Месяц: Август 2019

1. 
   Ренессанс
   

Raffaello Santi (1484-1520)

The School of Athens, с.1509-1510;

Stanza della Senyatura Vatican

Фреска Рафаэля «Афинская школа», где рядом с Пифагором и Аристотелем изображён основоположник архитектуры итальянского Возрождения, Донато Браманте. Платон, как полагают, написан в образе Леонардо да Винчи, Гераклит в образе Микеланджело, а стоящий у правого края Птолемей очень похож на автора фрески. Среди персонажей картины есть и Диоген со своей миской, возлежащий на ступенях. Каждая фигура символизирует предмет свободных искусств (см. дальше), который должен быть освоен перед тем, как состоится истинная философская дискуссия.

Времена Ренессанса¹, времена Реформации² — радикальный период европейской истории. В экономически передовых странах Европы вследствие широких антифеодальных народных движений утверждается капитализм, а политическая и культурная жизнь переживает своё мощное обновление. В обществе возникают острейшие социальные противоречия, движение Реформации и контрреформация, крестьянская война 1525 в Германии, движения гуситов в Чехии, гугенотов во Франции, нидерландская революция, тридцатилетняя война в Германии (1618-1648), английская революция (1642-1660) – важнейшие этапы в истории Европы и её народов. Великая эпоха, породившая много великих умов и титанов.

После падения Византийского государства в XV веке, византийцы, бежавшие в Европу (один из них – Козимо Медичи) взяли с собой библиотеки и произведения искусства, содержавшие много античных источников, неизвестных средневековью. Появилось европейское интеллектуальное движение гуманизма³, основной идеей которого было улучшение человеческой природы через изучение античной литературы и в принципе, «ревностное изучение всего, что составляет целостность человеческого духа».

XVI век был эпохой образования крупных монархий, абсолютная монархия выступает как цивилизующий центр, объединяющий общество и деятелей искусства, которые сплачиваются вокруг двора. Но новые народно-буржуазные революции в Нидерландах, Англии уже не за горами. Новый период в истории Европы начинается с завершением французской революции 1789 года. Это уже век Просвещения.

«Если схематично рассмотреть смену абсолютов в различных картинах мира в Европе, то можно увидеть, что в средневековье высшим абсолютом в картине считался Бог, гуманисты рядом с ним поставили Человека, мыслители Просвещения сменили его на Разум, потом это место заняла Наука, а в XX веке Научно Технический Прогресс». (Пивоев, 1997, 46-47)

Dosso Dossi (c. 1490 – 1542)

Jupiter, Mercury and Virtue, c. 3rd decade of the 16th century

Lancko-roński Collection, Wawel Castle

Юпитер рисует бабочек, в то время как Меркурий отказывает Благодетели в аудиенции.

Клавирная музыка зарождается и бурно развивается на протяжении примерно трёхсот лет – плодотворных и разнообразных с точки зрения истории⁴, и к концу XVIII века, в сущности, исчерпывает себя как идейно-стилевое и художественное явление.⁵ Прежде чем окунуться в мир клавира, пройдёмся по галереям культурной сокровищницы каждого из этих трёх великих веков. Это поможет нам составить цельную картину об интересующем нас предмете.

Отличительная особенность ренессансной эпохи – её светский характер и антропоцентризм с интересом к человеку и его деятельности, который в определённом смысле противостоит теоцентризму. Человек стал рядом с Богом. В центре картин с религиозным сюжетом мог появиться художник, заказчик или другой участник события. В средние века представить себе этого не могли. Ренессансные гуманисты выше всего ставили этические вопросы, благодетель и стремление к знаниям, а также кротость и благожелательность, связанные с умением правильно себя вести. Считалось, что все эти качества вовсе не врождённые, их можно в себе воспитать, изучая античных классиков. Такое культивирование знаний и «возделывание» души было для гуманистов способом выявления лучших сторон индивидуума и лучшим способом самопознания. Гуманисты возрождают философию эпикуреизма⁶, не менее важным для них было активное участие в политической жизни — гражданский гуманизм. Знания должны были приносить пользу человечеству. В мудрости и познании, верили они, человек обретает настоящее счастье, он должен стремиться к самосовершенствованию (uomo universale, uomo completo (ital.)). Достоинство человека, считали они, зависит не от происхождения, а от его индивидуальных качеств. Интересный для музыкантов этимологический факт: Добродетель ⁷ – одна из главных определяющих категорий ренессансного гуманистического идеала (итал. — virtú, латинск. – virtus) Обладающий добродетелью человек звался uomo virtuoso. Причём, одно из толкований Аристотеля о добродетели связано с разумным ограничением (потребностей, страстей), а Цицерон считал добродетель врождённым, но способным к совершенствованию свойством: «Она ни что иное, как природа, достигшая совершенства и доведённая до своей высшей степени; следовательно, в человеке есть сходство с божеством.[…] И ни в одном народе не найдется человека, который, избрав своей руководительницей природу, не смог бы достичь доблести» (*Цицерон, пер.1994). Virtú vince fortuna (Добродетель побеждает Фортуну) — девиз человека Возрождения, то есть человек своими достоинствами может победить судьбу.

Sandro Botticelli (b. 1445, Firenze, d. 1510, Firenze)

Adoration of the Magi c. 1475

Galleria degli Uffizi, Florence

Боттичелли изобразил здесь наиболее известные лица из семейства Медичи. В центре в красной мантии – Козимо-старший, в красно-чёрной мантии в профиль – Лоренцо Великолепный. Но и сам художник присут-ствует на картине – он справа. Отдав дань моде, Боттичелли, тем не менее, сосредотачивает внима-ние зрителя на главном событии – поклонении Богородице.

Сами гуманисты называли себя «ораторами» или – реже — «риторами», подчёркивая лишний раз связь с античными идеями и противопоставляя себя схоластам⁸. У них царит культ слова и прекрасной красивой речи. Это будет важно, когда мы углубимся в творчество И. С. Баха. В подражание древним гуманисты начали называть свои неформальные встречи академиями. (*Баткин, 1995, 61-2). В Италии были платоновская академия (под покровительством Козимо Медичи), римская, академия Понтаниана в Неаполе (при дворе короля Альфонса V). Интересно, что в классический период искусства, к которому мы обратимся в следующих главах, академиями назывались концерты «по подписке» – то, что в наше время можно сравнить с абонементными концертами.

Рабле в 1532 году опубликовал свою первую книгу «Пантагрюэль», ставшую потом второй частью его бессмертного романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» под псевдонимом Алькофрибас Насье (фр. François Rabelais, анаграмма от его собственного имени без седиля). Использование анаграмм в те времена было излюбленным приёмом. К анаграммам и другим семантическим знакам мы вернёмся позже, в частности при изучении баховской символики.

Карл Поппер

ЛОГИКА НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

…Ученый, как теоретик, так и экспериментатор, формулирует высказывания или системы высказываний и проверяет их шаг за шагом. В области эмпирических наук, в частности, ученый выдвигает гипотезы или системы теорий и проверяет их на опыте при помощи наблюдения и эксперимента.

Я полагаю, что задачей логики научного исследования, или, иначе говоря, логики познания, является логический анализ этой процедуры, то есть анализ метода эмпирических наук.

Что же это такое — “методы эмпирических наук”? И что вообще мы называем “эмпирической наукой”?

1. Проблема индукции

Согласно широко распространенному взгляду, против которого я выступаю в настоящей книге, для эмпирических наук характерно использование так называемых “индуктивных методов”. Если придерживаться этого взгляда, то логику научного исследования придется отождествить с индуктивной логикой, то есть с логическим анализом индуктивных методов.

Вывод обычно называется “индуктивным”, если он направлен от сингулярных высказываний (иногда называемых также “частными высказываниями”) типа отчетов о результатах наблюдений или экспериментов к универсальным высказываниям типа гипотез или теорий.

С логической точки зрения далеко не очевидна оправданность наших действий по выведению универсальных высказываний из сингулярных, независимо от числа последних, поскольку любое заключение, выведенное таким образом, всегда может оказаться ложным. Сколько бы примеров появления белых лебедей мы ни наблюдали, все это не оправдывает заключения: “Все лебеди белые”.

Вопрос об оправданности индуктивных выводов, или, иначе говоря, о тех условиях, при которых такие выводы оправданны, известен под названием “проблема индукции”.

Проблему индукции можно также сформулировать в виде вопроса о верности или истинности универсальных высказываний, основывающихся на опыте, — гипотез и теоретических систем в эмпирических науках. Многие люди убеждены, что истинность таких универсальных высказываний “известна из опыта”. Однако ясно, что описание любого опыта — наблюдения или результата эксперимента — может быть выражено только сингулярным высказыванием и ни в коем случае не является универсальным высказыванием. Соответственно когда о некотором универсальном высказывании говорят, что истинность его известна нам из опыта, то при этом обычно подразумевают, что вопрос об истинности этого универсального высказывания можно как-то свести к вопросу об истинности сингулярных высказываний, которые признаются истинными на основании имеющегося опыта. Иначе говоря, утверждается, что универсальные высказывания основываются на индуктивных выводах. Поэтому когда мы спрашиваем, истинны ли известные нам законы природы, то это просто иная формулировка вопроса о логической оправданности индуктивных выводов.

Если мы стремимся найти способы оправдания индуктивных выводов, то прежде всего нам следует установить принцип индукции. Такой принцип должен иметь вид высказывания, с помощью которого мы могли бы представить индуктивные выводы в логически приемлемой форме. В глазах сторонников индуктивной логики для научного метода нет ничего важнее, чем принцип индукции. “…Этот принцип, — заявляет Рейхенбах, — определяет истинность научных теорий. Устранение его из науки означало бы не более и не менее как лишение науки ее способности различать истинность и ложность ее теорий. Без него наука, очевидно, более не имела бы права говорить об отличии своих теорий от причудливых и произвольных созданий поэтического ума”.

Вместе с тем принцип индукции не может иметь характер чисто логической истины типа тавтологии или аналитического высказывания. Действительно, если бы существовало нечто вроде чисто логического принципа индукции, то не было бы никакой проблемы индукции, поскольку в этом случае все индуктивные выводы следовало бы рассматривать как чисто логические, тавтологические преобразования, аналогичные выводам дедуктивной логики. Таким образом, принцип индукции должен быть синтетическим высказыванием, то есть высказыванием, отрицание которого не является самопротиворечивым, а напротив, оно логически возможно. В этой связи и возникает вопрос о том, почему мы вообще должны принимать этот принцип и каким образом, исходя из рациональных оснований, можно оправдать это принятие.

Приверженцы индуктивной логики стремятся заявить вместе с Рейхенбахом, что “принцип индукции безоговорочно принимается всей наукой и что в повседневной жизни никто всерьез не выражает сомнений в этом принципе”. И все же, даже предполагая, что приведенное утверждение верно — хотя, конечно, и “вся наука” может ошибаться, — я заявляю, что принцип индукции совершенно излишен и, кроме того, он неизбежно ведет к логическим противоречиям.

То, что такие противоречия возникают в связи с принципом индукции, совершенно отчетливо показано Юмом. Юм также обнаружил, что устранение этих противоречий, если оно вообще возможно, сталкивается с серьезными трудностями. Действительно, принцип индукции должен быть универсальным высказыванием. Поэтому при любых попытках вывести его истинность из опыта вновь в полном объеме возникнут те же самые проблемы, для решения которых этот принцип был введен. Таким образом, для того чтобы оправдать принцип индукции, нам необходимо применять индуктивные выводы, для оправдания этих последних приходится вводить индуктивный принцип более высокого порядка, и так далее в том же духе. Следовательно, попытка обосновать принцип индукции, исходя из опыта, с необходимостью терпит крушение, поскольку она неизбежно приводит к бесконечному регрессу.

Кант попытался предложить свой способ преодоления этой трудности, утверждая, что принцип индукции (который он сформулировал в виде “принципа универсальной причинности”) является “верным a priori”. Однако его изобретательная попытка построить априорное оправдание синтетических высказываний, как мне кажется, не была успешной.

С моей точки зрения, охарактеризованные трудности, возникающие в индуктивной логике, непреодолимы. То же самое можно сказать и относительно трудностей, встающих в рамках широко распространенной ныне теории, согласно которой индуктивный вывод, хотя он не является “строго достоверным”, тем не менее может приобретать некоторую степень “надежности” или вероятности”. В этой теории индуктивные выводы являются “вероятными выводами”. (Мы описали, — заявляет Рейхенбах, — принцип индукции как средство, с помощью которого наука распознает истину. Точнее, мы должны были бы сказать, что он служит для определения вероятности, ибо науке не дано полностью обрести ни истины, ни ложности… научные высказывания могут только приобретать степени вероятности, недостижимыми верхним и нижним пределами которых служат истина и ложь”.

На данном этапе моих рассуждений я позволю себе пренебречь тем фактом, что сторонники индуктивной логики пользуются понятием вероятности, которое я позже отвергну ввиду полного его несоответствия их собственным целям. Я могу игнорировать сейчас понятие вероятности в силу того, что упомянутые трудности индуктивной логики никак не связаны с обращением к вероятности. Действительно, если основанным на индуктивном выводе высказываниям следует приписывать некоторую степень вероятности, то это можно оправдать, только введя (конечно, с соответствующими изменениями) новый принцип индукции. Тогда этот новый принцип придется в свою очередь подвергнуть процедуре оправдания и т. д. Более того, мы не сдвинемся с места и в том случае, если будем считать принцип индукции не “истинными, а всего лишь “вероятным”. Короче говоря, логика вероятностного вывода, или “вероятностная логика”, подобно любой другой форме индуктивной логики, приводит либо к дурной бесконечности, либо к доктрине априоризма.

Теория, которая будет развита далее, прямо и непосредственно выступает против всех попыток действовать, исходя из идей индуктивной логики. Она могла бы быть определена как теория дедуктивного метода проверки или как воззрение, согласно которому гипотезу можно проверить только эмпирически и только после того, как она была выдвинута.

Прежде чем приступить к разработке и изложению этой концепции (которую можно было бы в противоположность “индуктивизму” назвать “дедуктивизмом”), я должен сначала разъяснить различие между психологией познания, которая имеет дело с эмпирическими фактами, и логикой познания, которая рассматривает только логические отношения. Заметим, что вера в индуктивную логику обязана своим происхождением по преимуществу смешению психологических и эпистемологических проблем. Полезно также отметить, между прочим, что такое смешение вызывает затруднения не только в логике познания, но и в самой психологии.

Глава 9

«Легальный марксизм»

Отражение марксизма в буржуазной социологии

Своеобразным проявлением складывавшейся в России 90-х годов XIX в. либерально-буржуазной идеологии был «легальный марксизм» в лице Петра Бернгардовича Струве, (1870-1944), Сергея Николаевича Булгакова (1871-1944), Николая Александровича Бердяева (1874—1948), Михаила Ивановича Туган-Барановского (1865-1919) и др. Это течение представляло буржуазно-демократические направление внутри русской общественной мысли. И если на Западе буржуазные идеологи открыто выступали против марксизма, то в России в конце XIX в. марксизм был использован буржуазными интеллигентами против мелкобуржуазной идеологии народничества в качестве важнейшего теоретического средства борьбы.

Касаясь своеобразия общественно-политического положения, сложившегося в этот период времени, В.И. Ленин в своем анализе обращает внимание на такие важные обстоятельства: 1) в подцензурную печать пробивает себе дорогу теория революционного марксизма; 2) складывается временный блок между революционными марксистами и «легальными марксистами» — представителями либерального, буржуазно-демократического направления; социал-демократы использовали временное соглашение в своих целях и интересах для организации сил и пропаганды марксистских идей; 3) «легальные марксисты» искажали марксистскую теорию¹.

«Легальные марксисты» выступили против народнической идеологии. Струве, например, помимо опубликованной книги «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» (1894) поместил в сборнике «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» статью «Моим критикам» (1896), Туган-Барановский напечатал в журнале «Мир божий» статью «Значение экономического фактора в истории» (1895). Против этой критики поступили возражения со стороны Н.К. Михайловского и Н.И. Кареева. В ответной статье «Экономический фактор и идеи» (1896) Туган-Барановский продолжал полемику

283

против субъективного метода в социологии. Выпущенная им позднее известная книга «Русская фабрика в прошлом и настоящем» (1898) доказывала несостоятельность народнических теорий по вопросу о судьбах капитализма в России.

«Легальные марксисты» по преимуществу заимствовали из марксизма его отдельные социологические и экономические идеи, приспосабливая их к своей либерально-буржуазной политической программе. Для большинства из них был характерен вульгарно-экономический подход к оценке социологической концепции марксизма.

В.И. Ленин в работе «Что такое „друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?», отмечая позитивное значение выступления Струве, вместе с тем указывал, что «легальные марксисты» искажали учение Маркса. Как замечает Ленин, идеологи буржуазного либерализма начали с признания ряда положений марксизма, проводя свою программу под флагом так называемого «критического развития» марксизма.

Для Струве были характерны известные колебания, уступки в результате критики его взглядов марксистами, что нашло свое отражение в его статье «Моим критикам», а также в том, что он был автором «Манифеста Российской социал-демократической рабочей партии» (принятого на I съезде партии). Но впоследствии, в статье «Мои контакты с Лениным» (1934), он написал, что «Манифест» выражал официальную марксистскую концепцию, но не его личные, более «сложные» взгляды.

Струве, Булгаков и другие «легальные марксисты» в своей критике исторического материализма использовали различные формы идеализма. Струве открыто провозглашал необходимость эклектизма в социологии. «Я не боюсь быть диким, — писал он в 1901 г. — и брать то, что мне нужно, и у Канта, и у Фихте, и у Маркса, и у Брентано, и у Родбертуса, и у Бем-Баверка, и у Лассаля»².

Однако особую роль у Струве и других «легальных марксистов» в борьбе против марксистской философии и социологии играло неокантианство. Струве указывал при этом на взгляды Риля и Зиммеля. Он писал, что «философское обоснование высказываемых взглядов в значительной степени опирается на названный труд Риля («Философский критицизм и его значение для положительной науки», — Б.Ч.)»³. Буржуазные идеологи требовали идеалистических обоснований социологии. «Материализм в общефилософском смысле и исторический материализм, — писал П.А. Берлин, — не находятся ни в какой логической или систематической связи, и поэтому исторический материализм и весь

284

вообще марксизм может быть и должен быть возведен на ином философском фундаменте»⁴. «Легальные марксисты» пытались отторгнуть от марксистской социологии ее философское основание — диалектический материализм.

Исходя из общих позиций позитивизма, Струве отрицал какое-либо положительное значение диалектического метода для марксистской социологии как якобы нежизнеспособного компонента в теории Маркса. П. Струве утверждал, что «метафизическая часть» марксизма «должна разделить судьбу диалектики и материализма, оказавшихся одинаково несостоятельными перед судом философской критики»⁵. Ему вторил Булгаков, для которого «вся теоретическая схема может быть снята с исторического содержания „Капитала”, как перчатка с руки, без всякого вреда для этого содержания»⁶. Диалектике был противопоставлен плоский эволюционизм. Критикуя последний, Г.В. Плеханов впоследствии писал: «В теоретическом отношении защищаемая г. П. Струве теория эволюции имеет, как мы видели, тот коренной недостаток, что в ней есть место только для изменения уже возникших вещей, а не для возникновения новых»⁷.

Бердяев и Булгаков отмечали, что именно неокантианство прежде всего явилось средством борьбы против марксизма. Булгаков заявлял, что он ставил себе «обширную и широкую задачу, состоящую в том, чтобы внести в марксизм прививку кантовского критицизма»⁸. Бердяев в письме С.А. Венгерову подчеркивал, что, хотя в университетские годы марксистская литература оказала определяющее влияние на его общественное направление, но что он «никогда не соединял марксизм с материализмом»; в философии его учителями сделались Кант, неокантианцы и имманентная школа гносеологического махизма, а позднее — Ницше и Фихте. После ареста и ссылки в 1898-1900-х годах, по признанию Бердяева, у него «произошел окончательный разрыв с марксизмом даже в критической его форме и вообще со всеми формами подчинения духовной жизни социальной среде»⁹.

Струве гордился тем, что он впервые предпринял попытку «внести» в марксизм идеи неокантианства и тем самым предвосхитил «критический поворот» бернштейнианства на Западе. «В „Критических заметках”, — писал он, — была сделана первая в литературе марксизма попытка привлечь к развитию и обосно-

285

ванию марксизма критическую философию; в них же были развиты взгляды, заключавшие в себе отрицание Zusammenbruchstheorie und Verelendungstheorie. Таким образом, основные мотивы критического поворота в марксизме были предвосхищены, правда в очень несовершенной и рудиментарной, но все-таки довольно явственной форме, в моей книге 1894 года»¹⁰.

Этот факт отмечался буржуазными философами. Так, например, С.Л. Франк позже писал: «Вопрос об отношении между кантианством и марксизмом в России не нов; в некотором смысле он прямо исходит из России. По крайней мере впервые о нем заговорил П.Б. Струве во вступительных главах своих „Критических заметок” (1894 г.), и он первый среди марксистов призывал обновить философскую основу марксизма путем замены материализма кантовским критицизмом»¹¹.

Впоследствии В.И. Ленин, касаясь истории борьбы с оппортунизмом и имея в виду выступление «легальных марксистов» против марксизма, писал: «История сыграла шутку и заставила оппортунистов отсталой страны предвосхитить оппортунистов ряда передовых стран»¹².

Неокантианство «легальные марксисты» пытались использовать для «критического реформирования» марксизма, иначе говоря, для его «развития» в приемлемом для них направлении¹³.

Даже целый ряд буржуазных и мелкобуржуазных идеологов указывали Струве на противоестественный характер соединения марксизма с неокантианством. Так, например, В.М. Чернов не без основания отмечал противоположность исторического материализма (в специфической интерпретации Струве) и неокантианства Риля и др. В заключении статьи он писал: «Подводя итоги своей работы, полагаю, что из нее достаточно ясна не только неудовлетворительность попытки г. Струве обосновать экономический материализм на критической философии, но и крайняя тенденциозность в худшем смысле слова»¹⁴.

286

Впоследствии Бердяев в «Вехах» отмечал, что «Струве в первой своей книге прегрешил слишком социологическим истолкованием теории познания Риля, дал гносеологизму Риля благоприятное для экономического материализма истолкование. А Зиммеля одно время у нас считали почти марксистом, хотя с марксизмом он имеет мало общего»¹⁵.

Свою философию истории Струве строил на базе идеализма. Исторический процесс, по его мнению, определялся развитием культурных ценностей человечества. Последнее обусловливает в конечном счете все социальные и экономические стороны общественно-исторического процесса. «Экономический материализм» Маркса, по мнению Струве, в состоянии объяснить лишь весьма узкую область общественных явлений. К тому же он нуждается при оценке общественных явлений в существенных изменениях.

При рассмотрении общественно-исторического процесса и его объяснения Струве исходил из эклектического соединения идеализма и ряда положений вульгарного экономического материализма. Последний он выдавал за марксизм. С самого начала эклектическая концепция Струве таила в себе внутренние противоречия, которые позже неизбежно привели его, как и других «легальных марксистов», к принятию последовательного идеалистического взгляда на исторический процесс.

Внутренняя противоречивость концепции Струве слишком была очевидна. Марксистская социология находилась в полном противоречии с неокантианскими идеями. Все попытки «легальных марксистов» соединить материалистическое понимание истории с неокантианством были беспредметны. Не без основания Н.И. Кареев в связи с полемикой вокруг книги Штаммлера «Хозяйство и право» писал «…из критики познания Канта никоим образом экономический материализм выведен быть не может»¹⁶.

Признавая в рамках настоящей истории историческую необходимость капитализма в России, «легальные марксисты» пытались использовать идеи марксистской социологии для обоснования «прогрессивной и культурной миссии» капитализма в необозримом будущем. Этим объясняется отношение «легальных марксистов» к отдельным экономическим и социологическим идеям марксизма и их оценки для утверждения своей идеалистической концепции развития человечества. Отсюда с неизбежностью проистекала ревизия ими исторического материализма.

Впоследствии Булгаков, расставшийся со своей прежней социологической позицией, вынужден был следующим образом объяснить пору «увлечений марксизмом»: «После политического удушья 80-х годов марксизм являлся источником бодрости и дея-

287

тельного оптимизма, боевым кличем молодой России, как бы общественным бродилом. Он усвоил и с настойчивой энергией пропагандировал определенный, освещенный вековым опытом Запада практический способ действия, а вместе с тем он оживил упавшую было в русском обществе веру в близость национального возрождения, указывая в экономической европеизации России верный путь к этому возрождению»¹⁷.

Взгляды «легальных марксистов» характеризовались весьма заметной пестротой. Некоторые из них — Струве и особенно Булгаков — придерживались первоначально в известных пределах относительно более правильной трактовки некоторых положений материалистического понимания истории. В этом смысле можно отметить статьи Булгакова «О закономерности социальных явлений», «Закон причинности и свободы человеческих действий», «Хозяйство и право».

В них автор, возражая против термина «экономический материализм», называл свою позицию «социальным материализмом». Он выступал против попытки выведения всех социальных явлений из экономики. «По учению социального материализма производственные отношения не непосредственно обусловливают каждый отдельный исторический факт, а лишь в последнем счете»¹⁸. Выступая против приписывания «социальному материализму» автоматизма действий человека, а также и против свободы действий, Булгаков писал: «На самом деле только представление о закономерности человеческих действий и делает возможным действительно свободную, т.е. разумную, целесообразную, деятельность и исключает индифферентизм… Закон развития общества говорит не то, что выйдет без наших действий, а из наших действий»¹⁹.

В статье «Хозяйство и право» Булгаков даже соглашался с классовой характеристикой марксистами государства. «И если общество — писал он, — состоит из классов, то государство есть

288

организация классов, и если обычное отношение классов есть борьба, государство есть организация борьбы классов, причем, коль скоро в этой борьбе очевидная победа и господство принадлежит какому-нибудь одному классу, то, естественно, в руках этого класса государство превращается в орудие классового господства»²⁰.

Однако такая теоретическая позиция вовсе не была характерной для всех «легальных марксистов». Первоначально, как замечает В.И. Ленин, приходилось указывать на сравнительно небольшие отступления их от марксизма и от положений материалистического понимания истории²¹.

Но эти отступления непрерывно росли, все больше и больше сказывался отход «легальных марксистов» в сторону идеалистического понимания истории²². Следует, однако, заметить, что был небольшой отрезок времени после критики В.И. Лениным «Критических заметок» Струве, когда последний временно смягчал свою «неортодоксальность», например в статье «Моим критикам», помещенной в сборнике «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» (1895). Ленин отметил известное полевение Струве, смягчившего свои «восторженные оценки» капиталистического способа производства по сравнению с «Критическими заметками». Ленин вместе с тем подчеркивал, что в случае дальнейшего отступления Струве от занятых им позиций разрыв с ним неизбежен. В письме к А.Н. Потресову в июне 1899 г. он писал: «Если П.Б. (Струве — Б.Ч.) „совершенно перестанет быть Genosse”, — тем хуже для него. Это будет, конечно, громадной потерей для всех Genossen, ибо он человек очень талантливый и знающий, но, разумеется, „дружба — дружбой, а служба — службой” и от этого необходимость войны не исчезнет»²³.

Струве был наиболее видным «легальным марксистом». Его теоретические выступления относятся ко времени начала 90-х годов. Он выступил с рядом теоретических статей в немецкой печати, в которых анализировал экономическое положение России и ход ее дальнейшего социального развития. В своих статьях в журнале «Sozialpolitisches Centralblatt» Струве считал неизбежным и желательным гибель мелкого крестьянского хозяйства в интересах развития капитализма. Он выдвигал в связи с этим

289

аграрную политику, которая исходила из интересов крупного крестьянского хозяйства.

В статье «К оценке капиталистического развития России» он писал о необходимости «реалистического понимания хозяйственного развития России», воспевал капитализм и экономические результаты его развития²⁴. В рецензии на книгу Е.М. Дементьева «Фабрика, что она дает населению и что она у него берет» он утверждал: «Капитализму в России принадлежит большое будущее и важная историческая миссия». Задача социальной политики заключается в устранении некоторых вывихов этого развития. Социальная политика может и должна сделать невозможными все эксцессы этого юного великана»²⁵.

Струве возлагал большие надежды на государство, на его социальную политику. Он полностью принимал положения Брентано и Зомбарта по вопросу об особой экономической роли буржуазного государства. Струве писал: «Государство стоит перед задачей добиться целым рядом политических и экономических мероприятий, чтобы процесс экспроприации массы мелких производителей проходил с наименьшими жертвами. Цель этих мероприятий — такая форма землевладения, которая дает рациональное производство»²⁶.

Ф. Энгельс был знаком с выступлениями в немецкой печати Струве. В письме к Н.Ф. Даниельсону от 17 октября 1893 г. он подметил у него стремление затушевывать бедственные последствия развития капитализма в России, его оптимистическую оценку буржуазных отношений. «В берлинском „Sozialpolitisches Centralblatt» некий г-н П. фон Струве, — писал Энгельс, — опубликовал о Вашей книге большую статью; я должен согласиться с ним в одном пункте: что и для меня современная капиталистическая фаза развития в России представляется неизбежным следствием тех исторических условий, которые были созданы Крымской войной, того способа, каким было осуществлено изменение аграрных отношений в 1861 г., и, наконец, неизбежным следствием общего политического застоя во всей Европе. Но Струве решительно не прав, когда, желая опровергнуть то, что он называет Вашим пессимистическим взглядом на будущее, сравнивает современное положение России с таковым в Соединенных Штатах. Он говорит, что пагубные последствия современного капитализма в России будут преодолены так же легко, как и в Соединенных Штатах»²⁷.

В своих теоретических взглядах Струве опирался на Брентано и Зомбарта, которые являлись его идейными вдохновите-

290

лями. Типичную буржуазную доктрину он стремился применить к конкретным условиям России, сдобрив ее некоторыми формально принятыми идеями марксизма. В.И. Ленин, отмечая теоретическое родство взглядов «легальных марксистов» со взглядами Брентано и Зомбарта, писал, что «большинство идейных вождей русского либерализма воспитались на немецкой литературе и специально переносят в Россию брентановский и зомбар-товский „марксизм”, признающий „школу капитализма”, но отвергающий школу революционной классовой борьбы»²⁸.

Струве находился в постоянной переписке с Зомбартом, Шмидтом и др. В письме из Берлина в декабре 1895 г. он писал Г.В. Плеханову: «Только что получил Ваше письмо. С Вашим взглядом на Зомбарта я не согласен: он очень сочувствует не только теории социализма, но и практике; здешнее министерство народного просвещения очень косится на него и подбирается к нему, так что врагом он, я думаю, никогда не будет»²⁹.

МЕТАФИЗИКА ПОЛОВОЙ ЛЮБВИ.*

…Мы привыкли видеть поэтов занятыми изображением половой любви. Именно она составляет, как правило, главную тему всех драматических произведений, — как трагических, так и комических, как романтических, так и классических, как индийских, так и европейских. Является она и предметом лирической, а равно и эпической поэзии, особенно если причислить к ней высокие штабеля романов, которые уже несколько веков являются на свет во всех цивилизованных странах Европы с тою же регулярностью, что и плоды земные. Все эти произведения, по основному содержанию своему, суть не что иное, как разносторонние, то краткие, то подробные описания рассматриваемой страсти. А самые удачные из этих описаний, как, например, «Ромео и Юлия», «Новая Элоиза», «Вертер», обрели бессмертную славу. И если, тем не менее, Рошфуко полагает, что страстная любовь все равно что духи, — все о них говорят, но никто не видел1, — и если даже Лихтенберг2; в своем сочинении «О силе любви» оспаривает и отрицает реальность и естественность этой страсти, то это большая ошибка. Ибо невозможно, чтобы нечто чуждое и противное человеческой природе, нечто эфемерно шутовское, неустанно изображал гений поэтов всех времен, а человечество принимало с неизменным одобрением; ведь без истины не может быть прекрасного в искусстве: Прекрасна истина, она лишь нам мила»3.

И в самом деле, опыт, пусть даже не повседневный, свидетельствует, что предстающее обычно лишь мимолетной, легко укротимой склонностью при известных обстоятельствах возрастает до страсти, превосходящей любую другую и преодолевающей все опасения, все препятствия с невероятной мощью и выдержкой, так что для ее удовлетворения не колеблясь рискуют жизнью, и даже прощаются с нею, если это удовлетворение остается совершенно недоступным. Вертеры и Якопо Ортисы4 существуют не только в романе — каждый год обнаруживается их в Европе не менее чем полдюжина; sed ignotis perierunt mortibus illi5; ибо их страдания не находят себе иного летописца, кроме конторского писаря или газетного репортера. И все же читатели уголовной хроники в английских и французских газетах подтвердят верность моего замечания. Но еще более числом тех, кого эта же самая страсть приводит в умалишенный дом. Наконец, каждый год обнаруживается то один, то другой случай самоубийства пары влюбленных, на пути которых встали внешние обстоятельства, причем одно кажется мне необъяснимым: как люди, уверенные во взаимной любви и предвкушающие в наслаждении ею высшее блаженство, не предпочтут крайними мерами избавиться от всех условностей и претерпеть любые беды, — тому, чтобы утратить вместе с жизнью и то счастье, выше и больше которого для них немыслимо ничто на свете. Что же до низших степеней и простых порывов этой страсти, то они у всякого человека ежедневно перед глазами и, пока он еще не стар, чаще всего также и в сердце. Итак, после всего здесь упомянутого, невозможно сомневаться ни в реальности, ни в важности нашего предмета, и вместо того, чтобы удивляться, что и философ делает своею темой эту вечную тему всех поэтов, стоило бы подивиться тому, что вещь, играющая повсюду в человеческой жизни столь значительную роль, до сих пор почти вовсе не рассматривалась философами и остается для них неразработанным сюжетом. Больше всех этим занимался Платон, особенно в «Пире» и «Федре»: однако то, что он говорит на эту тему, остается в области мифов, шуток и притч, а кроме того, большей частью, касается греческой любви к мальчикам. То немногое, что говорит о нашей теме Руссо в своем «Рассуждении о неравенстве»…6, ложно и неудовлетворительно. Кантовское обсуждение вопроса, в третьем разделе сочинения «О чувстве возвышенного и прекрасного»7, очень поверхностно и написано без знания дела, а потому отчасти также неверно. Наконец, то, как Платнер обращается с этой темой в своей «Антропологии», э 1347 и след., всякий признает плоским и неглубоким. Напротив, определение Спинозы своей чрезмерной наивностью заслуживает того, чтобы его привести: «Любовь есть удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины»8. Следовательно, мне нет нужды ни опровергать, ни использовать предшественников, — предмет сам напрашивался ко мне и сам собою вступил в общую связь моего миросозерцания. — Менее всего ожидаю я одобрения от тех, кем самим повелевает эта страсть и кто в силу этого пытается выразить свои бурные чувства в тончайших, эфирнейших образах, — им мой взгляд покажется слишком физическим, слишком материальным; как бы метафизичен, даже трансцендентен он ни был в основе своей. Пусть они для начала обдумают вот что: тот предмет, что сегодня вдохновляет их мадригалы и сонеты, — родись он восемнадцатью годами раньше, не привлек бы ни единого их взгляда. Ибо всякая влюбленность, каким бы эфирным созданием она ни представала, коренится всецело в половом влечении, да и сама она есть лишь точнее определенное половое влечение, специфицированное, индивидуализированное (в самом точном смысле этого слова). И если, памятуя об этом, взглянуть теперь на важность той роли, которую играет половая любовь, во всех ее оттенках и нюансах, не только в романах, но и в действительной жизни, где она является могущественнейшим и активнейшим из всех мотивов, кроме разве любви к жизни, — где она владеет половиной сил и помыслов младшего поколения человечества, составляет конечную цель почти всякого человеческого устремления, оказывает в конце концов отрицательное влияние на важнейшие дела, всякий час прерывает серьезнейшие наши занятия, смущает временами даже величайшие умы, осмеливается вмешиваться со своими пустяками в переговоры государственных мужей и поиски ученых, умело подбрасывает свои любовные посланьица, свои заветные локончики даже в министерские портфели и философские манускрипты, что ни день, затевает самые путаные, самые скверные интриги, требует себе в жертву иногда жизнь или здоровье, а подчас, богатство, положение и счастье человека, — да что там, делает честного во всем другом человека бессовестным, верного — предателем, — и значит, в целом предстает неким злокозненным демоном, стремящимся все исказить, запутать и низвергнуть, — это ли не повод воскликнуть: из чего шум?9 Для чего мольбы и неистовства, страхи и бедствия? Речь ведь идет лишь о том,чтобы каждый петушок нашел свою курочку*: чего же ради такая мелочь должна играть столь важную роль и беспрерывно нарушать и путать столь хорошо налаженную жизнь человека? Но пред серьезным исследователем дух истины мало-помалу откроет ответ: то, о чем здесь идет речь — не мелочь; более того, важность дела совершенно соразмерна серьезности и рвению занимающихся им. Конечная цель всех любовных интриг, разыгрываются ли они на котурнах или на цыпочках, действительно важнее всех прочих целей в человеческой жизни, а потому всецело достойна предельной серьезности, с которой всякий стремится к

* Я не смел здесь выразиться буквально; поэтому читатель при желании может сам перевести эту фразу на Аристофанов язык.

ней. А именно: в этих интригах определяется, ни больше ни меньше, как композиция следующего поколения. Здесь, в этих столь фривольных любовных интригах, решаются существование и свойства тех dramatis personal, которые выйдут на сцену, когда мы уже сойдем с нее. Как бытие, existentia, этих персонажей всецело обусловлено нашим половым влечением вообще, так и сущность их, essentia, опреляется и во всех отношениях фатально устанавливается индивидуальным выбором при его удовлетворении, т.е. половой любовью. Таков ключ к проблеме: применяя его, мы ближе познакомимся с ним, когда пройдем все степени влюбленности, от мимолетной склонности до сильнейшей страсти, — причем мы узнаем, что различность их происходит от степени индивидуализации выбора.

Все любовные интриги нынешнего поколения вместе взятые суть поэтому для человеческого рода серьезнейшее meditatio compositionis generationis futurae, e quae iterum pendent innumerae generationes10. Именно на этой чрезвычайной важности дела… основаны весь пафос и вся возвышенность в делах любви, трансцендентность ее восторгов и страданий, которые уже веками неустанно представляют нам поэты во множестве примеров; ибо никакая, самая интересная тема не сравнится с этой, затрагивающей родовое благо и несчастье и относящейся к другим, которые касаются лишь блага индивидов, как тело относится к плоскости. Именно поэтому так трудно сделать драму интересной без любовной интриги, поэтому же, с другой стороны, эта тема не изнашивается даже от ежедневного употребления.

То, что в индивидуальном сознании проявляется как половое влечение вообще и не направлено на определенного индивида другого пола, то в себе и вне сферы явления есть просто воля к жизни. Но то, что является в сознании как половое влечение, направленное на определенного индивида, то в себе есть воля к жизни в некоем, строго определенном индивидуальном воплощении. В этом случае половое влечение, хотя в себе оно есть лишь субъективная потребность, умеет очень искусно скрываться под маской объективного восхищения и тем самым обманывать сознание; ибо такая военная хитрость нужна природе для достижения ее целей. Но, — каким бы объективным и возвышенным ни казалось это восхищение, то, что при всякой влюбленности, тем не менее, в виду имеется исключительно порождение индивида определенного свойства, подтверждается прежде всего тем, что существенна здесь не ответная, например, любовь, а обладание, т.е. физическое наслаждение. Поэтому достоверность первой не может утешить при отсутствии второго; более того, не один уже человек в подобном положении покончил с собой. Напротив, люди сильно любящие, если не могут добиться взаимности, довольствуются обладанием, т.е. физическим наслаждением. Это доказывают все браки по принуждению, а равно и те, когда благосклонность женщины, вопреки ее отвращению, покупается большими дарами или иными жертвами; и даже случаи изнасилования. Порождение именно этого, определенного ребенка есть истинная, даже если не осознаваемая самими действующими лицами, цель всего любовного романа; способ, каким эта цель достигается, есть дело десятое. — Как бы громко ни возопили здесь тонкие, сентиментальные, а особенно влюбленные души о грубом реализме моего взгляда на вещи, — они, однако, заблуждаются. Точная определенность индивидуальностей в следующем поколении, разве это не более высокая и достойная цель, чем все их бурные переживания и сверхчувственные мыльные пузыри? Да и может ли среди земных целей встретиться цель больше и важнее этой? Она одна соответствует той глубине, с которой переживаем мы страстную любовь, — той серьезности, с которой эта любовь выступает пред нами, и той важности, которую придает она даже мелкому в ее причинах и во всех ее владениях. Лишь поскольку предполагают эту цель, как подлинную, все подробности, все муки и старания по достижению любимого предмета предстают соразмерными сути дела. Ибо не что иное, как будущее поколение, просится в бытие, во всей своей индивидуальной определенности, посреди всех усилий и хлопот. Да и само оно дает о себе знать уже в том осмотрительном, серьезном и даже капризном выборе предмета удовлетворения полового влечения, который и называют любовью. Нарастающая симпатия двух влюбленных есть, собственно, уже воля к жизни нового индивида, которого они могут и желают произвести на свет; ведь уже во встрече их страстных взглядов вспыхивает его новая жизнь и проявляется как гармоническая, органическая в будущем индивидуальность. Они чувствуют страстное желание подлинного соединения и слияния в единое существо, чтобы жить затем только лишь в нем; и это желание обретает исполнение в том, кого они порождают, ведь в нем продолжают жить наследуемые свойства их обоих, слитые и соединенные в Одно Существо. Напротив, взаимная, решительная и устойчивая неприязнь между мужчиной и женщиной указывает на то, что их возможный потомок был бы лишь плохо организованным, в себе дисгармоничным, несчастным существом… Но то, что, в конечном счете, с такой силой избирательно влечет друг к другу двух индивидов противоположного пола, — есть воплощающаяся лишь в целом роде воля к жизни, которая предчувствует соответствующую своим целям объективацию собственной сущности в том индивиде, которого они могут произвести на свет. А именно, он получит от отца волю или характер, от матери же — интеллект; телосложение — от обоих, однако фигура будет в большей степени напоминать отцовскую, а рост — соответствовать материнскому, согласно закону, проявляющемуся в помесях у животных и основанному главным образом на том, что размер плода должен соответствовать размеру матки. Как совершенно необъяснима особенная, присущая только одному человеку индивидуальность, так же точно неисследима до конца столь же особенная, индивидуальная страсть двух любящих людей, — да ведь в глубочайшей основе своей они и суть одно и то же: первая есть explicite то, чем implicite была вторая. И в самом деле, моментом первоначального возникновения нового иддивидуума, подлинным punctum saliens11 его жизни следовало бы считать тот момент, когда его родители только начинают любить друг друга, to fancy each other12, как называет это очень удачная английская поговорка, — и, как было сказано, во встрече их пристальных и страстных взглядов возникает первозачаток нового существа, который, конечно, как и большинство зачатков, чаще всего бывает раздавлен. Этот новый индивидуум есть, в своем роде, новая (Платоновская) идея, — и как все идеи с великою силой стремятся в бытие, жадно облекаясь для этого материей, которая распределяется между ними всеми законом причинности, — точно так же и эта, особенная идея человеческой индивидуальности властно жаждет своей реализации. Именно эта жажда и сила и есть взаимная страсть двух будущих родителей. Она знает бесчисленное множество степеней, две крайности в ряду которых можно все же назвать Aphrodite Pandemos и Ourania13, — по сущности же своей она тем не менее всюду одна и та же. Напротив, по степени своей она будет тем более могучей, чем она индивидуализированнее, т.е. чем более любимый индивид с его особенными свойствами один подходит для удовлетворения желания и потребности любящего, обусловленных собственной его индивидуальностью. От чего же именно это зависит, нам станет ясно в дальнейшем. Прежде всего и существенным образом любовная склонность направлена на здоровье, силу, красоту, а следовательно, также на юность; поскольку воля желает получить прежде всего родовой характер человечества, как основу всякой индивидуальности; обыденный флирт (Aphrodite Pandemos) идет лишь немногим далее. К этому присоединяются затем более частные требования, которые мы подробно будем исследовать ниже, и с которыми, если они предвкушают себе удовлетворение, нарастает и страсть. А высшие степени ее возникают из такого взаимного соответствия двух индивидуальностей, благодаря которому воля, т.е. характер отца, в соединении с интеллектом матери, образуют именно того индивида, по которому воля к жизни вообще, воплощающаяся в целом роде, томится соразмерной своему величию, но именно поэтому превосходящей меру смертного человеческого сердца страстью, мотивы которой так же точно недосягаемы человеческому интеллекту. Таково поэтому существо подлинной, великой страсти. — И чем совершеннее взаимное соответствие двух индивидов, во всех многочисленных отношениях, которые мы должны будем рассмотреть далее, — тем сильнее будет в результате их взаимная страсть. Поскольку же не существует двух совершенно одинаковых индивидов, всякому определенному мужчине будет полнее всего соответствовать, всегда в рассуждении того, что должно быть порождено ими, — одна определенная женщина. И как редок случай их встречи, так же редка и действительно страстная любовь. Поскольку в то же время возможность таковой заложена в каждом из нас, нам понятны изображения ее в творениях поэтов. — Именно потому, что любовная страсть сосредоточена, собственно, на том, что должно быть произведено на свет, и что в этом ее основа, — между двумя молодыми и образованными людьми разного пола может, — вследствие согласия их убеждений, их характеров, их душевного склада, — существовать дружба без малейшей примеси половой любви; в этом последнем отношении между ними возможна даже известная антипатия. Причину этого надо искать в том, что порожденный ими ребенок будет наделен дисгармоничными телесными или душевными качествами, короче говоря, его существование и природа не будут соответствовать целям воли к жизни, как она воплощается в роде. В противоположном случае при разнородности убеждений, характеров и духовного склада и при возникающей оттого взаимной антипатии и даже злобе, может все же возникнуть и сохраниться половая любовь, причем тогда она закрывает глаза на все это: и если она приведет к браку, то он будет очень несчастным.

Но перейдем теперь к более основательному исследованию вопроса. Эгоизм — столь глубоко укоренившееся свойство всякой вообще индивидуальности, что эгоистические цели суть единственно надежное средство для возбуждения деятельности индивидуальной воли, и на них уверенно можно в этом рассчитывать. Хотя род имеет преимущественное, большее, непосредственнейшее право на индивида, чем сама преходящая индивидуальность; однако же, когда индивид должен действовать и даже жертвовать для сохранения и определенности свойства рода, его интеллекту, ориентированному только на индивидуальные цели, важность этой задачи невозможно сделать столь понятной, чтобы она соответственным образом подействовала на него. Поэтому в подобном случае природа лишь тем может достичь своей цели, что прививает индивиду своего рода иллюзию, из-за которой ему кажется благом для него самого то, что на деле является таковым лишь для рода, так что он служит этому последнему, в то время как полагает, что служит себе самому; при этом перед ним витает лишь химера, замещающая в качестве мотива нечто действительное, но исчезающая сразу же по достижении цели. Эта иллюзия есть инстинкт. Его в огромном большинстве случаев следует рассматривать как родовое чувство, которое предлагает воле то, что приносит пользу роду. Но поскольку воля стала здесь индивидуальной, она должна быть обманута так, чтобы представляемое в чувстве рода она воспринимала чувством индивида, а значит, мнила, что стремится к индивидуальным целям, тогда как на самом деле она преследует лишь генеральные (понимая это последнее слово в собственном его смысле)14. Внешнее проявление инстинкта лучше всего наблюдать у животных, где роль его наиболее значительна; но с внутренним ходом его, как со всем вообще внутренним, мы можем познакомиться только на примере нас самих. Считают, правда, что у человека почти нет инстинкта, — в крайнем случае лишь тот, вследствие коего новорожденный ищет и схватывает материнскую грудь. Но в действительности у нас есть один, очень определенный, явственный, даже усложненный инстинкт, а именно инстинкт столь тонкого, серьезного и своенравного выбора другого индивида для полового удовлетворения. С этим удовлетворением самим по себе, т.е. поскольку оно есть основанное на настоятельной потребности индивида чувственное наслаждение, красота или безобразность другого индивида не имеет ничего общего. Столь настойчивая, однако ж, оглядка на нее, а вместе и возникающий из нее тщательный выбор, очевидно, относятся поэтому не к самому избирающему, — хотя это ему и кажется, — а к истинной цели, к тому, что должно быть порождено им, — ибо в нем должен быть возможно чище и вернее воспроизведен тип рода. А именно: вследствие тысячи физических случайностей и моральных превратностей возникают бесчисленные перерождения человеческого облика; и, однако, вновь и вновь воспроизводится подлинный тип его, во всех его частях; сие происходит под водительством чувства красоты, которое сплошь и рядом господствует над половым влечением и без которого это последнее вырождается в отвратительную нужду. Соответственно этому каждый будет, вопервых, решительно предпочитать и страстно желать красивейших индивидов, т.е. таких, в которых наиболее чисто выявился характер рода; во-вторых же, он возжелает в другом индивиде тех в особенности совершенств, каких недостает ему самому, — найдет даже прекрасным и несовершенства, составляющие противоположность его собственных, поэтому, например, низенькие мужчины ищут высоких женщин, блондины любят брюнеток и т.д. Кружащий голову восторг, который овладевает мужчиной при виде женщины соответствующей ему красоты и выдает ему за высшее благо соединение с нею, это именно и есть чувство рода, которое, узнавая отчетливую печать рода, желает продлить его с этим явно выраженным характером. На этом решительном влечении к красоте основано сохранение типа рода: поэтому-то оно и действует с такою силой. Те моменты, на которые обращает оно внимание, мы рассмотрим подробно ниже. Итак, то, что ведет при этом человека, действительно есть инстинкт, направленный на лучшее с точки зрения рода, тогда как сам человек мнит, будто ищет лишь более сильного собственного наслаждения. — В этом перед нами, в самом деле, очень поучительное разъяснение внутренней сути всякого инстинкта, каковой почти всегда и всюду, как и здесь, приводит в движение индивида на благо рода. Ибо очевидно, что та тщательность, с которой насекомое отыскивает определенный цветок или плод, мясо или навоз, или же (как наездники-ихневмониды) личинку другого насекомого, чтобы отложить личинки лишь туда, и для достижения этой цели не останавливается ни перед трудностью, ни перед опасностью, — весьма подобна той, с которой мужчина старательно выбирает для полового удовлетворения женщину определенного, ему индивидуально приятного свойства и так упорно стремится к ней, что часто для достижения этой цели вопреки всякой разумности жертвует собственным своим счастьем, — в безрассудном ли браке, в любовных ли интригах, стоящих ему состояния, чести и самой жизни, — или даже совершая преступления — прелюбодеяние или изнасилование; все лишь для того, чтобы, согласно полновластной от века воле природы, целесообразнейше послужить роду, хотя бы и за счет индивида. А именно, везде и всегда инстинкт есть действие как бы согласно некоему понятию о цели, и все же совершенно без оного. Природа внедряет его там, где действующий индивид был бы неспособен понять цель ее или не желал бы стремиться к ней; поэтому он, как правило, свойственен лишь животным, а среди них прежде всего низшим, имеющим всего менее рассудка, — но почти исключительно в рассматриваемом здесь случае присущ также и человеку, который хотя и может понять эту цель, но не стал бы преследовать ее с нужным усердием, а именно даже и за счет своего индивидуального блага. А потому здесь, как и во всяком инстинкте, истина принимает обличие иллюзии, чтобы повлиять на волю. Сладострастная греза нашептывает мужчине, что в объятиях женщины приятной ему красоты он найдет больше наслаждений, чем в объятиях любой другой; или, будучи направлена исключительно на единственного индивида, прочно убеждает человека, что обладание им даст ему безмерное счастье. Вследствие чего человек мнит, что его муки и жертвы служат его собственному наслаждению, в то время, как все это происходит лишь ради сохранения правильного типа рода, или же потому, что должна возникнуть совершенно определенная индивидуальность, которая может произойти только от этих родителей. Характер инстинкта, — т.е. действие как бы по некоторому понятию о цели, и все же совершенно без оного, — так полно присутствует здесь, что тому, кого влечет эта иллюзия, часто даже отвратительна и нежелательна та цель, которая только и руководит им, т.е. зачатие: а именно это так при всех внебрачных любовных связях. Сообразно изложенному характеру предмета всякий влюбленный, достигнув наконец наслаждения, испытает странное разочарование, и подивится тому, что столь страстно желанное дает не более чем всякое другое половое удовлетворение; так что, как он видит, не очень-то он этим и вдохновлен. Дело в том, что это желание относится ко всем прочим его желаниям, как род относится к нему, индивиду; т.е. как бесконечное к конечному. Удовлетворение же, напротив, достается лишь роду, а поэтому и не доходит до сознания индивида, который здесь, вдохновлен волей рода, жертвенно служил такой цели, которая вовсе не была его собственной. Поэтому-то всякий влюбленный, совершив, наконец, свое дело великое, чувствует себя в дураках: ибо исчезла та иллюзия, посредством коей индивидуум был здесь обманут родом. Следовательно, очень удачно сказал Платон: Сладострастие есть самое суетное желание15.

Но все это, в свою очередь, бросает свет на природу инстинктов и побуждений животных… — Значительным преобладанием мозга у человека объясняется то, что у него меньше инстинктов, чем у животных, и что даже эти немногие легко могут быть введены в обман. А именно, чувство красоты, инстинктивно руководящее выбором предмета полового удовлетворения, сбивается и заблуждается, если вырождается в склонность к педерастии, — аналогично тому, как навозная муха (…), вместо того, чтобы соответственно инстинкту отложить яички в гниющее мясо, откладывает их в чашечку цветка Arum Draculculus, — соблазнившись трупным запахом этого растения.

То же, что в основе всякой половой любви лежит направленный на будущее потомство инстинкт, станет совершенно достоверным после более точного анализа его, которого мы поэтому не можем избежать. Прежде всего сюда относится то, что мужчина от природы склонен к непостоянству в любви, а женщина — к постоянству. Любовь мужчины заметно убывает с того момента, как она получила удовлетворение, — почти всякая другая женщина привлекает его больше, чем та, которой он уже обладает, — он жаждет разнообразия. Любовь женщины, напротив, возрастает с этого самого момента. Это следствие природной целесообразности, которая направлена на сохранение, а поэтому и на возможно большее размножение рода. Дело в том, что мужчина спокойно может зачинать более сотни детей в год, если в его распоряжении будет столько же женщин; женщина же, с любым числом мужчин, может произвести на свет только одного ребенка в году (если не учитывать рождения близнецов). Поэтому он постоянно ищет других женщин; она же крепко привязывается к одному, — ибо природа побуждает ее инстинктивно, без размышлений, обрести кормильца и защитника будущего потомства. Вследствие того, супружеская верность для мужчины искусственна, для женщины же естественна, а значит, и прелюбодеяние со стороны женщины, — как объективно, по своим последствиям, так и субъективно, по своей противоестественности, гораздо менее простительно, чем измена мужчины.

Но чтобы быть основательным и полностью убедиться в том, что благорасположение к противоположному полу, каким бы объективным ни казалось нам оно, есть все же замаскированный инстинкт, т.е. чувство рода, стремящегося сохранить свой тип, нам следует ближе изучить те моменты, на которые обращает взор это благорасположение, и рассмотреть их в подробностях, — хотя все те нюансы, о которых здесь придется упомянуть, в философских трудах фигурируют редко. Такие моменты можно разделить на те, которые непосредственно касаются типа рода, т.е. красоты, — те, которые обращены на психические свойства, — и наконец, чисто релятивные, происходящие из необходимости взаимной коррекции или нейтрализации односторонностей и аномалий обоих индивидов. Рассмотрим их по очереди.

Первейшее соображение, руководящее нашим выбором и нашей склонностью, есть возраст. В целом мы допускаем его в пределах от возраста появления до возраста прекращения менструации, но решительно предпочитаем, однако, период от восемнадцати до двадцати восьми лет. Напротив, за гранью этого возраста никакая женщина не может быть для нас привлекательной; старая, т.е. не менструирующая уже женщина вызывает у нас отвращение. Молодость без красоты все же привлекательна; но красота без молодости никогда. — Очевидно, то, что мы бессознательно имеем в виду при этом, есть возможность деторождения вообще: поэтому всякий индивид теряет привлекательность для другого пола по мере того, как он удаляется в годах от периода, пригодного для зачатия или деторождения. — Второе соображение это здоровье, — острое заболевание мешает вкусу лишь какое-то время, хроническое…отталкивает нас, — ибо оно переходит и к ребенку. — Третье соображение есть скелет, — поскольку он составляет основу типа рода. Ничто кроме старости и болезни, так не отталкивает нас, как горбатость; даже прекраснейшее лицо не может поправить положение; более того, даже безобразнейшее будет, при стройности фигуры, безусловно предпочитаемо. Далее, всякая диспропорция скелета, например, укороченная или коротконогая фигура, очень явственно ощущается нами; также и хромота, если она не вызвана внешней случайностью. Напротив, исключительно красивая фигура может компенсировать все недостатки, — она очаровывает нас. Отметим также, какую большую ценность имеют для всех маленькие ступни; это оттого, что таков существенный характер рода, коль скоро ни у какого из животных плюсна и предплюсна в совокупности так не малы, как у человека, — это связано с прямизной походки. Соответственно тому говорит и Иисус, сын Сирахов (26, 23…): «Жена, чей стан строен и стопы прекрасны, подобна сводам золотым на опорах серебряных». Важны для нас также зубы, поскольку они существенны для питания и особенно часто передаются потомству. Четвертое соображение — это известная полнотелость, т.е. преобладание вегетативной функции…, поскольку она предвещает плоду обильную пищу; поэтому нас явно отталкивает сильная худоба. Полная женская грудь имеет необычайную прелесть для рода мужского, — поскольку она, будучи непосредственнейшим образом связана с пропагативной17 функцией женщины, обещает новорожденному изобильное питание. Чрезмерно же полные женщины, напротив, возбуждают в нас отвращение, — причина здесь та, что свойство это указывает на атрофию матки, а значит, бесплодность, только это известно не голове, а инстинкту. — Лишь в последнюю очередь принимается в соображение красота лица. Здесь также учитываются прежде всего костистые части лица; поэтому смотрят главным образом на красивый нос, а короткий курносый нос портит все дело. Жизнь и счастье бесчисленного множества девушек предрешены небольшой горбинкою или вздернутостью носа, и не без причин: ведь дело идет о типе рода. Очень важен маленький рот при маленьких челюстях, как характерная особенность человеческого лица по сравнению с мордами животных. Особенно неприятен плоский, как бы срезанный подбородок, — ибо исключительно характерная черта нашего вида есть mentum prominulum18. Наконед попадают в поле зрения красивые глаза и лоб, — это связано с психическими свойствами, прежде всего интеллектуальными, наследуемыми от матери.

Те же соображения, которым бессознательно следует склонность женщины, мы, конечно, не можем указать так же точно. Но в целом можно утверждать следующее. Они отдают предпочтение возрасту от тридцати до тридцати пяти лет, даже по сравнению с юношеским возрастом, который, собственно, есть пора наибольшей красоты человека. Причина в том, что ими руководит не эстетический вкус, а инстинкт, признающий за указанным возрастом акмэ способности к деторождению. Вообще они мало обращают внимания на красоту, в том числе на красоту лица, — создается впечатление, что они всецело принимают на себя задачу передать своим детям его. Главным образом их привлекает сила и связанная с нею смелость мужчины, — ибо они предвещают рождение сильных детей и в то же время храброго защитника для них. Всякий телесный недостаток мужчины, всякое отклонение от родового типа, женщина может исправить при зачатии, в отношении будущего ребенка, благодаря тому, что сама безупречно сложена в соответствующих частях тела, или даже являет в них противоположную крайность. Исключение составляют лишь те качества мужчины, которые характерны для его пола и которые, следовательно, мать не может передать ребенку: среди них — мужское строение скелета, широкие плечи, узкие бедра, прямизна голеней, мускульная сила, храбрость, бородатость и т.д. Поэтому-то женщины часто любят безобразных с виду мужчин, но никогда не полюбят немужественного, — они ведь не могут нейтрализовать его недостатков.

Соображения другого рода, лежащие в основе половой любви, касаются психических качеств. Так, мы обнаружим, что женщину в мужчине всегда привлекают сердечные качества, свойства характера, наследующиеся от отца. В первую очередь женщин покоряют твердость воли, решительность и смелость, а возможно также честность и добросердечие. Интеллектуальные же преимущества не имеют над ними столь непосредственно-инстинктивной власти; именно потому, что они не наследуются от отца. Скудоумие не мешает успеху у женщин, -скорее, напротив, могучая сила духа и даже гениальность, как аномалия, скажется на нем неблагоприятно. Поэтому мы часто видим, как глупый и грубый урод обставляет по части любовных побед человека образованного, остроумного и миловидного. Также и браки по любви заключаются порой между совершенно разными по духу существами: он, например, грубый, мощный и ограниченный, она же тонко чувствует, изощренно умна, начитана, эстетична и пр. ; или же он гениален и учен, она же глупа как гусыня; Так Венере самой, видно, уж нравится, Зло шутя, сопрягать тех, что не сходствуют Ни душою, ни внешностью18.

Причина в том, что здесь действуют соображения далеко не интеллектуальные: соображения инстинкта. Цель брака — не остроумные собеседования, а рождение детей, — это союз сердец, а не умов. Глупы и смехотворны все заверения женщин в том, что они-де полюбили некоего мужчину за его ум и духовное богатство, — или это говорит в них сумасбродство испорченной натуры. Мужчин же в инстинктивной любви вдохновляют вовсе не черты характера женщины, и поэтому столь часто Сократы отыскивали себе Ксантипп, как, например, Шекспир, Дюрер, Байрон и т.д. Однако на них действуют свойства интеллекта, — как наследуемые от матери, тем не менее их влияние легко может пересилить телесная красота, — ведь затрагивая более существенные моменты, она и действует непосредственнее. В то же время, предчувствуя это влияние или на опыте убедившись в его силе, матери заставляют дочерей своих учиться искусствам, языкам и тому подобному, чтобы сделать их привлекательнее для мужчин; при этом они желают искусственными средствами помочь развитию интеллекта, как они при случае орудуют ими на бедрах и на груди. Заметьте, что здесь повсюду речь идет только о непосредственнейшей, напоминающей инстинкт притягательности, из которой только и произрастает подлинная влюбленность. Что рассудительная, образованная женщина ценит в мужчине ум и духовность, что и мужчина, по разумном размышлении, оценивает и учитывает характер своей будущей невесты, — все это ничего не меняет в нашем предмете, — это служит основой разумного выбора при бракосочетании, а не страстной любви, которая составляет нашу тему.

До сих пор я рассматривал лишь абсолютные соображения, т.е. такие, что действительны для всякого человека; я перехожу теперь к релятивным, которые индивидуальны, поскольку целью их является выправление уже воплотившегося с недостатками типа рода, коррекция отклонений от него, встречающихся в собственной персоне выбирающего человека, и возвращение, таким образом, типа рода к некоторому чистому воплощению. Здесь всякий любит то, чего ему недостает. Исходя из собственного индивидуального характера и ориентируясь на индивидуальные же черты, выбор, основанный на таких релятивных соображениях, гораздо определеннее, решительнее и претенциознее, чем исходящий лишь из соображений абсолютных; поэтому именно в этих, релятивных, соображениях лежит, как правило, исток истинно страстной любви; а причина обыденной, более слабой склонности — в абсолютных. Сообразно тому и величайшие страсти вспыхивают вовсе не обязательно от правильного совершенства красоты. Для возникновения такой страстной привязанности нужно нечто такое, что может быть выражено разве что только метафорой из химии: обе натуры должны нейтрализовать друг друга, как кислота нейтрализует щелочь и сама нейтрализуется, образуя соль. Необходимые для этого предпосылки, в существенном и главном, таковы. Во-первых: всякая половая определенность есть односторонность. Эта односторонность выражена в одном индивиде заметнее и в большей степени, чем в другом, — поэтому во всяком индивиде она лучше дополняется и нейтрализуется каким-либо одним свойством другого пола, чем иным, — для дополнения типа рода в том вновь возникающем индивиде, на свойства которого все только и нацелено. Физиологам известно, что мужественность и женственность допускают бесчисленное разнообразие степеней, через которые первая возрастает вплоть до миловидной андрогины, последняя же исчезает вплоть до отвратительного гинандра и при гипоспадии, ибо с обеих сторон изменение может достигнуть стадии полного гермафродитизма, на которой стоят индивиды, находящиеся посредине между двумя полами, но не могущие быть причислены ни к одному из них, а следственно, непригодные к продолжению рода. Для рассматриваемой взаимной нейтрализации двух индивидов необходимо, следовательно, чтобы определенная мера его мужественности точно соответствовала определенной мере ее женственности, чтобы обе односторонности именно взаимоуничтожались. Сообразно этому, самый мужественный мужчина будет искать самую женственную женщину, и наоборот, и так же точно всякий индивидуум взыщет соответствующего ему по степени половой определенности. В какой мере между двумя людьми существует требуемое соотношение это они инстинктивно чувствуют сами, — и это-то лежит в основе высших степеней влюбленности, наряду с другими релятивными соображениями. И когда влюбленные с пафосом говорят о гармонии своих душ, — существо дела составляет большей частью то, что мы здесь доказали, та согласность, что касается порождаемого ими существа в его совершенстве; и от нее очевидно также зависит гораздо более, чем от гармонии их душ, — каковая часто, вскоре после свадьбы, оборачивается кричащею дисгармонией. Сюда же, далее, добавляются другие релятивные соображения, основанные на том, что всякий надеется исправить присущие ему недостатки и слабости, отклонения от типа рода, посредством другого индивида, чтобы только они не продолжались в порожденном ими ребенке и тем более не превратились в нем в совершенные аномалии. Чем слабее мужчина в смысле мускульной силы, тем более желанны ему будут физически сильные женщины; так же точно и у женщин. Поскольку же от природы женщине, как правило, свойственна меньшая сила мышц, — то, как правило, женщины будут отдавать предпочтение самым сильным мужчинам. — Важный момент, далее, есть рост. Маленькие мужчины испытывают явную склонность к рослым женщинам, и vice versa; а именно, у низкого ростом мужчины слабость к высоким женщинам будет еще более явною, если сам он был рожден от высокого отца и остался малорослым лишь из-за влияния матери; ведь он получил от отца такую энергию сосудистой системы, что она может снабжать кровью и крупное тело, — но если, напротив, его отец и дед уже были малого роста, то и эта его склонность будет выражена слабее. Неприязнь высокой женщины к высоким же мужчинам коренится в намерении природы избежать появления слишком рослой расы, если с теми жизненными силами, что достанутся ей от этой женщины, она окажется слишком слаба, чтобы быть долговечной. Если же, однако, подобная женщина все же избирает себе в супруги человека высокорослого, — чтобы, скажем, лучше выглядеть в свете, — то, как правило, потомство вынуждено будет искупить этот безрассудный шаг. — Очень значительно также соображение комплекции. Блондины желают всегда шатенок или брюнеток; но очень редко наоборот. Причина здесь в том, что белокурые волосы и голубые глаза представляют собой некую оригинальность, почти аномалию, подобно белым мышам или по крайней мере лошадям белой масти. Они не свойственны туземцам ни в какой части света, даже поблизости от полюсов, но наличествуют только в Европе и очевидно пришли из Скандинавии. Здесь, кстати, уместно высказать одно мое убеждение, а именно что белый цвет кожи не естественен для человека, но что от природы кожа у человека черная, или смуглая, как у наших праотцов индусов; что, следовательно, никогда не выходил из лона природы белый человек, а значит, не существует никакой «белой расы», сколько б о ней ни болтали, но всякий белый человек есть лишь человек побелевший. Попав на чуждый ему север, где он существует примерно на равных правах с экзотическими растениями и, подобно им, нуждается с каждой зимой в теплице, человек в течение веков стал светлокожим. Цыгане, индийское племя, всего лишь четыре века назад перекочевавшие к нам, — являют собой переход от комплекции индусов к нашей, европейской. Поэтому в половой любви природа стремится вернуться к темноволосым и кареглазым, как к первичному типу, — а белый цвет кожи стал второй природой; хотя и не настолько, чтобы нас отпугивала смуглая кожа индусов. — Наконец, и в отдельных частях тела всякий ищет того, что исправит его недостатки и отклонения от типа, с тем большей решительностью, чем важнее эта часть. Поэтому курносым так несказанно нравятся ястребиные носы, попугаеподобные лица, — и так же точно обстоит и с другими частями тела. Люди с исключительно стройным удлиненным телом могут счесть красивым даже чрезмерно плотного коротышку. — Подобным образом действуют и соображения темперамента, всякий предпочтет противоположный себе, однако лишь в той мере, насколько ясно выражен его собственный. — Кто сам очень совершенен в каком-либо смысле, тот хотя ищет и любит не само несовершенство в том же отношении, но легче других мирится с таким несовершенством, — потому что сам гарантирует детей от явного несовершенства в этом. Например, у кого у самого очень белая кожа, того не отталкивает желтоватый цвет лица, — но кто сам желт лицом, будет преклоняться перед красотой людей ослепительно белолицых. — Тот редкий случай, когда мужчина влюбляется в решительно безобразную видом женщину, происходит, если при описанной выше полной гармонии степени половой определенности все ее отклонения от нормы составляют прямую противоположность, а значит — корректив, его собственных. И тогда влюбленность достигает обыкновенно большой силы. Та абсолютная серьезность, с которой мы останавливаем свой испытующий взгляд на всякой части тела женщины, а она делает то же со своей стороны, критическая придирчивость, с которой мы оцениваем женщину, начинающую нравиться нам, своенравие нашего выбора, напряженная внимательность, с которой смотрит жених на свою невесту, его осмотрительность, как бы не обмануться в каком-либо отношении, и та большая ценность, какую придает он всякому нюансу в самомалейшей части ее тела, — все это вполне соответствует важности цели. Ибо такую же или подобную черту должен будет всю жизнь носить в себе новорожденный, если, например, женщина лишь немного кривобока, — это легко может наградить горбом ее сына, — так же и во всем прочем.

Все это, конечно, не осознается; более того, всякий воображает, будто осуществляет сей трудный выбор в интересах своего лишь собственного вожделения (которое, по сути дела, вовсе не может быть в этом замешано), — но он делает выбор именно так, как это, при учете его собственного телосложения, отвечает интересу рода, сохранение типа коего возможно более чистым и есть скрытая задача всего выбора. Индивид здесь, сам того не ведая, действует по заданию высшей силы — рода, — отсюда важность, которую придает он вещам, могущим и даже долженствующим самому ему как таковому быть безразличными. — Есть нечто совершенно неповторимое в той, хотя и неосознанной, серьезности, с какой рассматривают друг друга два молодых существа противоположного пола, когда впервые друг друга видят; в том тщательном осмотре, какому подвергают они все члены и черты другого. А именно, это изучение, эта проверка есть размышление гения рода о возможном в них обоих индивиде и сочетании его свойств. По результату этого размышления предрешится и степень их взаимного расположения и взаимного вожделения. Это последнее, достигнув уже значительной силы, может вдруг снова угаснуть, если будет обнаружено нечто, что прежде оставалось незамеченным. — Таким-то образом размышляет во всех способных к деторождению людях гений рода над грядущим поколением. Характер сего последнего — вот великое дело неизменно деятельного размышляющего и философствующего Купидона. По сравнению с важностью его великой задачи, касающейся рода и грядущих поколений, все дела индивидов, в их эфемерной целокупности, чрезвычайно мелки, поэтому он всегда готов без раздумий пожертвовать ими. Ибо он относится к ним как бессмертный к смертным, а его интересы к их интересам — как бесконечное к конечному. А поэтому, сознавая, что действует в интересах высших, чем касающиеся лишь индивидуальных благ и несчастий, он отстаивает эти свои интересы с величественным спокойствием посреди неразберих военного времени, или в сутолоке деловой жизни, или в свирепстве чумы, — и не оставляет своего дела даже в уединении монастыря.

Выше мы видели, что интенсивность любви нарастает вместе с ее индивидуализированностью, — ведь мы доказали, что телесные свойства двух индивидов могут быть таковы, когда для возможно более полного воспроизведения типа рода один служит детально совершенным дополнением другого, а потому они и вожделеют исключительно лишь друг друга. В этом случае появляется уже значительной силы страсть, которая в то же время, именно благодаря тому, что направлена на единственный предмет и только на него, а поэтому является как бы по особому заданию рода, обретает некий более благородный и возвышенный оттенок. По той же причине так обыденно, напротив, простое половое влечение, — поскольку оно без индивидуализации направлено на всех и стремится к чисто количественному, без особенного внимания качеству, сохранению рода. Но индивидуализация, а с ней и интенсивность влюбленности, может достичь столь высокой степени, что если она не удовлетворяется, все блага жизни и даже сама жизнь теряют всякую ценность. И тогда это желание возрастает до такой силы, какой не знает никакая другая потребность, а поэтому оно делает человека готовым на любые жертвы и, — если исполнение его остается неизменно недоступным, — может привести к сумасшествию и даже к самоубийству. В основе подобной страсти, кроме вышеуказанных соображений, должны лежать и другие, не столь очевидные. Поэтому следует предположить, что здесь чрезвычайно соответствуют друг другу не только телосложение, но и воля мужчины и интеллект женщины, вследствие чего только они одни могут произвести на свет некоего определенного индивида, существование которого входит в намерения гения рода, по причинам, заложенным в сущности вещи в себе, а потому для нас непостижимым. Или, вернее говоря, воля к жизни желает здесь объективироваться в строго определенном индивиде, который может быть зачат только этим отцом от этой матери. Это метафизическое вожделение воли-в-себе не имеет вначале в ряду существ иной сферы действия, кроме сердец будущих родителей, которые бывают поэтому и сами охвачены этим порывом и при этом полагают, что желают для самих себя того, что на данный момент имеет лишь чисто метафизическую, т.е. лежащую вне ряда действительно существующих вещей, цель. Итак, исходящий из первоистока всех существ порыв к существованию будущего, ставшего теперь только возможным индивида вот что предстает в явлении как возвышенная, все иное полагающая мелочным, взаимная страсть будущих родителей, воистину бесподобная иллюзия, в силу которой такой влюбленный отдал бы все мирские блага за совокупление с этой женщиной, которая в действительности дает ему не более, чем любая другая. Однако то, что только это есть цель его, явствует из того, что и эта высокая страсть, как и всякая другая, угасает в удовлетворении, к великому изумлению сторон. Она угасает также, когда вследствие, скажем, бесплодия женщины (которое, по Гуфеланду, может возникать от девятнадцати случайных пороков конституции), осуществление подлинной метафизической цели становится невозможным; как это случается ежедневно в миллионах погибших зародышей, — ведь в них стремится в бытие тот же самый метафизический принцип жизни; при этом успокаивает нас лишь то, что в распоряжении воли к жизни бесконечность пространства, времени и материи, а следовательно, неисчерпаемая возможность повтора и возвращения.

…Любовная страсть, химерос, выражением коей в бесчисленных оборотах и образах неустанно заняты поэты всех времен, хотя они все же не исчерпали предмета, да и не представили его ни разу удовлетворительно, — эта страсть, ассоциирующая с обладанием определенной женщиной представление о безмерном блаженстве, а с мыслью о ее недостижимости — невыразимую боль, — этой страсти и этой боли не хватило бы содержания в потребностях одного эфемерного индивида, — они суть вздохи гения рода, который видит, что находит или теряет здесь незаменимое средство достижения своих целей, а потому и глубоко вздыхает. Один лишь род живет бесконечно и способен поэтому на бесконечные желания, бесконечное удовлетворение и бесконечные муки. Но эти последние заключены в грудь смертного сознания, — неудивительно поэтому, что она, кажется, вот-вот разорвется, и что она не может найти выражение для переполняющего ее предчувствия бесконечного наслаждения или бесконечного горя. Именно это служит предметом всей эротически-возвышенной поэзии, блуждающей, соответственно, в дебрях трансцендентных метафор, возносящихся над всем, что есть на земле.

Такова тема Петрарки, сюжет для Сен-Пре, Вертеров и Якопо Ортисов, — иначе нельзя было бы ни понять, ни объяснить их. Ведь на каких бы то ни было духовных, вообще реальных, объективных преимуществах любимой не может быть основано это их безмерное превознесение, — уже хотя бы потому, что любящий, ко всему прочему, часто недостаточно хорошо знает ее, — как это и было в случае Петрарки. Только лишь дух рода способен с одного взгляда увидеть, какую ценность она имеет для него, для достижения его целей. Да и величайшие страсти, как правило, возникают при первом взгляде: Тот не любил, кто сразу не влюбился19.

…Соответственно и потеря любимой из-за соперника или из-за ее смерти становится для страстно влюбленного мукой, превосходящей все прочие, — именно потому, что природа ее трансцендентна, — ведь она затрагивает его не просто как индивида, но поражает в его essentia aeterna, в родовой жизни, по особой воле и заданию которой и исполнял он в этом случае свое призвание. Поэтому-то столь жестока и мучительна ревность, — а уступая свою любимую, приносят величайшую из возможных жертв. Герой устыдится всяких жалоб, кроме только жалоб любви, ибо в них плачет род, а вовсе не он сам… Примечательно… суждение Шамфора: «Когда мужчина и женщина испытывают друг к другу пламенную страсть, мне всегда кажется, что каковы бы ни были обстоятельства, их разделяющие: супруг, родители и т.д., — любовники по самой Природе предназначены друг другу, и что они имеют на это некое божественное право, невзирая на все человеческие законы и условности» (Шамфор. Максимы. Гл. 6). Тому, кто стал бы возмущаться по поводу этих слов, стоило бы поразмыслить над той странной снисходительностью, с какой Спаситель в Евангелии обращается с прелюбодейкою, предполагая в то же время такой грех на совести всех присутствующих. — Большая часть Декамерона с этой точки зрения выглядит сплошной насмешкой и издевательством гения рода над попираемыми им правами и интересами индивидов. — С подобной же легкостью гений рода одолевает и сводит на нет сословные различия и все тому подобные отношения, если они препятствуют соединению страстно влюбленных, — ведь, преследуя свои цели, относящиеся к бесчисленному ряду поколений, он смахивает как пыль все эти человеческие установления. По той же глубокой причине там, где дело идет о любовной страсти и ее делах, добровольно подвергают себя опасности, и даже тот, кто обычно нерешителен, становится здесь смельчаком. В пьесе и в романе мы также с радостным участием видим, как два юных создания отстаивают права своей любви, т.е. интерес рода, и одерживают победу над старшими, думающими лишь о благе индивидов. Ибо стремление влюбленных кажется нам настолько более важным, возвышенным и потому справедливым, чем всякое противостоящее ему, насколько род значительнее индивида. Соответственно и основная тема почти всякой комедии развертывается, когда выходит на сцену гений рода с его целями, которые противоречат личному интересу изображенных индивидов и потому угрожают гибелью их счастью. Как правило, он добивается осуществления своих целей, и это удовлетворяет зрителя, ибо соответствует поэтической справедливости; зритель ведь чувствует, что цели рода имеют преимущество перед целями индивидов. Поэтому в финале он спокойно оставляет торжествующих влюбленных, разделяя с ними иллюзию, будто они заложили основу собственного счастья, которым они, скорее, пожертвовали для блага рода, вопреки воле предусмотрительных старших… В трагедиях с любовной интригой чаще всего из-за недостижимости целей рода гибнут сами влюбленные, бывшие лишь их орудием, например, в «Ромео и Юлии», «Танкреде», «Дон Карлосе», «Валленштейне», «Мессинской невесте» и многих других.

Влюбленность человеческая часто доставляет комические, а по временам и трагические явления, — то и другое происходит от того, что человек захвачен здесь и покорен гением рода, не принадлежа уже себе самому, а потому и действия его не соразмерны с ним как с индивидом… Ощущение того, что они действуют в интересах такой трансцендентальной важности, — вот что так возносит любящих над всем земным и даже над самими собой, вот что прячет их вполне физические желания в столь гиперфизические тоги, что любовь становится поэтическим эпизодом даже в жизни самого прозаического человека; в этом случае дело приобретает порой совершенно комический оборот. Это задание объективирующейся в роде воли предстает в сознании любящего под маской антиципации безмерного блаженства, которое он будто бы найдет в слиянии с данным индивидом женского пола. На высших же стадиях влюбленности эта химера становится столь ослепительно яркой, что, если она оказывается недостижимой, сама жизнь теряет всякую привлекательность и кажется теперь столь пустой, безрадостной и невыносимой, что отвращение к ней побеждает даже страх смерти, а потому иногда человек добровольно сокращает себе эту скуку. Воля такого человека попадает в водоворот родовой воли, или же иначе говоря, она обретает такой перевес над индивидуальной волей, что если последняя не может действовать в качестве первой, она пренебрегает и своим бытием в индивидуальности. Индивид здесь — слишком слабый сосуд, чтобы быть в состоянии вынести бесконечную страсть родовой воли, сконцентрированную на определенном индивиде. В этом случае исходом бывает самоубийство, а иногда одновременное самоубийство двух влюбленных; если только природа во спасение жизни их не призовет безумие, которое скрывает тогда под своим покровом трагическое сознание столь безнадежного положения. — Не проходит и года, чтобы на множестве случаев не подтверждалась реальность только что сказанного.

Но не только неудовлетворенная любовная страсть приводит порой к трагическому исходу; и страсть удовлетворенная чаще ведет человека к несчастью, чем к счастью. Ведь ее требования зачастую так сильно противоречат личному благополучию ее испытывающих, что, будучи непримиримы со всеми прочими отношениями их, они разрушают основанные на этих отношениях жизненные перспективы, а это губит и само благополучие. Да ведь любовь часто противоречит не только внешним обстоятельствам, но и собственной индивидуальности, когда она обращена на такого человека, который, если отвлечься от полового отношения, был бы в глазах любящего неприятен, презрен, даже отвратителен. Но уж настолько сильнее родовая воля воли индивидуальной, что любящий закрывает глаза на все эти неприятные для него качества, все игнорирует, все отрицает, и навсегда соединяет свою судьбу с предметом своей страсти, — так сильно ослепляет его эта иллюзия, которая исчезает, как только исполнена воля рода, и оставляет рядом с ним ненавистную спутницу жизни. Только этим можно объяснить, что часто мы видим, как разумные, исключительные даже мужчины вступают в брак с драконицами и дьяволицами, и не можем понять, как это они могли сделать подобный выбор. По этой-то причине древние изображали Амура слепым. Ведь влюбленный может даже ясно видеть и горько переживать невыносимые пороки характера или темперамента своей невесты и все же не пугаться этого. Ибо в сущности он ищет не чего-то своего, но того, что принадлежит кому-то третьему, а именно тому, кто еще только должен возникнуть, хоть им и владеет иллюзия, что искомое им есть его частное дело. Но именно это искание-не-своего-интереса, которое всегда есть признак величия, придает и страстной любви черты возвышенного и делает ее достойным предметом поэзии. — Наконец, половая любовь оказывается совместимою с чрезвычайной силы ненавистью к ее предмету; поэтому уже Платон уподобил ее любви волков к агнцам. А именно, такое случается, когда страстно влюбленный, несмотря на все усилия и мольбы, не может ни при каких условиях добиться взаимности… И это в самом деле не гипербола, если влюбленный зовет жестокостью холодность любимой, ее злорадное тщеславие, любующееся его страданием. Ибо он подвержен влиянию такого влечения, которое подобно инстинкту у насекомых, понуждает его, вопреки всем разумным основаниям, безусловно преследовать свою цель и пренебрегать всем остальным: он не может перестать. Не один уже был на свете Петрарка, вынужденный всю жизнь влачить за собой неисполненное любовное желание, как вериги, как слиток железа у ног, и изливавший свои вздохи в безлюдных чащах, — но только в одном Петрарке бился также поэтический дар, так что о нем верно говорит прекрасный стих Гёте: «Где человек средь мук своих молчит, Мне дал господь поведать, как страдаю»20.

И действительно, гений рода постоянно ведет войну с гениями — хранителями индивидов, он их преследователь и враг, всегда готовый безжалостно разрушить личное счастье для достижения своих целей; да что там — благо целых народов было порою жертвой его переменчивого настроения. Все сие основано на том, что род, в котором коренится наша сущность, имеет на нас преимущественное, первоочередное право сравнительно с индивидом; а потому и дело его пользуется преимуществом. Чувствуя это, древние олицетворяли гений рода в Купидоне, злонамеренном, жестоком и потому пользующемся дурною славой, невзирая на его ребяческую внешность, божке, капризном, деспотичном демоне, который все же властвует над богами и людьми … Смертоносный лук, слепота и крылатость — таковы его атрибуты. Последнее указывает на непостоянство, а оно, как правило, проявляется лишь вместе с тем разочарованием, что следует по пятам за удовлетворением желаний.

Ведь поскольку страсть основывалась на некоторой иллюзии, обманчиво выдававшей то, что имеет ценность лишь для рода, за ценное для индивида, — то по достижении родовой цели обман должен исчезнуть. Дух рода, захвативший индивида в свою полную власть, вновь отпускает его на свободу. Оставлен же им, индивид возвращается в исходную ограниченность свою и убожество и с изумлением видит, что после таких высоких, героических и беспредельных усилий наслаждению его перепадает не больше, чем при всяком половом удовлетворении, вопреки ожиданиям он обнаруживает, что не стал счастливее, чем был. Он замечает, что был обманут родовой волей. Поэтому, как правило, осчастливленный Тесей покидает свою Ариадну. Ежели бы страсть Петрарки была удовлетворена, то с этого же самого мгновения замолкла бы его песнь, как песня птицы замолкает, как только отложены яйца.

Браки по любви заключаются в интересах рода, а не в интересах индивидов. Хотя стороны и воображают, будто способствуют лишь достижению собственного счастья, подлинная цель их чужда им самим, ибо состоит в произведении на свет некоего индивида, возможного лишь через их посредство. И раз уж их свела эта цель, они должны отныне стараться ужиться друг с другом возможно лучше. Но очень часто двое, которых свела вместе эта инстинктивная иллюзия, составляющая сущность страстной любви, во всем остальном совершенно разнородны. Это выясняется с исчезновением иллюзии, — а исчезновение ее неизбежно. Соответственно браки, заключенные по любви, оказываются, как правило, несчастными, ибо благодаря им род заботится о грядущем поколении за счет поколения настоящего. «Кто женился по любви, тот в страданиях живи», — говорит испанская пословица. Иначе обстоит дело с браками, заключенными по расчету, большею частью по выбору родителей. Решающие мотивы здесь, каковы бы они ни были, во всяком случае, реальны и не могут исчезнуть сами собой. Благодаря им обеспечивается счастье живых, хотя, конечно, в ущерб грядущим, — да и само это счастье остается тогда проблематичным. Мужчина, который, вступая в брак, рассчитывает лишь на деньги, а не на удовлетворение своей склонности, живет более в индивиде, нежели в роде, — что прямо противоречит подлинному положению дел, а потому выглядит противоестественным и вызывает некоторое презрение. Девушка, которая вопреки совету родителей отвечает отказом на предложение богатого и не старого еще человека, чтобы, отбросив все соображения расчета, избирать лишь по своей инстинктивной склонности, — жертвует своим индивдуальным благом на благо рода. Но именно по этой причине нельзя удержаться от одобрения ее, — ведь она предпочла то, что важнее, и действовала в смысле природы (вернее, рода), — в то время как родители советовали ей соответственно чувству индивидуального эгоизма. — Вследствие всего этого кажется даже, что при заключении брака в убытке должен оказаться либо индивид, либо родовой интерес. Чаще всего так и обстоит дело, — ибо чрезвычайно редок тот счастливый случай, когда рука об руку шли бы расчет и страстная любовь. Физическое, моральное и интеллектуальное убожество большинства людей коренится, скорее всего, отчасти и в том, что браки обычно заключаются не по одной лишь склонности и выбору, а по самым различным внешним соображениям, по случайным обстоятельствам. Но если, однако же, наряду с расчетом принимается в какой-то мере в соображение также и склонность, то это чтото вроде компромисса с гением рода. Счастливые браки, как известно, редки, именно потому, что такова уж природа браков: главная цель их не в настоящем, а в будущем поколении. Между тем в утешение нежным и любящим душам стоит добавить, что временами к страстной половой любви присоединяется чувство совсем другого происхождения, а именно — действительная, основанная на гармонии душевного склада дружба, которая, однако, выступает по большей части тогда, когда собственно половая любовь уже угасла в своем удовлетворении. Эта дружба возникнет тогда от того, что дополняющие друг друга и гармоничные физические, моральные и интеллектуальные свойства двух индивидов, из которых, в рассуждении порождаемого ими, и возникла половая любовь, — дополняют друг друга и в отношении самих этих индивидов, как противоположные темпераменты и духовные достоинства, и служат тем самым прочной основой гармонии двух душ…21

АРТУР ШОПЕНГАУЭР

Немецкий философ. Родился в Данциге (ныне Гданьск) 22.02.1788 в семье купца. В детстве был отдан отцом в пансион в Англию, где вместе с языком усвоил английский стиль жизни, элементы которого сохранил и в старости. Шопенгауэр владел также французским, испанским, итальянским, знал древнегреческий и латынь. Затем некоторое время жил во Франции. Учился в университетах Гёттингена и Берлина, где изучал философию и естественные науки. В 1813 г. защитил в Йене диссертацию «О четверояком корне закона достаточного основания». Познакомился в Веймаре с Гёте, под влиянием которого написал работу «О зрении и цветах» (1816). В это время у него уже в основном сложилась собственная система философии, изложенная им в труде «Мир как воля и представление» (1819), к которому в 1844 г. присоединился второй том, содержащий пояснения и развития отдельных тезисов и параграфов работы. Совершив путешествие в Италию и встретившись там с Байроном, впрочем, так и не решившись даже заговорить с ним, Шопенгауэр становится в 1820 г. приватдоцентом философии в Берлинском университете. Однако преподававший там в эти годы Г.В.Ф.Гегель пользовался столь фанатической популярностью среди студентов, что противостоять этому фанатизму абсолютной духовности ради назначенных на те же часы лекций Шопенгауэра смогли лишь очень немногие. Разочаровавшийся лектор вынужден был после нескольких семестров прекратить чтения. Считается, что это послужило поводом для нападок и сарказмов в адрес Гегеля, коих немало в работах Шопенгауэра. Однако система Шопенгауэра сложилась в основе своей за 7 лет до встречи с Гегелем, и она такова, что идеям типа гегелевских в ней принципиально нет места как односторонним. Опирается же философ в первую очередь на Платона, Канта и Фихте.

В 1831 г. из-за эпидемии холеры переехал во Франкфурт-на-Майне, где вел жизнь частного литератора, можно было бы даже сказать — анахорета, если бы тому не противоречили характер и темперамент Шопенгауэра. Издал в это время: «О воле в природе» (1836), «Две основные проблемы этики» (1841), «Афоризмы житейской мудрости» и другие работы. Умер 21.09.1860 г.

Согласно учению Шопенгауэра, мир есть, в основании своем, проявление единой Воли. Однако философ специально предупреждает, что это воля не человеческая и даже не человекоподобная, это Нечто (вещь в себе), что мы разве только по аналогии можем вообще как-то назвать, и ближайшее подобие чего есть воля. Понятно, что такая воля, в отличие от человеческой, есть воля без цели и предмета. Конкретные воплощения ее (объективации) суть различные ступени природных существ вплоть до человечества. Конкретные же люди обладают волей, которая вначале сугубо утилитарна и замкнута на целях личного вожделения (эгоизм); а поскольку интеллект появился у человека как орудие обслуживания целей воли, то первый открывшийся глаз и первая мысль о мире дает человеку понять, что мир есть его представление и существует лишь вместе с самим человеком. Пока человек смотрит на мир только как знаток, теоретик, он не просто прав в этом своем убеждении, для него просто немыслим никакой иной миропорядок. Его жизнь есть усиленное применение воли, беспрерывная и безоглядная самореализация человека, впрочем, только в том, что ему приятно, в том, к чему он испытывает влечение, — в том, что реализует волю к жизни: «после нас хоть потоп». Здесь проявляется то, что Шопенгауэр называет вторым полюсом человеческого индивида, и этот полюс вожделений наиболее ярко проявляется именно в половом влечении и связанной с ним половой любви. Но отдельные люди способны (через искусство) подняться до иного типа миросозерцания, до постижения мира как Воли, а отдельных существ в нем как ее воплощений. И, как только они постигают это, отринув эгоистический, эмпирический, «волевой» взгляд на мир, они понимают, что всякое конечное существо принципиально несовершенно просто потому, что оно — только воплощение Воли, что частные потребности обречены на вечную неудовлетворенность, что люди во все века метались между вожделением и скукой, ибо для преодоления скуки у них нет иного средства, кроме какого-нибудь нового вожделения. Это свойство человеческой натуры (навряд ли совместимое с ураоптимизмом философов прогресса) также сказывается в отношениях полов. Сама трагедия человеческой истории подсказывает выход: он в дисциплине воли, недеянии зла живому (по Шопенгауэру, наказание убийцы и мучителя осуществляется не только по приговору суда, оно начинается в самый момент убийства и насилия), сострадании и любви в апостольском смысле. Сострадание Шопенгауэр считал основой подлинной нравственности, обосновывая это тем, что сострадание уже заложено в совместном страдании людей, так что моральный мотив сострадания оказывается лишь признанием этого всеобщего страдания, а тем самым восхождением к сущности мира. Сострадание и любовь к ближнему и дальнему ведут человека к отказу от желаний и имущества, и наконец к отрицанию воли к жизни, к таинственному Ничто, — иные наследники Шопенгауэра истолковали поэтому его философию как апологию самоубийства и безысходности, тогда как этика Шопенгауэра как раз доказывает, что сострадание в обоих смыслах есть судьба человека и потому «исход», а также что самоубийство — это как раз неэффективный рецепт, а значит, и не выход.

Подробнее о Шопенгауэре см.: Грузенберг С.О. Артур Шопенгауэр. Личность, мышление и миропонимание. СПб., 1912. Фишер, Куно. Артур Шопенгауэр. Пер. с нем. М., 1896. К большому сожалению, популярных или хотя бы объективных работ о философии Шопенгауэра советского времени нет.

1. Ларошфуко Ф. Мемуары. Максимы. Л., 1971. С. 156.

2. Лихтенберг Г.Х. (1742-1799) немецкий мыслитель-просветитель, критик и эссеист; мастер афоризма. Упомянутое сочинение его истолковано Шопенгауэром неверно: в нем отрицается власть над человеком безумствующей любовной эйфории, а не любви вообще.

3. Буало Н. Послания, кн. 3.

4. Романический герой, благородный разбойник из популярного в то время романа.

5. Но безвестно исчезают усопшие их (лат.).

6. Руссо Ж.Ж. Трактаты. М., 1969. С. 6769.

7. Кант обсуждает этот вопрос не только там и, строго говоря, в этом вопросе, как и во многих других, Шопенгауэр к Канту несправедлив.

8. Спиноза Б. Этика. М.;Л., 1932. С. 170. (Пер. Н.И.Иванцова).

9. Фраза из «Фауста» Гёте (ч. 1, сцена «Кабинет Фауста»).

10. Размышление о строении будущего поколения и всех бесчисленных поколений, грядущих затем (лат.). Неясно, принадлежит ли фраза самому Шопенгауэру или он кого-то цитирует.

11. Ключевым моментом, пиком.

12. Поговорки вообще труднопереводимы. А здесь она для Шопенгауэра еще и двусмысленна: звучит вроде «фантазировать друг друга».

13. Венера небесная и Венера человеческая (земная) — (греч.).

14. Gererelle. Шопенгауэр производит это слово от — род.

15. В диалоге «Филеб».

16. Propagatio — рассаживание, разведение (лат.), а для Шопенгауэра — и продолжение рода.

17. Выдающийся вперед подбородок (лат.).

18. Гораций К.A. Оды, 1, ЗЗ. См.: ПСС. М.;Л., 1936. С. 46. (Пер. А.П.Семенова-ТянШанского).

19. Шекспир В. Как вам это понравится. III, 5. См.: ПСС. М.;Л., 1937. Т. 1. С. З20. (Пер. Т.Л.Щепкиной-Куперник).

20. Гёте И.В. Торквато Тассо. V, 5.

21. Следующие затем рассуждения о значении всего здесь изложенного для метафизики Шопенгауэра предполагают у читающего весьма детальное знание самой его метафизики Воли. А этого мы от читателя данной антологии требовать не можем. Поэтому считаем допустимым не приводить здесь заключительного фрагмента «Метафизики».

Абдыраева Адина

6 г МБОУ СОШ № 40

3 место на региональном этапе НПК

руководитель Трушина Евгения Анатольевна, учитель английского языка

Сравнительный анализ русских и английских сказок.

Детство – самая беззаботная и самая счастливая пора в жизни человека. Это время, когда мы все верим в чудеса. «Мама, расскажи сказку!». Как часто мы говорили эти слова, укладываясь в кровать. И мама брала заветную книгу, усаживалась на краешек кровати, и мы погружались в удивительный мир фантазии.

На уроках английского языка мы тоже читаем сказки. Русские и английские сказки во многом похожи. Что общего и различного в сказках этих двух народов? Как в сказках отражается самобытность каждой из наций?

Актуальность: Сравнительный анализ сказок разных стран дает основное представление о культуре народа, что является ценным знанием при изучении языка этого народа. Работа посвящена исследованию характерных особенностей русских и английских сказок. Научные работы ученых по этой теме ведутся сразу в нескольких областях изучения языка и народов (лингвистика, литература, история), потому что именно сказки очень многое рассказывают об укладе жизни наших предков.

Гипотеза: в русских и английских сказках много общего.

Цель исследования: Проведение сравнительного анализа русских и английских сказок, поиск их общих и отличительных черт.

Практическая значимость:Собранная информация по русским и английским сказкам станет полезным материалом на уроках чтения и английского языка, расширит наши знания о своей стране и стране изучаемого языка.

Что такое сказка? По наиболее точному определению Александра Николаевича Афанасьева «Народная сказка – это устное художественное произведение, преимущественно прозаическое, волшебное, авантюрного или бытового характера с установкой на вымысел». Сказки бывают фольклорные (народные) и литературные (авторские). Существуют сказки волшебные (с чудесами) , о животных (где главные герои животные) и бытовые (прочно связанные с реальностью).

Русские сказки также делятся на эти 3 жанра. Животные обычно все имеют имена и характерные черты (Хитрая Лиса Патрекеевна); бытовые сказки перепутаны со сказочным вымыслом, а волшебные, в которых часто есть Баба-Яга и Василиса Премудрая, обычно кончаются свадьбой. В русских историях всегда добро побеждает зло.

Основная идея английских сказок — избегание неудачи. Предания, написанные на английском языке, дают возможность познакомиться с традициями, культурой и устным творчеством народов Англии. Необработанные английские произведения отличаютcя яркими выражениями (onceuponatime) и богатством разговорной речи. В английских сказках есть юмор, энергия и чисто английский менталитет, что всегда очень интересно.

Первый сборник английских сказок,сохранив их в первозданной форме, создал Джозеф Джекобс. У английских и русских сказок есть общие черты:

1. Они представлены в 3 вышеперечисленных жанрах.

2. И в тех и в других сказках есть прозвища: зайка-побегайка в России и курочка-копеечка в Англии.

3. Главный герой русских сказок — Иван, а английских — Джон.

4. В России всегда побеждает добро, в Англии – хитрость

5. Русские сказки имеют традиционную композицию в отличие от своих английских собратьев.

6. Русские сказки часто пишут о любви, в английском фольклоре любовь – не главная тема.

7.Стилистически наши родные сказки более напевные, эмоциональные. Иностранные же весьма сухи и жестки.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Тюменской области «Тюменский медицинский колледж»

(ГАПОУ ТО «Тюменский медицинский колледж»)

Информационный блок по теме

«Психологические особенности овладения профессий»

для самостоятельной подготовки студентов

ОП.02. ПСИХОЛОГИЯ

Специальность 31.02.01 Лечебное дело

Составитель: Быкова С.И., преподаватель

Тюменского медицинского колледжа

2015

Труд – это процесс преобразования человеком окружающей действительности (и изменение в ходе этого самого себя) с целью удовлетворения общественных и личных, материальных и духовных потребностей.

Человек в своей жизни осуществляет разные виды труда – от простого труда по самообслуживанию до сложных видов творчества. Труд может стать для человека или только средством поддержания существования, или, кроме того, еще и средством самовыражения, самореализации, поиска и достижения смысла жизни.

Профессия – это исторически возникшие формы деятельности, необходимые обществу, для выполнения которых человек должен обладать суммой знаний и навыков, иметь соответствующие способности и профессионально-важные качества.

При психологическом рассмотрении труда важно определить, в чем заключается особенность понятий: профессия, специальность, квалификация, должность и карьера.

С точки зрения общества профессии – это система профессиональных задач, форм и видов профессиональной деятельности, профессиональных особенностей личности, могущих обеспечить удовлетворение потребностей общества в достижении нужного обществу значимого результата, продукта.

С точки зрения конкретного человека профессия – это основной род занятия, деятельность, посредством которой данное лицо участвует в жизни общества.

Специальность – это вид занятия в рамках одной профессии.

Квалификация – это уровень профессионального мастерства.

Должность  это любая фиксированная работа и профессия.

Должностные обязанности – это отображение трудовых функций в нормативных актах, устных предписаниях, адресованных исполнительной или иной работы.

Карьера – путь к успеху, видному положению в обществе, на служебном поприще.

Приведем примеры для понятий: профессия, специальность, должность. Профессия – учитель, специальность – учитель математики, должность – завуч школы.

ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Кафедра философии

Философия

Материалы для выполнения учебных заданий

2-е издание,

исправленное и дополненное

Новосибирск

2006

УДК 1 (075)

ББК Ю.я 73-1

Ф 561

Философия: Материалы для выполнения учебных заданий. 2-е изд., испр. и доп. / Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 2006. 194 с.

Пособие содержит статьи выдающихся философов, в которых обсуждаются проблемы специфики философии, философских оснований классической и неклассической науки, природы истины, а также феномена идеального. Материалы предназначены как для начального знакомства с философией студентов, приступающих к ее изучению, так и для глубокого самостоятельного размышления о базовых философских проблемах магистрантов и аспирантов, уже изучивших начала философии и готовящихся к сдаче кандидатского экзамена по философии истории и философии науки.

Составители:

д-р филос. наук, проф. С. С. Розова, д-р филос. наук, проф. Л. С. Сычева, канд. филос. наук О. Б. Соловьев, канд. филос. наук Н. П. Суханова

© Новосибирский государственный

университет, 2006

СОДЕРЖАНИЕ

ПРОБЛЕМА ИДЕАЛЬНОГО 6

Н. И. Кузнецова, М. А. Розов 23

СОЗНАНИЕ И ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА 23

М. К. Мамардашвили 33

КАК Я ПОНИМАЮ ФИЛОСОФИЮ 33

М. К. Мамардашвили 46

СОЗНАНИЕ КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА 46

Б. Рассел 68

ИСТОРИЯ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ 68

М. А. Розов 70

РАССУЖДЕНИЯ ОБ ИНТЕЛЛИГЕНТНОСТИ,

ИЛИ ПРОРОЧЕСТВО БАМ-ГРАНА 70

М. А. Розов 83

К МЕТОДОЛОГИИ АНАЛИЗА ФЕНОМЕНА ИДЕАЛЬНОГО 83

М. А. Розов 90

ФИЛОСОФИЯ И ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ ЧЕЛОВЕКА 90

М. А. Розов 100

ПРОБЛЕМА ПРЕДМЕТА ФИЛОСОФИИ 100

(Методологические аспекты) 100

М. А. Розов 108

НЕКЛАССИЧЕСКАЯ НАУКА

И ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОСТИ ЗНАНИЯ 108

М. А. Розов 123

ОБ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ЗНАНИЙ К КУЛЬТУРЕ 123

Эпистемология и философия науки. 2004. Т. 1. № 1, с. 64–66 123

М. А. Розов 127

НАУКА КАК ТРАДИЦИЯ 127

В. С. Степин 166

НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ

И ЦЕННОСТИ ТЕХНОГЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ 166

С. Л. Франк 188

СМЫСЛ ЖИЗНИ 188

А. Эйнштейн 196

ПРИРОДА РЕАЛЬНОСТИ 196

К. Ясперс 199

ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ 199

Любить то, что есть: Четыре вопроса, которые могут изменить вашу жизнь

Байрон Кейти

Отзывы о книге

«Боже мой! Откуда взялась эта Байрон Кейти? Она совершенно неподдельна. Ее поразительно эффективна. Это простое, действующее напрямую противоядие от страданий, которые мы безо всякой надобности сами себе создаем. Она не просит нас во что-то поверить, а предлагает удивительно эффективный и простой способ разрубить клубок опутывающих нас заблуждений. Только читая диалоги в книге «Любить то, что есть», я смог принять некоторые вещи, которые раньше никак не хотел принимать. Я перестать себя мучить, как это происходило раньше, когда я был неосознанным».

Дэвид Чедвик, автор Crooked Cucumber:

The Life and Zen Teaching of Shunryu Suzuki

«Представьте себе, что вы смогли найти простой способ принимать свою жизнь с радостью, перестать спорить с реальностью и достичь безмятежности посреди хаоса. Именно это предлагает книга «Любить то, что есть». Это ни больше, ни меньше как революционный способ проживания вашей жизни. Вопрос лишь в том, хватит ли у вас смелости принять его?»

Эрика Джонг, автор Fear of Flying

«Книга «Любить то, что есть» наполнена настоящей мудростью. Кейти — это замечательная трансформирующая практика для тех, кто заинтересован в духовном росте».

Лама Сурья Дас,

автор Awakening the Buddha Within

«Работа Байрон Кейти — это великое благословение для нашей планеты. Коренная причина страдания заключена в отождествлении себя с мыслями, с «историями», которые постоянно проносятся в нашем уме. Работа, подобно остро отточенному мечу, разрубает эту иллюзию и позволяет вам познать для себя вневременную сущность вашего бытия. Из нее исходят радость, покой и любовь, присущие вашему естественному состоянию. Книга «Любить то, что есть» дает вам ключ. Вам остается лишь использовать его».

Экхарт Толпе, автор The Power of Now

Посвящается Адаму Джозефу Льюису и Майклу

Марк Чапмен был одержим манией величия. Он возомнил себя Джоном Ленноном и застрелил знаменитого музыканта, чтобы избавиться от «двойника».

В семидесятые годы знаменитый и обожаемый всеми Джон Леннон жил почти отшельником в одном из нью-йоркских домов, фасадом обращенном на Центральный парк. Хотя ему нравились свобода нравов, бурная, беспечная жизнь Нью-Йорка, он с параноидальной настойчивостью оберегал свое уединение и заботился о собственной безопасности. Первый раз ему угрожали смертью в 1964 году, когда знаменитая четверка, известная миру как «Битлз», выступала во Франции. Во время концерта Джону Леннону вручили записку, в которой сообщалось, что он умрет этой ночью.

Однако эта угроза, равно как и несколько других, последовавших за ней, не была приведена в исполнение. Очевидно, певца решили просто попугать.

И все же Джон осознавал свою уязвимость и предпочитал проводить время в огромной кровати с Йоко Оно, отгородившись от полного опасностей внешнего мира и от завистливой публики.

Но в шести тысячах миль и четырех временных поясах от него жил человек, чье желание убить Джона Леннона стало всепоглощающей страстью. Марк Чапмен был горячим поклонником Леннона с тех пор, как музыкант начал свой звездный путь в составе легендарной четверки. Чапмен любил философию его песен, боготворил Леннона как проповедника любви и мира.

Но где-то в глубине души искра любви угасала и разгоралось пламя зависти и ненависти. Чтобы лучше понять причины превращения Марка Дэвида Чапмена в будущего убийцу Джона Леннона, нужно ознакомиться с некоторыми эпизодами его детства и кругом интересов, которыми он жил.

Марк родился в семье Дэвида и Дианы Чапменов в Атланте, столице одного из южных штатов, в октябре 1955 года. Его отец, бывший сержант военно-воздушных сил, был банковским служащим, мать -домашняя хозяйка — занималась благотворительностью. Ничего необычного в его детстве не было. Такую жизнь вели миллионы его сверстников во всем мире: обычные удачи и разочарования в любовных делах, пара затяжек дурманом наркотической травки, в соответствующем возрасте — несколько банок пива.

В четырнадцать лет он сбежал из дома на целую неделю, в пятнадцать стал «последователем Христа» — с длинными волосами, в рубашке, подвязанной веревкой, с большим крестом на шее и неизменной Библией под мышкой. Всегда впечатлительный, в состоянии постоянного высочайшего напряжения и с острым желанием самоутвердиться, он бросался от одной прихоти к другой, включая и наркотики. Одурманенный марихуаной, он любил погружаться в призрачный сон.