влиянием близких отношений к хозяину, так что в настоящий момент они чисто механически вызы­ваются в нем самым восприятием хозяина? Остережемся идти слишком далеко по этому пути! Даже у животного смутные образы прошлого, быть может, выдвигаются из-за текущего восприятия; мыслимо даже, что прошлое животного все це­ликом потенциально отпечатывается в его сознании; но это прошлое не может заинтересовать животное настолько, чтобы отделиться от настоящего, которое его к себе приковывает, а потому акты узнавания должны им, скорее, переживаться, чем мыслиться. Чтобы вызвать прошлое в форме образа, надо иметь способность отвлекаться от настоящего действия, надо уметь придавать цену бесполезному, нужна воля к грезам. Возможно, что один только человек способен к усилию этого рода. Но и мы, люди, восходя таким образом к прошлому, находим его всегда ускользающим, как бегущим от нашего взора, словно эта регрессивная память встречает сопротивле­ние в другой памяти, более естественной, которая, двигаясь вперед, влечет нас к действию и к жизни.

Когда психологи говорят о воспоминании как о сложив­шейся привычке, как о впечатлении, все глубже и глубже внедряющемся в нас посредством повторения, они забывают, что огромное большинство наших воспоминаний касаются таких событий и подробностей нашей жизни, к существу которых относится обладание определенной датой, а следо­вательно, невозможность когда-либо воспроизводиться. Вос­поминания, приобретаемые умышленно посредством повторе­ния, редки, исключительны. Напротив, регистрирование нашей памятью фактов и образов, единственных в своем роде, осуществляется непрерывно, во все моменты нашей жизни. Но мы скорее замечаем такие воспоминания, которые созна­тельно усваиваются нами, ибо как раз они нам наиболее полезны. А так как усвоение этих воспоминаний путем по­вторения того же самого усилия похоже на уже известный нам процесс приобретения привычки, то мы, естественно, обнаруживаем склонность выдвигать воспоминания этого рода на первый план, рассматривать их как образец всякого вос­поминания, т. е. видеть и в самопроизвольном воспоминании то же самое явление в зачаточном состоянии, как бы приступ к уроку, который предстоит выучить наизусть. Но как же

274

не заметить, что существует коренное различие между тем, что должно создаваться посредством повторения, и тем, что по самому существу своему не может повторяться? Самопро­извольное воспоминание является сразу совершенно закон­ченным; время ничего не может прибавить к этому образу, не извращая самой его природы; он сохраняет в памяти свое место и свою дату. Наоборот, усвоенное нами воспоминание выходит из-под власти времени, по мере того как урок все лучше и лучше выучивается; оно становится все более и более безличным, все более и более чуждым нашей прошлой жизни. Итак, повторение отнюдь не может иметь результатом превращение первого воспоминания во второе; его роль со­стоит просто в том, чтобы все полнее и полнее использовать те движения, в которые продолжается воспоминание первого рода, сорганизовать их в одно целое и построить таким об­разом механизм, создать новую телесную привычку. Но такая привычка есть воспоминание лишь постольку, поскольку я припоминаю, как я ее приобрел; а припоминаю это лишь постольку, поскольку обращаюсь к моей самопроизвольной памяти, которая датирует события и заносит каждое из них в свой список только один раз. Таким образом, из тех двух видов памяти, которые мы только что разграничили, первый является, так сказать, памятью по преимуществу. Память второго рода — та, которую обыкновенно изучают психоло­ги,— есть скорее привычка, освященная памятью, чем сама память…

Покажем, как при усвоении чего-либо обе памяти идут рука об руку, оказывая друг другу взаимную поддержку. Повседневный опыт показывает, что уроки, вызубренные при помощи двигательной памяти, повторяются автоматически; но из наблюдения патологических случаев явствует, что авто­матизм простирается здесь гораздо дальше, чем мы обыкно­венно думаем. Замечено, что душевнобольные дают иногда разумные ответы на ряд вопросов, смысла которых они не понимают; язык функционирует у них наподобие рефлекса. Страдающие афазией, не способные произвольно произнести ни одного слова, безошибочно вспоминают слова мелодии, когда ее поют. Они в состоянии также бегло произнести молитву, ряд чисел, перечислить дни недели или названия месяцев. Таким образом, механизмы, крайне сложные и до­статочно тонкие для того, чтобы произвести иллюзию разум­ности, могут, раз они построены, функционировать сами собой, а следовательно, обыкновенно подчиняются только

275

начальному толчку со стороны нашей воли. Но что происходит в то время, как мы их повторяем? Когда мы упражняемся, стараясь, например, выучить урок, то не присутствует ли невидимо в нашей душе с самого начала тот образ, который мы хотим воссоздать при помощи движений? Уже при первом повторении урока наизусть смутное чувство какого-то беспо­койства дает нам возможность узнать, что мы только что сделали ошибку, словно предостерегающий голос слышится нам в таких случаях из темных глубин нашего сознания. Сосредоточьте же ваше внимание на том, что вы испытываете, и вы почувствуете, что полный образ здесь, перед вами, но неуловим, как настоящий призрак, который исчезает в тот самый момент, когда ваша двигательная активность пытается фиксировать его очертания. Во время ряда новейших опытов, предпринятых, впроч«м, для совершенно иной цели, пациенты заявляли, что испытывают впечатление именно такого рода. Перед их глазами в течение нескольких секунд держали ряд букв, предлагая удержать последние в памяти. Но, для того чтобы помешать им подчеркнуть наблюдаемые буквы движе­ниями, соответствующими их произнесению, от испытуемых требовали непрерывного повторения одного и того же слога в течение того времени, пока они созерцали образ. В результате явилось своеобразное психологическое состояние, при котором людям казалось, что они находятся в полном обладании зрительного образа «не будучи, однако, в состоянии воспро­извести хотя бы малейшую его часть: в тот момент, когда они могли бы это сделать, строчка к их величайшему изум­лению исчезала. Говоря словами одного из них, в основе этого состояния было представление целого, своего рода все­охватывающая сложная идея, между отдельными частями которой чувствовалось невыразимое словами единство».

Это самопроизвольное воспоминание, которое, несомненно, скрывается позади воспоминания приобретенного, может об­наружиться, если на него внезапно падает луч света; но оно ускользает при малейшей попытке схватить его посредством умышленного припоминания. Исчезновение ряда букв, образ которых, как казалось наблюдателю, он удерживает в памяти, происходит тогда, когда наблюдатель начинает повторять буквы: «это усиление как бы выталкивает остальную часть образа за пределы сознания».

Проанализируйте теперь те приемы, которые рекомендует воображению мнемотехника, и вы найдете, что задача этого

искусства как раз и состоит в том, чтобы выдвигать на первый план стушевывающееся самопроизвольное воспоминание и предоставлять его, подобно воспоминанию активному, в наше распоряжение; для достижения этого надо прежде всего по­давить все бессильные потуги действующей или двигательной памяти. Способность к умственной фотографии, говорит один писатель, принадлежит, скорее, подсознанию, чем сознанию; она с трудом повинуется призывам воли. Чтобы упражнять ее, надо развить в себе такие привычки, как, например, уменье сразу удержать в памяти различные сочетания точек, даже не помышляя о сосчитывании их: необходимо до из­вестной степени подражать мгновенности этой памяти, если мы желаем подчинить ее себе. И все-таки она остается кап­ризной в своих проявлениях; а так как те воспоминания, которые она приносит с собой, носят на себе печать грез, то сколько-нибудь систематическое вмешательство ее в нашу духовную жизнь редко обходится без глубокого расстройства умственного равновесия.

Резюмируя предыдущее, мы скажем, что прошлое, как мы это и предвидели, может, по-видимому, накопляться в двух крайних формах: с одной стороны, в виде утилизиру­ющих его двигательных механизмов, с другой стороны, в виде индивидуальных образов-воспоминаний, которые зари­совывают все события, сохраняя их собственные очертания, их собственные краски, их место во времени. Первая из этих двух памятей действительно ориентирована в согласии с тре­бованиями нашей природы; вторая, предоставленная самой себе, избрала бы скорее противоположное направление. Пер­вая, приобретенная при помощи сознательного усилия, оста­ется в зависимости от нашей воли; вторая, совершенно само­произвольная, обнаруживает такую же капризность при вос­произведении, как и верность в сохранении образов. Един­ственная правильная и надежная услуга, которую вторая память оказывает первой, состоит в том, что первая может лучше сделать свой образ при свете образов, доставляемых второй,— образов, которые предшествовали положению вещей, похожему на настоящее, или следовали за ним: в этом заключается ассоциация идей. Это единственный случай, когда память ретроспективная правильно подчиняется памяти повторяющей. Во всех других случаях мы предпочитаем по­строить механизм, который позволяет нам по мере надобности заново нарисовать образ, ибо мы прекрасно чувствуем, что не можем рассчитывать на его самопроизвольное появление.

276

277

Таковы две крайние формы памяти, если рассматривать каж­дую из них в чистом виде.

Заметим тотчас же: истинную природу воспоминания не удалось до сих пор распознать только потому, что исследо­ватели берут обычно его промежуточные и до известной сте­пени нечистые формы. Вместо того чтобы сначала разделить эти два элемента — образ-воспоминание и движение,— а потом поискать тот ряд операций, посредством которого им удается, потеряв кое-что из своей первоначальной чистоты, слиться друг с другом,— вместо всего этого рассматривают лишь смешанное явление, возникающее как результат их срастания. Будучи смешанным, явление это одной своей сто­роной представляет двигательную привычку, другой своей стороной — образ, более или менее сознательно локализован­ный… Мы перейдем теперь к рассмотрению этих промеж­уточных состояний и попытаемся выделить в них то, что приходится на долю зачаточного действия, и то, что относится к независимой памяти, т. е. к образам-воспоминаниям. Како­вы же эти состояния? Представляя одной своей стороной движения, они должны, согласно нашей гипотезе, продол­жаться в текущее восприятие; но вместе с этим в качестве образов они должны воспроизводить прошлые восприятия. Но тот конкретный акт, посредством которого наше прошлое снова схватывается нами в настоящем, есть узнавание.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

1. Философия, её предназначение и роль в жизни человека.

2. Мировоззрение и философия. Специфика философского знания.

3. Основные проблемы философии Древнего Востока.

4. Античная философия и её историческое значение.

5. Средневековая философия. Основные этапы её развития.

б. Философские взгляды в эпоху Возрождения.

7. Философия Нового Времени, её основные проблемы и характерные черты.

8. Характерные черты Немецкой классической философии.

9. Основные направления развития западноевропейской философии конца ХIХ — ХХ в. в.

10. Традиции и особенности русской философии.

11. Понятие бытия, его смысл и специфика.

12. Материя как философская категория. Атрибуты материи.

13. Сущность и природа человека.

14. Проблема сознания в философии.

15. Проблема познания в философии.

16. Наука и ее роль в жизни общества.

17. Происхождение и особенности религии.

18. Общество — как предмет философского исследования. Структура общества.

19. Культура и цивилизация, их роль в жизни общества.

20. Сущность глобальных проблем и пути их решения.

Поделитесь с Вашими друзьями: