Месяц: Февраль 2020

КОНЦЕПЦИЯ ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ЯДРА СОДЕРЖАНИЯ ОБЩЕГО ОБРАЗОВАНИЯ

   Фундаментальное ядро содержания общего образования — базовый документ, необходимый для создания базисных учебных планов, программ, учебно-методических материалов и пособий. Его основное назначение в системе нормативного сопровождения стандартов — определить:

1) систему ведущих идей, теорий, основных понятий, относящихся к областям знаний, представленным в средней школе;

2) состав ключевых задач, обеспечивающих формирование универсальных видов учебных действий, адекватных требованиям стандарта к результатам образования.

Для реализации этих функций в Фундаментальном ядре содержания общего образования фиксируются:

· основополагающие элементы научного знания методологического, системообразующего и мировоззренческого характера, предназначенные для обязательного изучения в общеобразовательной школе: ключевые теории, идеи, понятия, факты, методы, как универсального свойства, так и относящиеся к отдельным отраслям знания и культуры;

· универсальные учебные действия, на формирование которых направлен образовательный процесс. К ним относятся личностные универсальные учебные действия; регулятивные действия; познавательные действия; коммуникативные универсальные учебные действия. Определение Фундаментального ядра содержания общего образования — важная составная часть новой концепции стандартов общего образования, исходящей, в частности, из тезиса о необходимости разделения проблемы обобщенных требований к результатам образования и проблемы конкретного содержания общего среднего образования.

Первая проблема — общественно-политическая. Она связана с выявлением и фиксацией обобщенных современных запросов и ожиданий в сфере образования и требований к нему с точки зрения личности, семьи, общества, государства.

    Вторая проблема имеет научно-методический характер и соответственно должна решаться научным и педагогическим профессиональными сообществами.

Необходимость определения Фундаментального ядра общего образования вытекает из новых социальных запросов, отражающих трансформацию России из индустриального в постиндустриальное (информационное) общество, основанное на знаниях и высоком инновационном потенциале. Процессы глобализации, информатизации, ускорения внедрения новых научных открытий, быстрого обновления знаний и появления новых профессий выдвигают требования повышенной профессиональной мобильности и непрерывного образования. Новые социальные запросы определяют новые цели образования и стратегию его развития. Фундаментальное ядро содержания общего образования, в свою очередь, конкретизирует цели как результаты общекультурного, личностного и познавательного развития учащихся.

   Таким образом, Фундаментальное ядро содержания общего образования фактически нормирует и содержание учебных программ, и организацию учебной деятельности по отдельным учебным предметам, определяя элементы научной и функциональной грамотности, без освоения которых или без знакомства с которыми уровень общего образования, достигнутый выпускником российской школы начала XXI столетия, не может быть признан достаточным для полноценного продолжения образования и последующего личностного развития.

   Фундаментальное ядро как средство универсализации содержания общего образования позволяет реализовать важнейшие требования общества к образовательной системе:

· сохранение единства образовательного пространства, преемственности ступеней образовательной системы;

· обеспечение равенства и доступности образования при различных стартовых возможностях;

· достижение социальной консолидации и согласия в условиях роста социального, этнического, религиозного и культурного разнообразия нашего общества на основе формирования гражданской идентичности и общности всех граждан и народов России;

· формирование общего деятельностного базиса как системы универсальных учебных действий, определяющих способность личности учиться, познавать, сотрудничать в познаниии преобразовании окружающего мира.

   Методологическая основа Фундаментального ядра содержания общего образования — принципы фундаментальности и системности, традиционные для отечественной школы. В этом контексте принципиальным является расхождение взглядов: а) сторонников сохранения исторически сложившейся российской системы образования, ориентированной на фундаментальность знания (т. е. высокий научный уровень содержания общего образования); б) сторонников целесообразности перехода к принятой в ряде стран мира системе обучения, для которой характерен существенно более низкий уровень изложения основ наук по сравнению с уровнем российской школы.

   Все предшествующие разработки стандартов образования в качестве исходной методологической основы, определяющей объем содержания образования, использовали обязательный минимум содержания образования. В результате большинством педагогов понятия «стандарт образования» и «обязательный минимум» воспринимались как синонимы.

   Ключевое отличие нового образовательного стандарта от предшествующих разработок заключается в том, что суть его идеологии составляет переход от минимизационного подхода к конструированию образовательного пространства на основе принципа фундаментальности образования, что и фиксируется термином «Фундаментальное ядро содержания общего образования». Подобный переход принципиально изменяет не только организацию, но и суть образовательного процесса.

   В эпоху становления экономики знаний значение принципа фундаментальности образования не просто возрастает, а становится важнейшим фактором развития инновационных тех нологий, определяющих конкурентоспособность страны. Вместе с тем, реализуя данный принцип, необходимо решительно освободиться от устаревшего, второстепенного, педагогически неоправданного материала. Наряду с фундаментальным знанием в документе определены основные формы деятельности и соответствующие им классы задач, умение решать которые свидетельствует о функциональной грамотности.

Теоретическая основа Фундаментального ядра общего образования — ранее сформулированные в отечественной педагогике и психологии идеи:

· «ядра» и «оболочки» школьных курсов (А. И. Маркушевич);

· выделения «объема знаний» по предмету (А. Н. Колмогоров);

· культурологического подхода к формированию содержания образования (М. Н. Скаткин, И. Я. Лернер, В. В. Краевский);

· системно-деятельностного подхода (Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, Д. Б. Эльконин, П. Я. Гальперин, Л. В. Занков, В. В. Давыдов, А. Г. Асмолов, В. В. Рубцов).

В ходе реформы общего среднего образования, проводившейся в нашей стране в 60—70-х гг. XX столетия, для решения проблем, связанных с принципиальной новизной содержания по ряду предметов и перегрузкой учащихся, А. И. Маркушевич выдвинул идею выделения «ядра» школьного курса (т. е. наиболее важной его части) и его «оболочки», варьирующихся в зависимости от интересов и способностей ученика, типа школы и т. д. Эта идея лежит в основе вариативности образования. В полной мере применительно к содержанию образования она не была реализована: «ядро» содержания образования в явном виде не было выделено.

В это же время, предваряя разработку новой программы по математике, Комиссия по математическому образованию АН СССР под председательством академика А. Н. Колмогорова разработала краткий документ «Объем знаний по математике для восьмилетней школы». Он содержал описание ключевых фактов, понятий, идей, методов, теорий, которыми должен овладеть ученик по окончании восьмилетней школы. Распределение материала по классам, так же как и распределение учебного времени по темам, в этом документе не проводилось. После широкого обсуждения на основе этого документа были подготовлены подробные учебные программы. В начале 80-х гг. XX в. аналогичным образом была создана программа по математике, описывающая содержание образования на выходе из каждой ступени и оставляющая больше степени свободы авторским коллективам учебников. Согласно концепции культурологического подхода к формированию содержания образования (М. Н. Скаткин, И. Я. Лернер, В. В. Краевский), источник формирования содержания общего среднего образования — культура, т. е. наиболее значимые формы социокультурного опыта. В соответствии с этой концепцией формирование содер

жания общего среднего образования осуществляется в несколько этапов:

I этап (допредметный) — формирование общетеоретических представлений о составе и структуре содержания образования.

II этап (предметный) — определение состава учебных предметов, их конкретное наполнение и распределение по ступеням обучения.

III этап — создание учебных материалов.

IV этап — организация процесса обучения.

V этап — присвоение учениками нового содержания.

Создание Фундаментального ядра — важная часть допредметного этапа формирования содержания. Данную схему работы от ранее принятых существенно отличает то обстоятельство, что учебный план (распределение учебного времени и перечень предметов) не постулируется в самом начале, а предваряется большой аналитической работой. Структуру учебной деятельности учащихся, а также основные психологические условия и механизмы процесса усвоения на сегодняшний день наиболее полно описывает системно-деятельностный подход, базирующийся на теоретических положениях Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, Д. Б. Эльконина, П. Я. Гальперина, В. В. Давыдова, А. Г. Асмолова, В. В. Рубцова. Базовым положением служит тезис о том, что развитие личности в системе образования обеспечивается прежде всего формированием универсальных учебных действий (УУД), выступающих в качестве основы образовательного и воспитательного процесса. Концепция универсальных учебных действий также учитывает опыт компетентностного подхода, в частности его правомерный акцент на достижение учащимися способности эффективно использовать на практике полученные знания и навыки.

    Следование этой теории при формировании содержания общего образования предполагает, в частности, учет возрастных психологических особенностей учащихся, анализ видов ведущей деятельности (игровая, учебная, общение) и форм учебного сотрудничества, выделение универсальных учебных действий, порождающих компетенции, знания, умения и навыки. Концепция Фундаментального ядра синтезирует описанные идеи «ядра» и «оболочки», «объема знаний», выделения допредметного этапа, системно-деятельностного подхода.

    Разработка Фундаментального ядра осуществлялась с учетом таких рамочных ограничений, как:

1) краткость фиксации обобщенных контуров научного содержания образования;

2) отказ от деталей, сугубо методической природы и конкретных методических решений. Фундаментальное ядро определяет объем знаний, которыми должен овладеть выпускник школы, но не распределение предлагаемого содержания по конкретным предметам и ступеням обучения;

3) описание в лаконичной форме областей знаний, представленных в современной школе, но не конкретных предметов.

    Краткий формат Фундаментального ядра открывает возможность создать зону консенсуса для формирования ныне отсутствующего целостного взгляда на содержание школьного образования и на новой основе приступить к решению проблемы межпредметных связей, согласуя научное содержание различных областей знания на этапе предварительной разработки. Критерии отбора и включения материала в Фундаментальное ядро в силу его огромного разнообразия вряд ли могут быть формализованы. В данном случае более существенны критерии невключения: в Фундаментальное ядро не должен входить архаичный, малозначительный и чрезмерно детализированный материал. Не следует включать в него понятия и идеи, смысл которых не может быть достаточно популярно и полно раскрыт школьнику.

    Создание Фундаментального ядра — начальный этап разработки нового содержания. Последующие этапы — разработка концепций предметных областей, планируемые результаты обучения на выходе из ступеней обучения (начальная, основная и старшая школы), базисный учебный план и примерные программы предметов, учебно-методические комплексы нового поколения. При этом важное значение имеет широкое обсуждение содержания Фундаментального ядра в научном и педагогическом сообществах и организация экспериментальной работы по апробации и внедрению нового содержания.

Параллельно с разработкой нового содержания школьного образования должна вестись работа по соответствующему обновлению содержания педагогического образования.

Правительство Российской Федерации

Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования

«Национальный исследовательский университет

«Высшая школа экономики»

Факультет медиакоммуникаций

Департамент журналистики

ВЫПУСКНАЯ КВАЛИФИКАЦИОННАЯ РАБОТА

На тему

Факт и образ: жанровая специфика мультимедийных и телевизионных проектов на темы истории

Студентка группы № 446

Кудрявцева Екатерина Сергеевна

Научный руководитель

Профессор, кандидат филологических наук

Архангельский Александр Николаевич

Москва, 2013 г.

Оглавление

Тема работы: Эволюция семейно-брачных отношений и семейное право в нашей стране

Фамилия, имя участника: Тааль Дарья

Руководитель работы: Герасимова Ирина Евгеньевна

Обоснование выбора темы:

Я неслучайно выбрал именно эту тему. Общеизвестно, что благополучная семья – идеальная среда для воспитания подрастающего поколения и является залогом благополучия будущей жизни ребенка, но в современном обществе ценность семьи и брака резко упала. Это, по моему мнению является одной из причин демографического кризиса в нашей стране. Кроме того, возрастает количество разводов в нашей стране еще в первые годы брака, и, как следствие растет количество неполных семей. Что делать?

В работе сделана попытка ответить на этот вопрос.

Объект исследования: Семейно-брачные отношения и семейное право в нашей стране

Цель исследования: проследить эволюцию семейно-брачных отношений и семейного права в нашей стране (влияние семейных отношений на демографическую ситуацию в государстве)

Ведущая идея: Брак не должен быть ни результатом экономической необходимости, ни результатом родительского принуждения. Брак, в идеале, должен быть основан на любви.

План изложения

Введение. Семья как ячейка общества.

Эволюция семейного права (на примере России)

А) Семья во время язычества на Руси.

Б) Период подражания Византии (семейные отношения после христианизации Руси)

В) От «Стоглава» до «Домостроя»

Е) Брачное право в России в эпоху династии Романовых

Заключение. Брачное право на современном этапе развития общества. Общий обзор. 4. 4. Выводы по теме.

Выводы:

Брак не должен быть ни результатом экономической необходимости, сделки, ни результатом родительского принуждения. Брак в идеале должен быть основан на любви. А если вспомнить, что главная функция семьи – репродуктивная, т.е. рождение детей, продолжение человеческого рода, то напрашивается вывод: от того, как семья выполняет эту функцию, зависит рост народонаселения; но не менее важно, каким будет будущее этого «народонаселения» — детей (как в семье, так и в государстве). Поэтому необходимо, на мой взгляд, вернуться к традициям, когда роль семьи и женщины-матери в этой семье была в обществе столь высока, но при этом, видимо, необходимо создать в государстве такие условия, чтобы женщина могла сочетать и радость материнства, и карьерный рост. Но этой проблеме может быть посвящена отдельная работа.

Информационные источники:

Конституция РФ. М., 2004

«Философский словарь» под редакцией И.Т. Фролова. Политиздат, 1985

Энциклопедия «Народы и религии мира». «Лениздат», 1985

В.Ильин, А.Машенцев «Философия в схемах и комментариях». Издательство «Питер»,2006

Н.М Карамзин «Предания веков».Издательство «Правда».М., 1992

Курганов И. А. «Женщины и коммунизм». М., 1972

«Домострой». «Лениздат»,1984

Православная страничка. (www.moepravoslavie.narod.ru)

5. 
   Состав производственных факторов. Взаимосвязь элементов и факторов.
   

Характер и особенности объектов производства определяют содержание элементов и состав производственных факторов организаций.

В организации как системе различают следующие элементы:

• 
  функциональные области деятельности организации;
  

• 
  производственные факторы;
  

• 
  элементы производства.
  

Функциональные области деятельности организации – это основные виды деятельности, объединенные специфической целью и однородностью взаимосвязанных задач, выполнение которых необходимо для достижения всей организацией поставленных целей.

Функциональные области являются объектами менеджмента в организациях и определяют их структуру управления.

Типичные функциональные области: сбыт (маркетинг), производство, финансы, персонал, НИОКР (инновации).

Производственные факторы – это ресурсы, используемые в производстве экономических благ, т.е. средств удовлетворения человеческих потребностей.

Элементы производства – это все материально-вещественные составляющие ресурсов (входы): предметы труда, средства производства и живой труд.

Вещество природы, вещь или комплекс вещей, на которые человек воздействует в процессе труда при помощи средств труда с целью приспособления их для удовлетворения личных и производственных потребностей.

Предмет труда в конечной форме выступает в виде готовой продукции или услуги; на промежуточных стадиях производственного процесса это сырье, материалы, отдельные детали или сборочные единицы изделия.

Материальные средства, при помощи которых человек воздействует на предметы труда.

Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. Антология. / Пер. с англ., нем., фр. Сост. и общ. ред. А. Н. Красникова. – М.: Канон+, 1998. – 432 с. – (История философии в памятниках)

ЭЛЕМЕНТАРНЫЕ ФОРМЫ РЕЛИГИОЗНОЙ ЖИЗНИ

Тотемическая система в Австралии

ВВЕДЕНИЕ

Объект исследования.

Социология религии и теория познания

В этой книге мы ставим перед собой цель исследовать наиболее простую и неразвитую первобытную религию из всех религий, известных в настоящее время, проанализировать ее и попытаться ее объяснить. Мы говорим о религиозной системе, что ей в наибольшей степени присущи черты первобытности, из всех религий, доступных нашему наблюдению, если она соответствует двум условиям. Во-первых, необходимо, чтобы общества, в которых она встречается, не имели себе равных по простоте организации¹. Во-вторых, необходимо, чтобы ее можно было объяснить, не прибегая к какому бы то ни было элементу, заимствованному из предшествующей религии.

Мы постараемся описать устройство этой системы настолько точно и достоверно, насколько это мог бы сделать этнограф или историк. Но наша задача этим не ограничивается. У социологии иные задачи, нежели у истории или этнографии. Она стремится исследовать отжившие формы циви­лизации не только с целью познать и реконструировать их. Как и у всякой позитивной науки ее пред­мет прежде всего состоит в объяснении реальности современной, близкой к нам и, следовательно, способной повлиять на наши идеи и поступки. Эта реальность – человек, главным образом, человек сегодняшнего дня, так как нет для нас ничего более интересного. Стало быть, весьма архаичную религию, о которой пойдет речь, мы исследуем не просто ради чистого удо-

[175]

вольствия от рассказа о ее особенностях и странностях. Если мы выбрали ее в качестве объекта исследования, потому, что в нашем представлении она больше, чем любая другая, способна прояс­нить религиозную природу человека, иначе говоря, раскрыть нам существенный постоянный аспект человеческой природы.

Но такой подход нередко вызывает резкие возражения. Находят странным, что для того, чтобы познать современное человечество надо отвернуться от него и перенестись к началу истории. Такой подход представляется особенно парадоксальным в занимающем нас вопросе. В самом деле, считается, что ценность и достоинство различных религий не одинаковы; обычно говорят, что не все они заключают в себе одинаковую долю истины. Отсюда представление о том, что невозможно сравнивать наивысшие формы религиозного мышления с низшими, не низводя при этом первые до уровня вторых. Допустить, что грубые культы австралийских племен могут помочь нам понять, на­пример, христианство, не значит ли тем самым предположить, что последнее коренится в том же сознании; иначе говоря, что оно содержит те же суеверия и базируется на тех же заблуждениях? Вот каким образом теоретическое значение, приписываемое иногда первобытным религиям, могло истол­ковываться как признак систематизированной иррелигиозности, которая, предрешая результаты исследования, заранее порочит их.

У нас нет надобности выяснять здесь, существовали ли в действительности ученые, заслужившие этот упрек и сделавшие из истории и этнографии религии орудие войны против нее. Во всяком случае, точка зрения социолога не может быть таковой. В действительности основной постулат социологии состоит в том, что созданный человеком институт не может базироваться на за­блуж­дении и обмане: иначе он не смог бы существовать достаточно долго. Если бы он не основы­вался на природе вещей, он встретил бы в вещах сопротивление, которое не смог бы прео­долеть. Стало быть, мы приступаем к изучению первобытных религий, будучи уверены в том, что они уко­ре­нены в реальности и выражают ее. Мы увидим постоянное применение этого принципа в дальнейшем, в ходе анализа и обсуждения, и как раз в его

[176]

непризнании мы упрекаем школы, с которыми расходимся. Несомненно, если ограничиваться только буквой религиозных формул, эти верования и действия кажутся иногда странными, и возникает соблазн объяснить их чем-то вроде глубинной аберрации. Но под символом надо суметь обнаружить представляемую им реальность, которая и придает ему его истинное значение. Самые варварские или диковинные обряды, самые странные мифы выражают какую-то человеческую потребность, какой-то аспект жизни, либо индивидуальной, либо социальной. Причины, которыми обосновывает их сам верующий, возможно, а чаще всего и действительно, ошибочны. Но истинные причины тем не менее существуют, и дело науки – раскрыть их.

Таким образом, в сущности, нет религий, которые были бы ложными. Все они по-своему истинны: все они, хотя и по-разному, соответствует данным условиям человеческого существования. Вероятно, можно расположить их в иерархическом порядке. Одни могут считаться выше других в том смысле, что приводят в действие более высокие мыслительные функции, богаче идеями и чувствами, включают в себя больше понятий и меньше ощущений и образов, отличаются более изо­щ­ренным характером систематизации. Но как бы сложны и идеалистичны ни были в действительности соответствующие религии, этого недостаточно, чтобы поместить их в особые виды. Все они в равной мере являются религиями, так же как все живые существа равным образом относятся к живым, начиная от низших пластид и кончая человеком. Стало быть, мы обращаемся к первобытным религиям не с тайным намерением умалить значение религии в целом, так как эти религии достойны не меньшего уважения, чем другие. Они отвечают тем же самым нуждам, играют ту же самую роль, зависят от тех же самых причин. Они могут поэтому так же хорошо послужить выявлению сущности религиозной жизни и, следовательно, решению проблемы, которую мы хотим рассмотреть.

Но почему эти религии надо наделять чем-то вроде прерогативы? Почему именно их надо предпочесть всем другим в качестве объекта нашего исследования? Все это исключительно по причинам, связанным с методом.

[177]

Прежде всего, мы можем прийти к пониманию новейших религий, только прослеживая тот исторический путь, которым они постепенно сформировались. В действительности история состав­ляет единственный метод объяснительного анализа, который можно к ним применить. Только она по­зво­ляет нам разложить институт на его составные элементы, поскольку она показывает нам их рождающимися во времени друг за другом. С другой стороны, помещая каждый из них в совокуп­ность обстоятельств, в которых он возник, она дает нам в руки единственный возможный метод опре­де­ле­ния породивших его причин. Поэтому всякий раз, когда предпринимается попытка объяс­нить какое-нибудь человеческое явление, взятое в определенный момент времени – будь то религи­оз­ное верование, нравственное правило, правовое предписание, художественная техника, экономи­ческий порядок – надо начать с восхождения к его наиболее простой, первобытной форме, поста­раться понять его особенности, характерные для этого периода его существования, затем показать, как оно постепенно развилось и усложнилось, как оно стало тем, что оно есть в рассматриваемый мо­мент. Отсюда легко представить себе, насколько важно для этого ряда последовательных объяснений определить отправной пункт, от которого они отталкиваются. Соглас­но картезианскому принципу, в цепи научных истин первое звено играет решающую роль. Речь, конечно, не идет о том, чтобы поло­жить в основу науки о религиях представление, разработанное в картезианском духе, т. е. логическое понятие, чистую возможность, сконструиро­ванную исключи­тельно силой ума. Нам необходимо обна­ру­жить конкретную реальность, раскрыть которую нам может только историческое и этнографи­ческое наблюдение. Но, хотя к этой основной концепции следует идти иными путями, тем не менее, она призвана оказать значительное влияние на весь ряд утверждений, выдвигаемых наукой. Биологи­ческая эволюция стала пониматься совершенно иначе, начиная с того момента, когда узнали, что сущест­вуют одноклеточные существа. Подобно этому и совокупность религиозных фактов объяс­няется по-разному, в зависимости от того, помещают ли в начало эволюции натуризм, анимизм или какую-либо другую религиозную форму. Даже

[178]

наиболее узко специализированные ученые, если они не намерены ограничиваться просто демонстрацией эрудиций, если они хотят попытаться понять анализируемые факты, обязаны выбрать ту или иную из этих гипотез и руководствоваться ею. Хотят они того или нет, вопросы, которыми они задаются, неизбежно принимают следующую форму: как здесь или там натуризм или анимизм были детерминированы таким образом, что приняли такой-то облик, развились или деградировали в той или иной форме? Поскольку, стало быть, неизбежно надо занять какую-то позицию в этой исход­ной проблеме и поскольку предлагаемое ее решение призвано повлиять на науку в целом, следует вплотную и прямо приступить к ее рассмотрению. Именно это мы и намереваемся сделать.

Кроме того, даже помимо этих косвенных следствий, изучение первобытных религий само по себе представляет непосредственный, первостепенной важности интерес.

В самом деле, если полезно знать, в чем состоит та или иная отдельная религия, то еще важ­нее исследовать, что есть религия вообще. Проблема эта вызывала любопытство философов во все вре­ме­на, и не без основания, так как она интересует все человечество. К сожалению, метод, обычно приме­няемый ими для ее решения,– сугубо диалектический: они ограничиваются лишь анализом идеи, формируемой ими по поводу религии, иллюстрируя результаты этого мыслительного анализа примерами, взятыми из религий, наилучшим образом реализующих их идеал. Но если от этого метода и следует отказаться, то проблема целиком остается, и большая заслуга философии состоит в том, что она не была забыта из-за пренебрежительного отношения эрудитов. А подойти к ней можно и други­ми путями. Поскольку все религии сопоставимы, поскольку все они составляют виды одного и того же рода, постольку неизбежно существуют основные, общие для них всех элементы, под ними мы подразумеваем не просто внешние и видимые черты, всем им в равной мере присущие и позволяю­щие в самом начале исследования дать им предварительное определение. Обнаружить эти явные знаки относительно легко, так как наблюдение, необходимое для этого, не

[179]

должно идти дальше поверхностной стороны вещей. Но эти внешние сходства предполагают существование других, глубинных. В основе всех систем верований и всех культов с необходимостью должно существовать некоторое число основных представлений и ритуальных установок, которые, несмотря на все возможное разнообразие принимаемых ими форм, везде имеют одно и то же объек­тив­ное значение и выполняют одинаковые функции. Это постоянные элементы, образующие в рели­гии то, что есть в ней вечного и человеческого; они составляют объективное содержание идеи, кото­рую выражают, когда говорят о религии вообще. Как же можно прийти к их постижению?

Это возможно отнюдь не путем наблюдения сложных религий, возникающих в ходе истории. Каждая из них сформировалась из столь разнообразных элементов, что очень трудно отличить в них вто­рич­ное от главного, существенное от преходящего. Возьмем религии Египта, Индии или класси­ческой древности! Это запутанное переплетение многочисленных культов, меняющихся в зависи­мос­ти от местности, храмов, поколений, династий, вторжений и т. д. Народные суеверия смешаны в них с самы­ми рафинированными догмами. Ни религиозное мышление, ни деятельность не распределены здесь равномерно в массе верующих; разными людьми, кругами, в различных обстоятельствах веро­ва­ния, как и обряды, воспринимаются по-разному. В одном случае это жрецы, в другом – монахи, в третьем – миряне; встречаются мистики и рационалисты, теологи и пророки и т.д. В этих условиях трудно уловить то общее, что присуще всем. Можно найти полезное средство изучить через ту или иную из этих систем какой-то отдельный факт, который получил в ней особое развитие, например, жертво­прино­шение или пророчества, монашество или таинства. Но как обнаружить общее основание рели­гиоз­ной жизни под скрывающими его пышно разросшимися зарослями? Как за теологическими столкновениями, изменчивостью ритуалов, множественностью группировок, разнообразием индиви­дов выявить фундаментальные состояния, характерные для религиозного сознания вообще?

Совершенно иначе обстоит дело в низших обществах.

[180]

Незначительное развитие индивидуальностей, меньшие размеры группы, однородность внеш­них условий – все способствует сведению различий и изменчивости к минимуму. Группа постоянно создает интеллектуальное и моральное единообразие, которое в более развитых обществах мы нахо­дим лишь в редких случаях. Все одинаково присуще всем. Движения стереотипизированы: все вы­пол­няют одни и те же в одинаковых обстоятельствах, и этот конформизм поведения лишь выражает конформизм мышления. Поскольку все сознания втянуты в один и тот же круговорот, индиви­дуаль­ный тип почти полностью смешивается с родовым. В то же время все не только единообразно, но и прос­то. Ничто так не примитивно, как эти мифы, состоящие из одной-единственной, бесконечно повто­ря­емой темы, чем эти обряды, состоящие из небольшого числа беспрерывно возобновляемых жестов. Воображение народа или духовенства еще не располагало ни временем, ни средствами, чтобы рафинировать и преобразовать исходный материал религиозных идей и действий. Последний поэтому оказывается открытым и доступным наблюдению, которому требуется лишь малейшее усилие, чтобы его обнаружить. Преходящее, второстепенное, избыточное еще не стало скрывать главное². Все сведено к необходимому, к тому, без чего религия не может существовать. Но необхо­димое – это также и существенное, т. е. то, что нам важно прежде всего познать.

Таким образом, первобытные цивилизации составляют для нас факты исключительного значения, потому что факты эти – просты. Вот почему среди всех категорий фактов наблюдения этнографов часто были настоящими откровениями, обновившими изучение институтов, созданных человеком. Например, до середины ХIХ в. все были убеждены, что отец является главным элементом семьи; даже представить себе не могли, что возможно

[181]

существование семейной организации, где отцовская, власть не составляет ее основу. Открытие Бахофена разрушило эту старую концепцию. До совсем недавнего времени считалось очевидным, что моральные и юридические отношения, образующие родство, составляют лишь иной аспект физио­логи­ческих отношений, вытекающих из общности потомства; Бахофен и его последователи, Мак-Леннан, Морган и многие другие находились еще под влиянием этого предрассудка. С тех пор, как мы узнали природу первобытного клана, мы, напротив, знаем, что родство не может опреде­ляться единокровием.

Возвращаясь к религиям, отметим, что рассмотрение только наиболее близких к нам религи­озных форм в течение длительного времени заставляло считать понятие бога характерным для всего религиозного. Однако религия, которую мы далее исследуем, в значительной мере далека от всякой идеи божества. Силы, к которым обращены в ней обряды, весьма отличны от сил, занимающих первостепенное место в наших современных религиях, и тем не менее они помогут нам лучше понять последние. Нет, стало быть, ничего несправедливее, чем пренебрежение, с которым многие историки относятся к трудам этнографов. Несомненно, что этнография очень часто вызывала в различных отраслях социологии наиболее плодотворные, революционные изменения. Впрочем, именно по такой же причине открытие одноклеточных существ, о котором мы только что говорили, перестроило бытовавшее представление о жизни. Поскольку у этих простейших существ жизнь сведена к ее основным чертам, последние могут легче распознаваться.

Но первобытные религии не только позволяют выявить конститутивные элементы религии, они обладают также тем большим преимуществом, что облегчают их объяснение. Поскольку факты в них проще, связи между фактами в них также проступают более явственно. Причины, которыми люди объясняют себе свои действия, еще не были разработаны и искажены изощренной рефлексией; они ближе, интимнее связаны с теми движущими силами, которые реально определили эти действия. Чтобы лучше понять бред и иметь возможность применить к нему наиболее подходящее лечение, врачу надо узнать, какова была его исходная точка. А это собы-

[182]

тие тем легче распознать, чем в более ранний период можно бред наблюдать. И наоборот, чем больше времени оставляется для развития болезни, тем дальше он ускользает от наблюдения. Дело в том, что попутно вторгаются всякого рода истолкования, стремящиеся оттеснить исходное состояние в сферу бессознательного и заменить его другими состояниями, сквозь которые иногда трудно обнаружить первоначальное. Между систематизированным бредом и породившими его первыми впечатлениями дистанция часто велика. Так же обстоит дело и с религиозным мышлением. По мере того, как оно прогрессирует в истории, вызвавшие его к жизни причины, по-прежнему сохраняя свое действие, заметны уже только сквозь обширную систему искажающих их истолкований. Народные мифологии и изощренные теологии сделали свое дело: они напластовали на чувства изначальные весьма различ­ные чувства, хотя и связанные с первыми (развитой формой которых они являются), но все же очень меша­ющие проявлению их истинной природы. Психологическая дистанция между причиной и след­ствием, между причиной внешней и причиной реально действующей, стала более значительной и труд­ной для познающего ума. Продолжение этой работы будет иллюстрацией и проверкой этого мето­до­ло­гического замечания. Мы увидим далее, как в первобытных религиях религиозный факт еще несет на себе видимый отпечаток своего происхождения; нам было бы гораздо труднее понять его путем рассмотрения лишь более развитых религий.

Таким образом, предпринимаемое нами исследование представляет собой подход к решению старой, но рассматриваемой в новых условиях, проблемы происхождения религий. Правда, если под происхождением понимать абсолютное первоначало, то постановка вопроса будет совершенно ненаучна, и ее следует решительно отвергнуть. Не существует четкого мгновения, когда начала существовать религия, и речь не идет об обнаружении хитроумного способа, позволяющего мысленно перенестись в него. Как и всякий созданный человеком институт, религия не начинается нигде. Поэтому все умозрительные построения такого рода справедливо дискредитированы; они могут заключаться лишь в субъективных и произвольных конструкциях, не поддающихся

[183]

никакой проверке. Мы ставим перед собой совсем иную задачу. Мы хотели бы найти средство выявления постоянно действующих причин, от которых зависят наиболее существенные формы религиозного мышления и религиозной практики. А эти причины, по только что изложенным соображениям, наблюдать тем легче, чем менее сложны общества, в которых они наблюдаются. Вот почему мы стремимся приблизиться к истокам³. Это не значит, что мы приписываем низшим религиям особые добродетели. Наоборот, они рудиментарны и грубы; стало быть, речь не может идти о том, чтобы делать из них нечто вроде образцов, которые последующим религиям оставалось лишь воспроизводить. Но даже сама их грубость делает их поучительными, так как в них таким образом осуществляются удобные эксперименты, в которых легче обнаружить факты и их отношения. Физик, для того, чтобы открыть законы изучаемых им явлений, стремится упростить последние, освободить их от второстепенных характеристик. Что касается институтов, то природа стихийно производит такого же рода упрощения в начале истории. Мы хотим лишь воспользоваться ими. И, вероятно, этим методом мы сможем постичь весьма элементарные факты. Когда же мы объясним их в той мере, в какой нам это удастся, всякого рода новшества, возникшие в ходе дальнейшей эволюции, уже не будут объясняться подобным образом. Не думая отрицать важность проблем, связанных с этими новшествами, мы полагаем, что они будут исследованы в свое время, и что приступить к их изучению уместно только после тех проблем, исследование которых мы сейчас предпримем.

II

Но наше исследование может заинтересовать не только науку о религиях. В действительности у всякой рели-

[184]

гии имеется такая сторона, которою она выходит за пределы собственно религиозных идей; тем самым изучение религиозных явлений дает нам возможность нового подхода к проблемам, которые до сих пор обсуждались только среди философов.

Давно известно, что первые системы представлений, созданных человеком о мире и о самом себе, имеют религиозное происхождение. Нет такой религии, которая, будучи умозрением относи­тельно божественного, не была бы в то же время космологией. Философия и науки родились из религии потому, что религия вначале заменяла науки и философию. Менее заметно, однако, было то, что она не ограничилась обогащением человеческого ума известным числом идей, а внесла вклад в форми­ро­вание самого этого ума. Люди в значительной мере обязаны ей не только содержанием своих познаний, но также и формой, в которую эти познания отлиты.

В основе наших суждений существует некоторое число важнейших понятий, господ­ствую­щих над всей нашей интеллектуальной жизнью. Это те понятия, которые философы, начиная с Арис­то­теля, называют категориями разума: понятия времени, пространства⁴, рода, числа, причины, субстан­ции, личности и т. д. Они соответствуют наиболее универсальным свойствам вещей. Они представляют собой как бы прочные рамки, охватывающие мышление. Последнее не может освобо­диться от них, не подвергнувшись разрушению, ибо невозможно представить себе, чтобы мы могли мыслить объекты, которые не находились бы во времени или в пространстве, которые бы не были исчис­лимыми и т. д. Другие понятия носят подвижный и случайный характер, мы допускаем, что человек, общество, эпоха могут быть их лишены; эти же понятия представляются нам почти неотделимыми от нормального функционирования ума. Они являются как бы каркасом умственной деятельности. Но когда мы методично анализируем первобытные религиозные верования, мы, естественно, встречаем на своем пути главные

[185]

из этих категорий. Они родились в религии и из религий они – продукт религиозного мышления. Данное утверждение нам предстоит многократно высказывать в ходе нашей работы.

Это замечание существенно само по себе, но вот что придает ему его подлинное значение.

Общий вывод этой книги состоит в том, что религия – явление главным образом социальное. Религиозные представления – это коллективные представления, выражающие коллективные реаль­ности; обряды – это способы действия, возникающие только в собравшихся вместе группах и при­зван­ные возбуждать, поддерживать или восстанавливать определенные ментальные состояния этих групп. Но в таком случае, если категории имеют религиозное происхождение, они должны составлять часть общей сущности, свойственной всем религиозным фактам; они также должны быть социаль­ными явлениями, продуктами коллективного мышления. По крайней мере (ибо в нынешнем состоянии наших познаний в этих предметах следует остерегаться любых радикальных и односторонних утверждений), правомерно предположить, что они изобилуют социальными элементами.

Впрочем, уже в настоящее время это можно увидеть в некоторых из указанных категорий. Попытайтесь, например, представить себе, чем было бы понятие времени без тех способов, которыми мы делим, измеряем, выражаем с помощью объективных знаков, времени, которое бы не было чере­дой лет, месяцев, недель, дней, часов! Это было бы нечто почти немыслимое. Мы можем восприни­мать время только при условии различения в нем разных моментов. Но каково происхождение этой дифференциации? Несомненно, состояния сознания, которые мы уже испытали, могут воспро­изво­диться в нас, в том самом порядке, в каком они первоначально развились; таким образом частицы нашего прошлого вновь обнаруживают для нас свое присутствие, в то же время спонтанно отличаясь от настоящего. Но как бы важно ни было это отличие для нашего частного опыта, его далеко недос­та­точно для того, чтобы создать понятие или категорию времени. Последняя состоит не просто в час­тич­ном или целостном воспоминании о нашей прошедшей жизни. Это абстрактная и безличная рамка, которая охватывает не

[186]

только наше индивидуальное существование, но существование человечества. Это как бы беско­нечная доска, на которой перед умственным взором выставлено все время, и все возможные события могут быть расположены в соответствии с определенными, четкими ориентирами. Это не мое время организовано подобным образом, а то время, которое мыслится объективно всеми людьми одной и той же цивилизации. Одного этого уже достаточно, чтобы предположить, что подобная организация должна быть коллективной. И действительно, наблюдение показывает, что эти необходимые ориен­тиры, в соответствии с которыми любые вещи классифицируются во времени, взяты из социальной жизни. Деления на дни, недели, месяцы, годы и т. д. соответствуют периодичности обрядов, празд­ников, общественных церемоний⁵. Календарь выражает ритм коллективной деятельности, и в то же время его функция состоит в том, чтобы обеспечивать ее упорядоченный характер⁶.

Так же обстоит дело и с пространством. Как доказал Амелен⁷, пространство – это не та рас­плыв­чатая и неопределенная среда, которую изобразил Кант: будучи абсолютно и чисто однородным, оно бы ничему не служило и не давало бы никакой зацепки для мышления. Пространственное пред­став­ление состоит главным образом в первоначальной координации между данными чувственного опы­та. Но эта координация была бы невозможна, если бы части пространства были качественно равны друг

[187]

другу, если бы они реально были взаимозаменяемы. Чтобы иметь возможность располагать вещи в пространстве нужно иметь возможность размещать их по-разному: помещать одни справа, другие слева, эти вверху, те внизу, на севере или на юге, на востоке или на западе и т. д., и т. д., точно так же, как для того, чтобы расположить состояния сознания во времени, нужно иметь возможность локали­зо­вать их в определенных датах. Все это означает, что пространство не было бы самим собой, если бы, точно так же как и время, оно не было разделено и дифференцировано. Но откуда у него берутся эти существенные для него деления? Само по себе оно не имеет ни правой стороны, ни левой, ни вер­ха, ни низа, ни севера, ни юга и т. д. Все эти различия очевидно происходят оттого, что простран­ствен­­ным сферам были приписаны различные эмоциональные ценности. А поскольку все – люди одной и той же цивилизации представляют себе пространство одинаковым образом, нужно, очевидно, чтобы эти эмоциональные ценности и зависящие от них различия также были общими для них, что почти с необходимостью предполагает их социальное происхождение⁸.

Встречаются, впрочем, случаи, когда этот социальный характер становится совершенно яв­ным. В Австралии и в Северной Америке существуют общества, в которых пространство восприни­мается в форме огромного круга, потому что само поселение имеет кругообразную форму⁹, а про­стран­ственный круг разделен точно так, как круг племенной и по образу последнего. Имеется столько различ­ных областей пространства, сколько кланов в племени, и именно место, занимаемое кланами внутри поселения, определяет ориентацию областей. Каждая область определяется тотемом клана, к кото­рому она приписана. У зуньи, например, пуэбло включает в себя семь кварта-

[188]

лов; каждый из этих кварталов составляет группу кланов, которые обладали единством: по всей вероят­ности, первоначально это был единый клан, который впоследствии разделился. Пространство же состоит также из семи областей, и каждый из этих семи кварталов мира находится в тесных взаимо­отношениях с неким кварталом пуэбло, т. е. с группой кланов¹⁰. «Таким образом,– говорит Кэшинг,– одно подразделение считается связанным с севером; другое представляет запад, третье – юг и т. д.»¹¹. Каждый квартал пуэбло имеет свой характерный цвет, который его символизирует; каждая пространственная область имеет свой, точно совпадающий с цветом соответствующего квартала. В хо­де исторического развития число основных кланов изменялось; число областей пространства изме­ня­лось точно так же. Таким образом, социальная организация была образцом пространственной орга­ни­зации, которая является как бы калькой с первой. Нет таких различий, вплоть до различения правой и левой сторон, которые, отнюдь не будучи заложены в природе человека вообще, не были бы весьма вероятным образом продуктом религиозных, стало быть, коллективных представлений¹².

Далее можно будет найти аналогичные доказательства, относящиеся к понятиям рода, силы, личности, действенности. Можно даже задаться вопросом, не зависит ли также понятие противоречия от социальных условий. Думать так заставляет то, что влияние, которое оно оказывало на мышление, варьировалось в зависимости от эпохи и общества. Принцип тождества господствует теперь в научном мышлении, но существуют обширные системы представлений, игравшие в истории идей значи­тельную роль, где он часто не признается: это мифологии, от самых грубых до наиболее утон­чен­ных¹³. В них

[189]

постоянно речь идет о существах, которые обладают одновременно самыми противоречивыми свой­ст­вами; они являются одновременно едиными и множественными материальными и духовными, они могут делиться бесконечно, ничего не теряя из того, что их составляет; в мифологии аксиомой явля­ется то, что часть равна целому. Эти изменения, которые испытало в истории правило, управляющее, по-ви­ди­мому, нашей теперешней логикой, доказывают, что отнюдь не будучи навечно записано в ум­ствен­ной конституции человека, оно зависит, по крайней мере, частично, от исторических, следова­тельно, социальных факторов. Мы не знаем точно, каковы они; но мы можем предположить, что они существуют¹⁴.

Если эту гипотезу признать, проблема познания предстанет в совершенно новом свете.

До сих пор существовали только две доктрины. Для одних категории не могут выводиться из опыта: они логически предшествуют ему и его обусловливают. Их представляют себе как простые, несво­димые данные, имманентно присущие человеческому уму благодаря его врожденной консти­туции. Вот почему о них говорят, что они существуют а priori. Для других, наоборот, они строятся, создаются из кусков и лоскутков, и создателем этой постройки является индивид¹⁵.

[190]

Но и то и другое решения вызывают серьезные затруднения.

Принять утверждение эмпиризма? В таком случае нужно изъять у категорий все их характерные свойства. В самом деле, они отличаются от всех других знаний своей универсальностью и необходимостью. Они представляют собой самые общие понятия из всех существующих, поскольку применимы ко всей реальности и, точно так же, как они не привязаны ни к какому отдельному объекту, они независимы от любого индивидуального субъекта; они представляют собой общее место, где встречаются все умы. Более того, они здесь встречаются с необходимостью, ибо разум, который есть не что иное, как совокупность основных категорий, наделен властью, от влияния которой мы не можем уклониться по своей воле. Когда мы пытаемся восстать против нее, освобо­диться от некоторых из этих главных понятий, мы сталкиваемся с энергичным сопротивлением. Они, стало быть, не только не зависят от нас, но навязываются нам. А эмпирическим данным присущи диаметрально противоположные признаки. Ощущение, образ всегда относятся к определенному объек­ту или к совокупности объектов определенного рода, выражая мгновенное состояние отдель­ного сознания; они преимущественно индивидуальны и субъективны. Поэтому мы можем относи­тель­но свободно распоряжаться происходящими от них представлениями. Разумеется, если речь идет о теперешних наших ощущениях, то они навязываются нам фактически. Но де-юре мы остаемся их хо­зя­евами и вольны воспринимать их не такими, каковы они на самом деле, представлять их себе разворачивающимися не в том порядке, в каком они возникли. Перед ними ничто нас не связывает до тех пор, пока не вторгаются соображения другого рода. Таковы, стало быть, две категории знаний, находящиеся как бы на двух противоположных полюсах ума. В этих условиях сводить разум к опыту значит заставить его исчезнуть, ибо это значит свести характерные для него универсальность и необходимость к каким-то чистым кажимостям, к иллюзиям, которые могут быть практически удобными, но не соответствующими ничему в вещах. Это, следовательно, означает отрицание всякой объективной реальности за логической дея-

[191]

тельностью, которую категории призваны регулировать и организовывать. Классический эмпиризм в итоге приходит к иррационализму; возможно даже, что именно последним словом уместно было бы обозначать его.

Априористы, вопреки смыслу, обычно приписываемому ярлыкам, более уважительно отно­сятся к фактам. Поскольку они не допускают в качестве очевидной истины, что категории созданы из тех же элементов, что и наши чувственные представления, они не обязаны их систематически обед­нять, лишать их всякого реального содержания, сводить их к каким-то словесным искусствен­ным построениям. Напротив, они оставляют им все их специфические признаки. Априористы – рацио­налисты; они считают, что миру присущ логический аспект, который выражает главным обра­зом разум. Для этого им нужно приписывать уму известную способность превосходить опыт, при­бав­лять нечто к тому, что ему дано непосредственно, но этой своеобразной способности они не дают ни объяснения, ни обоснования. Ограничиться утверждением, что она внутренне присуща природе человеческого ума, не значит объяснить ее. Надо было бы еще показать, откуда у нас берется эта уди­ви­тельная прерогатива и как можем мы видеть в вещах отношения, которых само по себе рас­смот­рение вещей нам не может обнаружить. Сказать, что сам опыт возможен лишь при этом усло­вии, значит, может быть, передвинуть проблему, но не решить ее. Ибо речь идет как раз о том, чтобы узнать, откуда проистекает тот факт, что опыт не самодостаточен, но предполагает существующие вне его и до него условия, и как происходит, что эти условия реализуются, когда следует и как следует. Чтобы ответить на эти вопросы, иногда придумывали существующий над индиви­дуаль­ными разумами разум высший и совершенный, из которого первые проистекают и из которого они чер­пают путем некоей мистической сопричастности свою чудесную способность; это божественный разум. Но данная гипотеза имеет, по крайней мере, один серьезный недостаток: ее невозможно под­вер­гнуть никакой экспериментальной проверке; стало быть, она не удовлетворяет условиям, требуе­мым от научной гипотезы. Кроме того, категории человеческого мышления никогда не фиксируются в четко определенной форме; они постоянно созда-

[192]

ются, разрушаются, воссоздаются, они изменяются в зависимости от места и времени. Божественный разум, напротив, незыблем. Как же эта незыблемость могла бы объяснить отмеченную непрерывную изменчивость?

Таковы две концепции, сталкивающиеся между собой в течение столетий. И если спор затя­нул­ся до бесконечности, то потому, что аргументы, которыми обмениваются, равноценны. Если разум – это лишь форма индивидуального опыта, то разума больше нет. С другой стороны, если приз­нать за ним приписываемое ему могущество, но без его объяснения, то его, по-видимому, помещают вне природы и науки. Перед лицом этих противостоящих друг другу возражений ум останавливается в нерешительности. Но если допустить социальное происхождение категорий, становится возможной новая позиция, позволяющая, как мы думаем, избежать этих противоположных трудностей.

Основное положение априоризма состоит в том, что знание образовано из двух видов несводимых друг к другу элементов и как бы из двух разных и наложенных друг на друга слоев¹⁶. Наша гипотеза целиком подтверждает этот принцип. В самом деле, знания, называемые эмпири­чес­кими, единственные, которыми всегда пользовались теоретики эмпиризма для построения разума – это те знания, которые порождает в наших умах прямое воздействие объектов. Стало быть, психичес­кой природой индивида целиком объясняются индивидуальные состояния¹⁷. Если же, наоборот, как мы считаем, категории – это представления главным образом коллективные, то они выражают преж­де всего состояния группы: они зависят от способа, которым она построена и организована, от ее морфо­логии, ее религиозных, нравствен-

[193]

ных, экономических институтов и т. д. Стало быть, между этими двумя видами представлений существует вся та дистанция, которая отделяет индивидуальное от социального, и невозможно выво­дить вторые из первых так же, как невозможно выводить общество из индивида, целое из части, сложное из простого¹⁸. Общество – это реальность sui generis¹⁹; оно обладает своими собственными характерными чертами, которые не обнаруживаются или не обнаруживаются в той же форме, в остальной части Вселенной. Стало быть, выражающие его представления имеют совершенно иное содержание, нежели представления чисто индивидуальные, и можно быть заранее уверенными, что первые прибавляют нечто ко вторым.

Сам способ, которым образуются те и другие, в конце концов их дифференцирует. Коллек­тив­ные представления – продукт огромной кооперации, развивавшейся не только в пространстве, но и во вре­ме­ни; чтобы их создать, бесчисленное множество разнообразных умов соединяли, смешивали, комби­нировали свои идеи и чувства; длинные ряды поколений аккумулировали в них свои знания и опыт. Таким образом весьма своеобразная интеллектуальность, бесконечно более богатая и сложная, чем интеллектуальность индивида, как бы сконцентрирована в них. Отсюда становится понятным, как разум способен превосходить по значению эмпирические знания. Этим он обязан не какой-то неведомой мистической силе, но просто тому факту, что, согласно известной

[194]

формуле, человек двойственен. В нем находятся два существа: существо индивидуальное, имеющее свое основание в организме и уже тем самым имеющее узко ограниченную сферу действия, и сущес­т­во социальное, представляющее в нас самую высокую в интеллектуальном и моральном отноше­ниях реальность, которую мы можем познавать путем наблюдения; я имею в виду общество. Эта двой­ст­вен­ность нашей природы имеет следствием в практической области несводимость нравственного идеала к утилитарным движущим силам, а в области мышления – несводимость разума к индивидуальному опыту. В той мере, в какой он участвует в жизни общества, индивид естественным образом превосходит самого себя, когда он мыслит и когда он действует.

Тот же социальный характер позволяет понять, откуда происходит необходимость категорий. Об идее говорят, что она необходима, когда, в силу некоего внутреннего свойства, она навязывается уму, не сопровождаясь никаким доказательством. В ней, стало быть, есть нечто такое, что принуж­дает ум, завоевывая его согласие без предварительного изучения. Эту удивительную действенность априоризм постулирует, но не объясняет; ибо сказать, что категории необходимы, потому что они нуж­­ны для функционирования мышления,– значит просто повторить, что они необходимы. Но если они имеют то происхождение, которое мы им приписываем, то в их влиянии уже нет ничего удиви­тель­ного. В самом деле, они выражают наиболее общие отношения между вещами; превосходя в своем охвате все другие наши понятия, они господствуют над всеми отдельными сторонами нашей интел­лек­туальной жизни. Таким образом, если бы людям постоянно не было присуще общее пони­ма­ние этих важнейших идей, если бы у них не было однородной концепции времени, пространства, причины, числа и т. д., стало бы невозможно всякое согласие между умами и, следовательно, всякая совместная жизнь. Поэтому общество не может оставить категории на произвол частных лиц, не отказы­ваясь одновременно от самого себя. Чтобы иметь возможность существовать, оно испытывает потребность не только в достаточном нравственном конформизме; имеется и минимум логического конформизма, без которого оно также не может обойтись. По

[195]

этой причине оно подавляет всем своим авторитетом своих членов, чтобы предупредить расколы. Пусть какой-нибудь ум открыто нарушит эти нормы всякого мышления. В таком случае общество уже не считает его человеческим умом в полном смысле слова и относится к нему соответствующим образом. Вот почему, когда даже в глубине души мы пытаемся освободиться от этих основных понятий, мы чувствуем, что не совсем свободны, что что-то сопротивляется нам, в нас и вне нас. Вне нас судит общественное мнение; но кроме того, поскольку общество представлено также в нас, оно противодействует внутри нас самих этим революционным попыткам. У нас возникает впечатление, что мы не можем совершить их, не рискуя тем, что наше мышление перестанет быть подлинно человеческим. Таким представляется источник того совершенно особого авторитета, который внут­ренне присущ разуму и который вынуждает нас с доверием принимать его указания. Это авторитет самого общества²⁰, передающийся известным способам мышления, которые являются как бы непре­мен­ными условиями всякой совместной деятельности. Необходимость, с которой категории навязы­ваются нам, не является, таким образом, следствием простых привычек, гнет которых мы могли бы сбросить с помощью небольших усилий. Это также не физическая или метафизическая необходи­мость, поскольку категории изменяются в зависимости от места и времени. Это особая разновидность нравствен­ной необходимости, которая для интеллектуальной жизни есть то же, что нравственный долг для воли²¹.

[196]

Но если категории изначально выражают лишь состояния общества, то не следует ли отсюда, что они могут прилагаться к остальной части природы только в качестве метафор? Если они созданы исключительно для того, чтобы выражать социальные явления, то они могут, по-видимому, быть распространены на другие сферы только условно, путем соглашения. Таким образом, поскольку они служат нам для осмысления физического или биологического мира, они могут иметь лишь ценность искус­ст­вен­ных символов, практически, может быть, и полезных, но не имеющих связи с реаль­ностью. Мы возвращаемся, выходит, другим путем к номинализму и эмпиризму.

Но истолковывать таким образом социологическую теорию познания, значит забывать, что об­щес­тво, будучи специфической реальностью, тем не менее не есть государство в государстве; оно состав­ляет часть природы, оно является ее наивысшим проявлением. Социальное царство – то же при­род­ное царство, отличное от других только своей большей сложностью. Поэтому невозможно, чтобы природа в своих наиболее существенных чертах резко отличалась от самой себя, в одном и другом случаях. Основные отношения, существующие между вещами, те самые, которые категории должны выражать, не могут, стало быть, существенно различаться в разных сферах. Если, по причи­нам, которые нам еще предстоит выяснить²², они более явно выделяются в социальном мире, то невоз­мож­но, чтобы они не обнаруживались в других местах, хотя и в более скрытых формах. Об­щест­во делает их более явными, но оно не имеет на них привилегии. Вот как понятия, разработанные по образцу социальных явлений, могут помочь нам осмыслять явления другого порядка. Во всяком случае, если даже эти понятия отошли, таким образом, от своего первоначального значения и играют в известном смысле роль символов, то это символы весьма основательные. Хотя уже тем

[197]

только, что это сконструированные понятия, в них входит искусственность, эта искусственность весьма близко следует природе и постоянно стремится приблизиться к ней все больше и больше²³. Стало быть, из того, что понятия времени, пространства, рода, причины, личности сконструированы из социальных элементов, не следует заключать, что они лишены всякой объективной ценности. Наоборот, их социальное происхождение заставляет скорее предположить, что у них есть известное основание в природе вещей²⁴.

Обновленная таким образом теория познания, по-видимому, призвана соединить противоположные преимущества соперничающих теорий, будучи лишена их изъянов. Она сохраняет все существенные принципы априоризма, но в то же время она проникнута тем духом позитивности, который априоризм стремится удовлетворить. Она оставляет за разумом его особое могущество, но объясняет его, причем не выходя за пределы наблюдаемого мира. Она утверждает в качестве реальной двойственность нашей интеллектуальной жизни, но объясняет ее, причем естественными причинами. Категории уже не рассматриваются как первичные и не поддающиеся

[198]

анализу факты, и однако они сохраняют сложность, с которой не смог справиться столь упрощенный анализ, которым довольствовался эмпиризм. В этом случае они уже выступают не как очень простые понятия, которые первый встречный может извлечь из своих личных наблюдений и которые народное воображение неудачно усложнило, но, наоборот, как тонкие инструменты мышления, которые человеческие группы старательно выковывали в течение столетий и в которых они собрали лучшее из своего интеллектуального капитала²⁵. Значительная часть истории человечества в них как бы резюмирована. Это значит, что чтобы их понять и оценить, нужно прибегнуть к иным приемам, нежели те, которые использовались до сих пор. Чтобы узнать, из чего сделаны эти концепции, которые мы не сами сделали, недостаточно обращаться к нашему сознанию; нужно смотреть вне нас, нужно наблюдать историческое развитие, нужно создать целую науку, науку сложную, которая может продвигаться вперед лишь медленно, путем коллективного труда. Настоящая работа является попыткой фрагментарного вклада в эту науку. Не делая перечисленные вопросы прямым объектом нашего исследования, мы воспользуемся каждым представляющимся случаем, чтобы уловить при их зарождении по крайней мере некоторые из этих понятий, которые, будучи религиозными по своему происхождению, должны были тем не менее остаться в основе человеческого мышления.

Челябинская областная универсальная научная библиотека

Информационно-библиографический отдел

Духовность. Нравственность. Культура: к Году культуры в России

Библиографический список

Челябинск

2014

Список литературы включает книги и статьи из журналов ЧОУНБ. Использована база данных статей корпоративного проекта МАРС АРБИКОН. Представлены книги 2004–2013 гг.; журнальные статьи – 2009–2013 гг.

Предназначен для культурологов, социологов, искусствоведов, преподавателей гуманитарных дисциплин, аспирантов, студентов, а также для читателей, интересующихся проблемами мировой культуры, философии и теории культуры. Статьи расположены по тематическим разделам в алфавите авторов и заглавий. Записи на статьи сопровождаются аннотациями. Для книг указаны сиглы хранения.

Составитель: Н. И. Удовицкая, главный библиограф ИБО

Книги

1. Д 278235-КХ

Айсина, Ф. О. Культурология. История мировой культуры : учеб. для студентов вузов / [Ф. О. Айсина и др.] ; под ред. А. Н. Марковой = Culturology. History of Human Culture. – 2-е изд., перераб. и доп. – Москва : ЮНИТИ-ДАНА, 2007. – 574, [2] с., [12] л. ил. : ил. – Библиогр.: с. 576.

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ КОМПОНЕНТ

В ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ

Наталья Сергеевна Муродходжаева,

кандидат педагогических наук, доцент ИППО МГПУ

Уникальность каждой личности складывается из «индивидуального», «особенного» и «универсального». Сфера «особенного», этнокультурного, ментального в виде языка, традиций, мировоззрения, неповторимого образа мысли и действия становится «внутренним содержанием личности, второй ее природой». Опыт поколений концентрируется в присущей каждой культуре иерархии ценностей, которая и определяет характер направленности личности как носителя и субъекта этнокультуры.

В то же время, современная социокультурная ситуация характеризуется наличием двух противоположных тенденций. С одной стороны, это глобализация всех сторон общественной жизни, и, следовательно, унификация образцов и ценностей культуры. С другой стороны – стремление к сохранению национально-культурного своеобразия. В данном контексте необходимое условие в области регулирования отношений человека с миром — это воспитание человека в духе самоуважения и миролюбия, признания возможности существования других точек зрения, позиций, мнений и культурных приоритетов.

В исследованиях последних десятилетий проблемам толерантности было уделено повышенное внимание. Единство подходов зарубежных и российских ученых заключается в понимании толерантности как уважения прав человека, человеческого достоинства, его свободы, заботы о людях, принятия другого человека таким, каков он есть.

В данном возрасте начинают осмысливаться и усваиваться моральные установки, а также идеалы нравственного поведения, происходит развитие способов отношения по отношению к самому себе, другим людям, природе и культуре.

Дошкольный возраст является сенситивным периодом, когда начинают осмысливаться и усваиваться моральные установки, а также идеалы нравственного поведения, происходит развитие способов отношения по отношению к самому себе, другим людям, природе и культуре. У дошкольника происходит накопление опыта выражения отношения к миру.

Осуществление гражданско-патриотического воспитания детей и молодежи требует обновления содержания, поиска новых методологических подходов. Актуализируется проблема адаптации традиционных средств воспитания к условиям современного образовательного процесса.

Часть программы, формируемая участниками образовательных отношений, должна включать целевой, содержательный и организационный разделы.

Целевой раздел раскрывает, соответственно, цель, задачи реализации программы, а также принципы и подходы к ее формированию, значимые характеристики и особенности, планируемые результаты освоения.

Цель – обеспечить общедоступность дошкольного образования и интеграцию представителей различных культур, детей-билингвов в российскую образовательную среду.

Задачи:

1) определить концептуальные положения, на основе которых должна быть создана модель образовательного процесса в ОО с учетом регионального компонента;

2) обеспечить патриотическое воспитание детей дошкольного возраста;

3) расширить способы толерантного мироотношения в многообразных взаимосвязях ребенка с другими людьми, природой и культурой;

4) обогатить средства культурологического воспитания: адаптированные подвижные игры разных народов, национальные праздники, фольклор, организация взаимодействия на иностранном языке;

5) создать развивающую предметно-пространственную среду дошкольной организации, создающую предпосылки для формирования устойчивых толерантных отношений в среде сверстников.

Принципы разработки культурологического компонента части программы дошкольного образования, формируемой участниками образовательных отношений

Принцип гуманизации ориентирует на приоритет общечеловеческих ценностей, личность воспитанника, создание условий для его развития, саморазвития, раскрытия творческих способностей, формирования социального опыта.

Принцип единства национальных и общечеловеческих ценностей предполагает осуществление воспитания и обучения на основе культурных и духовных традиций русского народа, приобщение к национальной и общечеловеческой культуре.

Принцип интеграции предусматривает, что содержание каждой образовательной области органично вплетается в содержание программы и обладает возможностями тематического объединения с другими образовательными областями.

Принцип креативности ориентирует на создание условий для развития детского творчества, формирование способности находить нестандартное решение в специально созданных и естественных ситуациях.

Принцип взаимодействия с семьей предполагает активное включение родителей и законных представителей воспитанников в образовательный процесс, сотрудничество в различных формах организации воспитания и обучения.

Принцип создания предметно-пространственной развивающей среды предполагает организацию современного предметного пространства, игровой среды, условий для осуществления активной деятельности воспитанников, содержательного общения, исследования, творчества.

Как отмечалось выше, целевой раздел программы включает особенности и характеристики, значимые для реализации содержания. Для Москвы ключевой особенностью является контекст жизни детей в мегаполисе. Социальная ситуация развития, образовательные возможности и потребности, даже игровая деятельность дошкольника, проживающего в современном мегаполисе, в значительной степени отличаются не только от хрестоматийного понимания дошкольного детства, но и от характеристик сверстников, воспитывающихся в сельской местности либо небольших городах. Глобализация, унификация культурных ценностей, и, в то же время, этническая мозаичность, билингвизм, технический прогресс, доступность гаджетов, плохая экология, высокая занятость родителей и еще более высокие образовательные запросы и ожидания от ребенка – лишь небольшой перечень особенностей мегаполиса как контекста детства.

Со стороны педагогического сообщества было бы ошибочным не использовать богатые социальные и материальные возможности проживания детей в мегаполисе. Также неправильно не учитывать те риски и недостатки жизни в перенаселенном большом городе, которые непосредственно влияют на развитие потенциала личности дошкольника.

Проживание в мегаполисе дает ребенку множество преимуществ в развитии и образовании, рассмотрим наиболее значимые с позиций разработки и реализации культурологического компонента вариативной части программы дошкольного образования.

Таблица 1  Преимущества проживания ребенка в мегаполисе (с позиций разработки и реализации культурологического компонента вариативной части программы дошкольного образования)

В КОНТЕКСТЕ ПРОЦЕССА ИНСТИТУЦИАЛИЗАЦИИ

Современное российское общество сегодня переживает сложные и противоречивые процессы модернизации всех сфер его жизнедеятельности, которые часто сопровождаются недостаточно продуманными экономическими, правовыми, организационными решениями, что на практике оборачивается острыми социальными, этническими, конфессиональными конфликтами, ростом экстремизма и т.д. Принятие тактических и стратегических решений в этих условиях не может быть осуществлено одним человеком, поскольку обилие информации по соответствующим проблемам, не позволяет одному человеку компетентно освоить ее и использовать при принятии решений. Отсюда в обществе все острее становится потребность в профессиональной помощи высококвалифицированных специалистов, обладающих соответствующими знаниями и навыками. Вследствие этой потребности возникает необходимость в высококвалифицированных специалистах, оценки и мнения которых помогают быстро и эффективно решать возникающие проблемы.

Социокультурное значение экспертных исследований заключается в том, что на основе рекомендаций экспертов осуществляется выбор сценариев реформ и путей развития общества; финансируются масштабные антикризисные, отраслевые, территориальные и национальные проекты; решаются вопросы бюджетной политики в промышленной, научной и социальной сферах, меняются модели управления, самоорганизации, реформирования общества и т.д. Результаты их исследований способствуют также выбору социальных приоритетов развития: либо оптимальных для разных слоев, классов, элит и своевременных на основе поддержки «лучших образцов» из всего того, что уже накоплено и доказало свою полезность; либо полярных, неизбежно ведущих к нарушению стабильности, недооценке принципов прагматизма, гуманности, партнёрства, сотрудничества. Тем самым в обществе происходит трансформация духовных, культурных, нравственных ценностей и потребностей, традиций «образованности», профессиональной ответственности, толерантности, норм политической лояльности людей. В итоге все эти явления и процессы ведут к изменению мировоззренческих основ жизни людей, качественным изменениям деятельности органов власти, повышению эффективности управления или самоуправления всем обществом.

В силу такой общественной значимости экспертных исследований в последние десятилетия наблюдается их распространение на самые различные стороны общественной жизни, а многообразие решаемых задач стимулирует растущий запрос на различные новые виды экспертных оценок. По этой причине в последнее время возникли совершенно новые направления экспертной деятельности, такие как видеофонографическая, информационная, автороведческая, компьютерно-техническая, лингвистическая и др. Постоянно расширяющаяся востребованность экспертных исследований в социокультурной сфере жизни общества делает настоятельно необходимым обстоятельное теоретико-методологическое осмысление этого вида деятельности.

Вновь возникшие виды экспертиз обладают различной степенью общественной значимости, а поскольку в обществе наиболее радикальной модернизации подвержена социокультурная сфера общественной жизни, то наиболее актуальными из них стали экспертные исследования именно в этой области. И в этой сфере одним из самых новых видов экспертной деятельности является культурологическая экспертиза, исследовательское пространство которой охватывает широкий круг социально-культурные явлений и процессов, идеи, культурные ценности, люди, документы, нормативные акты и т.п.

Культурологические экспертные исследования представляют собой сравнительно новое явление в отечественной социокультурной практике, поэтому в данной области до настоящего времени предпринимались редкие попытки систематизировать, методически и методологически осмыслить различные аспекты теории экспертной деятельности. Однако при очевидной потребности общества в экспертизе явлений культуры этот вид экспертной деятельности сдерживается как недостаточно развитой методологической базой, так и отсутствием в структуре российского общества соответствующего официального признания общественной значимости экспертных оценок такого рода. В силу этих причин культурологическая экспертиза еще не завершила процедуру своей институциализации.

В настоящее время понятие «институциализация» в отечественной науке не имеет устоявшегося, общепринятого однозначного толкования, так как изучается разными научными направлениями и используется в рамках различных сферах социальной, общественной и государственной деятельности. Отсюда термин «институциализация» (от англ. Institutionalization) в отечественной науке имеет следующие значения:

• 
  образование стабильных образцов социального взаимодействия, основанного на формализованных правилах, законах, обычаях и ритуалах;
  

• 
  процесс формирования различных типов социальной практики в качестве социальных институтов;
  

• 
  процесс определения и закрепления социальных норм, правил, статусов и ролей, приведение их в систему, способную действовать в направлении удовлетворения некоторой общественной потребности;
  

• 
  процесс, а также результат процесса, в котором социальные действия становятся упорядоченными в устойчивые социально-структурные особенности;
  

• 
  процесс закрепления различных типов социальной деятельности в виде социальных институтов и др.
  

Смысловое разнообразие указанных значений порождает необходимость более обстоятельного исследования содержания этого термина. Обращение к научной литературе позволяет установить, что в «политологии под институционализацией понимается процесс образования набора правил, задающих контекст человеческого сосуществования и взаимодействия. В социологии этот термин используется для обозначения процесса урегулирования различных типов социальной деятельности и закрепления их в качестве социальных институтов. Подчеркивается, что институциализация закрепляет общепринятые практики, обеспечивает их сохранение в неизменном виде на протяжении ряда поколений, обеспечивает превращение абстрактных правил в реальные модели стабильного взаимодействия. Существует довольно широкий набор версий и подходов в понимании институциализации и в экономической теории. Так, одни экономисты под институциализацией понимают превращение в различные формы ассоциаций. Другие – процесс формирования функциональных, нормативных и властных отношений между институциальным субъектом и субъектами окружающей его внешней среды. Третьи утверждают, что институционализация – это процесс закрепления внешней нормы в общественной практике, ее фактического подтверждения в реальном поведении людей, в юридическом пространстве»¹.

На наш взгляд приведенные выше трактовки термина «институциализация», хотя и не противоречат друг другу, но и не являются универсальными. Каждый из подходов раскрывает только отдельный аспект механизма институциализации, не рассматривая его как целостное явление. Отсюда многообразие приведенных выше интерпретаций термина «институциализация» требуют уточнения авторской позиции его содержания для чего необходимо рассмотреть природу возникновения этого явления и его социокультурный смысл.

По нашему мнению, в основе институциализации любого социокультурного явления лежит стремление людей к согласованным действиям, как объективная потребность во взаимных согласованных действиях индивидов, зависящих друг от друга и приспосабливающихся друг к другу. Объективно, с институциальной точки зрения, людям выгодно подчиняться общепризнанным правилам, нормам, традициям и обычаям, если они облегчают их взаимодействие с окружающими индивидами и способствуют реализации их интересов. Отсюда в человеческой жизнедеятельности постоянно происходит замена спонтанного поведения на предсказуемое, которое прогнозируется, моделируется и формализуется посредством процесса институциализации, закрепляя в форме правил, норм и традиций соответствующие виды социального взаимодействия, делая их постоянными и обязательными.

Процесс институциализации представляет собой становление относительно устойчивых форм организации социальной жизни, обеспечивающих длительность их существования, конструктивное взаимодействие субъектов общественной жизни, процедурно-процессуальную организованность жизни всего общества.

Однако процесс институциализации — это достаточно продолжительный и сложный процесс превращения какого-либо социального явления в организованный вид деятельности, формализованный, упорядоченный процесс с определенной структурой отношений, иерархией на различных уровнях и другими признаками организации: формальными требованиями, правилами поведения, принятыми нормами и т.д. Этот процесс состоит из нескольких последовательных этапов:

• 
  возникновение потребности, удовлетворение которой требует совместных организованных действий какой-либо группы людей;
  

• 
  формирование у них общих целей;
  

• 
  появление социальных норм и правил в ходе стихийного социального взаимодействия;
  

• 
  появление процедур, связанных с формированием и закреплением норм и правил, обеспечивающих порядок и организованность в обществе;
  

• 
  собственно институциализация норм и правил, процедур, т.е. их общее сознательное принятие и практическое применение;
  

• 
  создание системы статусов и ролей, охватывающих деятельность заинтересованных субъектов.
  

Последовательное прохождение этих этапов завершается тем, что результатом процесса институциализации является возникновение процедурно-процессуально регламентированного какого-либо вида деятельности основе традиционных форм социокультурной жизни, а сам процесс институциализации представляет собой процедуру формирования и закрепления различных типов социокультурной практики в качестве официально признанных типов социальной деятельности, удовлетворяющих различные общественные потребности. Таким образом, под институциализацией следует понимать многообразные социально-экономические процессы, которые формируют официально признанные социокультурные явления общественной жизни, придавая им статус институциальной системы, элементы которой становятся само собой разумеющейся практикой, выражаясь в привычных действиях и поступках людей.

История становления экспертной деятельности убедительно показывает, что любой ее вид в свое время обязательно прошел процесс институциализации, в результате которого получил общественное признание как самостоятельная и устойчивая форма социальной практики. В настоящее время культурологическая экспертиза переживает именно этот процесс, т.к. находится в поиске своего объекта, субъекта, предмета, методических и методологических оснований.

Так, можно с полной уверенностью утверждать, что возникновение культурологической экспертизы детерминировано общественной потребностью изучения состояния культуры, а также в экспертном исследовании и оценке социокультурных процессов, программ, проектов, способов сохранения и потребления культурных ценностей в современных условиях. На практике потребность в культурологической экспертизе возникает тогда, «когда складывается спорная или неопределенная ситуация, требующая точного и конкретного решения…».² В таких ситуациях культурологические экспертные исследования призваны минимизировать отрицательные последствия управленческих решений, хозяйственных и других проектов на жизнь людей. В то же время культурологическая экспертиза может рассматриваться как форма научного решения проблем социокультурной жизни, как средство защиты потребностей и интересов людей в сфере культуры, как способ разрешения проблем, связанных культурными ценностями.

Кроме того, потребность общества в культурологической экспертизе вызвана также тем обстоятельством, что, как свидетельствует современная практика, чаще всего основная часть принимаемых социокультурных программ, проектов и конкретных решений принимается без учета их долговременных перспектив и реальных последствий. Как правило, разработчики данных документов не считают необходимым провести экспертную диагностику эффективности их социокультурных проектов. В этих условиях актуальной становится необходимость введения в социальную практику механизма культурологической экспертизы вероятных результатов реализации этих проектов для жизни людей.

Однако, несмотря на растущую востребованность культурологической экспертизы в социокультурной практике, научное сообщество еще не выработало ее системного описания, не выяснило сущностные характеристики и специфические особенности, не установило предметных границ, не создало нормативно-правовую базу применения, что существенно осложняет использование ее профессиональных возможностей. В результате, как справедливо отмечают Е. А. Рудакова и Л. В. Никифорова, «среди новых видов экспертизы культурологическая экспертиза не является сегодня институциализированной формой деятельности, однако можно говорить о некоторых общественных ожиданиях от культурологической экспертизы».³

Актуализация общественной потребности в культурологической экспертизе закономерно ставит вопрос о ее целях. С учетом того обстоятельства, что культурологическая экспертиза возникает преимущественно для решения общественных проблем, а также для оказания помощи тем, кто в ней нуждается, то она имеет следующие цели:

• 
  получение достоверной информации о современной социокультурной ситуации в обществе;
  

• 
  определение перспектив и прогнозов реализации социальных проектов и особенностей социокультурной среды, в которой они реализуются;
  

• 
  диагностику социокультурных проектов, программ и факторов развития общества, анализ и обобщение практического опыта их реализации;
  

• 
  создание прогностических моделей развития конкретных инновационных социокультурных проектов, программ;
  

• 
  проведение культурологического аудита и аттестации учреждений, организаций и органов власти, реализующих инновационные проекты;
  

• 
  прогнозирование путей и направлений развития культуры общества;
  

• 
  проведение внешней независимой оценки социокультурных результатов управленческих решений в соответствии с интересами граждан и приоритетами социальной политики;
  

• 
  установление авторства и оценка памятников истории и культуры, предметов антиквариата, произведений художественного творчества, исторических и археологических ценностей.
  

В экспертных исследованиях значение цели заключается в том, что она в значительной мере обуславливает выбор способа ее достижения. На практике это означает, что цель экспертизы определяет направленность действий в процессе ее реализации и тем самым придает каждой конкретной экспертизе тот или иной характер. Отсюда, в зависимости от какой-либо из указанных целей, культурологическая экспертиза может носить оценочный, диагностический, прогностический, проектировочный, контрольный и др. характер. Она является всегда важнейшим элементом экспертного исследования. Однако в практике экспертных исследований часто возникают ситуации, когда цель исследования может быть одинаковой для нескольких конкретных экспертиз, а условия в каждом случае различны, тогда именно они определяют возможности и характер каждого экспертного исследования.

Процесс институциализации культурологической экспертизы с необходимостью требует также определения ее предметного поля. В этом вопросе предмет любой исследовательской дисциплины представляет собой отражение в научных определениях, понятиях, принципах той объективной реальности, которую познает данная конкретная исследовательская дисциплина. Это утверждение в полной мере относится и к формирующейся культурологической экспертизе.

В публикациях по вопросу концептуализации культурологической экспертизы среди ученых также отсутствует единство мнений о ее предмете.⁴ Предлагаемые точки зрения на предмет культурологической экспертизы охватывают широкий диапазон интерпретаций: от узкопрофессиональных и монодисциплинарных до самых общих.⁵ При этом, несмотря на разнообразие интерпретаций в понимании предмета экспертных исследований, практически все исследователи сходятся во мнении, что общими для всех видов экспертиз являются следующие характеристики: ясная предметная направленность; монодисциплинарный характер; использование апробированных методик; доказательный характер экспертного заключения; точность и однозначность выводов; объективный характер деятельности эксперта.⁶

Детальное изучение указанных характеристик применительно к культурологической экспертизе позволяет нам прийти к выводу, что культурологическая экспертиза представляет собой особую форму исследовательских действий, производимых по инициативе заказчика компетентными специалистами, обладающими соответствующими знаниями. При этом она обладает специфическими особенностями, которые выделяют ее из всех других видов деятельности. Главная из этих особенностей заключается в том, что предметно культурологическая экспертиза ориентирована на глубокое, взвешенное, компетентное, многостороннее и обоснованное изучение различных явлений существующей культурной действительности, на раскрытие ее ценностей и смыслов в культурологическом контексте.

Применительно к каждому конкретному случаю культурологической экспертизы ее предметом становится круг вопросов, на которые предстоит ответить эксперту в ходе исследования на основе соответствующего объема специальных знаний с использованием находящихся в его распоряжении средств и методов. На практике экспертными задачами культурологической экспертизы могут выступать различные виды объектов, какой-либо класс, т.е. какая-либо категория предметов, характеризующихся общими свойствами. Таким образом, предметом культурологической экспертизы могут быть нормативно-правовые документы, федеральные и региональные целевые программы и инновационные проекты развития, произведения искусства, антикварные изделия. При этом каждый из этих предметов требует создания специфических методик исследования, основанных на свойствах исследуемых объектов и применяемых научных методах и средствах.

Постоянно расширяющийся спрос на экспертные культурологические исследования в современной социокультурной практике делает настоятельно необходимым рассмотрение вопроса и о ее объекте, который выступает основополагающим элементом любого экспертного исследовании и представляет собой детализированное выражение ее предмета. В самом общем виде объект культурологической экспертизы представляет собой круг конкретных проблем, фактов, материальных предметов и нематериальных явлений, затрагивающих интересы тех или иных отдельных личностей, социальных групп или общества в целом. В практической экспертной деятельности чаще всего объект — это определенный предмет (предметы), тексты, документы, поступающие на исследование эксперту. К числу объектов культурологических экспертных исследований относятся картины, рисунки, портреты, гравюры, иконы, нотные записи музыкальных произведений, художественные фотоснимки, кинофильмы, видеозаписи, архитектурные здания и сооружения и другие произведения искусства. Кроме того, к объектам культурологической экспертизы относятся также законопроекты и решения органов власти, социокультурные новации, события, факты, явления, программы, проекты и другие нематериальные объекты, необходимость изучения которых требуют специальных познаний и проведения экспертного исследования. Иными словами, объектом культурологической экспертизы «выступает современная культура как мир актуальной человеческой деятельности».⁷

Такое широкое понимание объекта культурологической экспертизы приводит к закономерному выводу о том, что многие из названных объектов могут быть одновременно объектами иных экспертиз, которые исследуют зачастую аналогичные объекты, но с точки зрения соответствия требованиям и ограничениям развития в иных сферах общественной жизни. Отсюда особенности культурологической экспертизы как самостоятельного вида экспертизы связаны непосредственно со спецификой ее предмета и объекта исследования.

Логика процесса институциализации культурологической экспертизы в решающей степени зависит от спроса на исследования культурологического характера, практическим выражением которого выступает объем заказов на этот вид экспертной деятельности. А с другой стороны, процесс институциализации зависит также от уровня профессиональной подготовки экспертов, их компетентности и способности квалифицированно провести экспертное исследование. Отсюда субъектами культурологической экспертизы являются два ее непосредственных участника ее проведения: заказчик и исполнитель.

В процессе проведения культурологической экспертизы роль заказчика заключается в том, чтобы ставить цели и задачи экспертизы, разработать задание, сформулировать вопросы к исполнителю и предоставить необходимую информационную поддержку, финансировать и технически организовывать процедуру исследования, а также использовать результаты экспертизы для решения проблемы, вызвавшей данное исследование. Иными словами заказчик определяет размеры и уровень экспертного исследования. В качестве заказчика культурологической экспертизы могут выступать частные лица, группы граждан и юридические лица, органы и организации, партии и движения. На практике это означает, что заказчиками культурологической экспертизы становятся федеральные и региональные органы государственной власти, органы муниципальной власти и местного самоуправления, общественные организации, фонды, предприятия, учреждения, организации различных форм собственности, правоохранительные органы, судебные органы.

Кроме того, эффективность и достоверность любого экспертного исследования во многом зависит от качественной работы экспертов и условий проведения экспертизы. Задача эксперта заключается в том, чтобы используя свои специальные знания, практический опыт и интуицию, провести объективное исследование, сделать обоснованные и аргументированные выводы, рекомендации и оценки. Для этого он должен синтезировать имеющуюся информацию, соединить специальные знания, свой практический опыт и методы исследования со знанием особенностей исследуемого объекта и дать квалифицированное заключение. В настоящее время обычно исполнителями культурологической экспертизы являются отдельные высококвалифицированные специалисты или исследователи, исследовательские коллективы, специалисты-практики с большим опытом экспертной работы.

Обретение культурологической экспертизой статуса самостоятельного вида деятельности также делает настоятельно необходимым методологическое осмысление этого вида деятельности. По нашему мнению, в основу построения теории культурологической экспертизы может быть положено представление об этой деятельности как профессиональной. Данное наше представление основывается на том обстоятельстве, что научно-методологическую основу культурологической экспертизы составляет культурология, которая условно подразделяется на теоретическую и прикладную части. Теоретическая часть задает «способы и критерии структурирования культурной реальности», а прикладная выступает «инструментом стратегической и тактической корректировки культурной политики, определения приоритетов и жизненно важных направлений».⁸ Отсюда культурологическая экспертиза может функционировать в двух формах: а) как прикладное экспертное исследование различных культурных явлений; б) как общественная культурологическая оценка (экспертиза) социальных проектов, программ и документов федерального и регионального уровней.

Главная задача любой экспертной деятельности заключается в получении качественной экспертной информации. Потребность в такого рода информации чаще всего у заказчика возникает при недостатке информации об изучаемом объекте, трудностях определения его физического состояния, установления его культурно-исторической, художественной или антикварной ценности и пр. Эти условия свидетельствуют о сложности рассматриваемых экспертизой вопросов и с необходимостью предполагают использование соответствующих методов решения возникающих проблем.

В экспертных исследованиях метод экспертизы представляет собой основной инструмент получения информации об исследуемом объекте. Под методом экспертизы понимается способ получения экспертной информации как совокупность взаимосвязанных экспертных операций, которые осуществляют эксперт или экспертная группа. К настоящему времени в экспертологии сформирован достаточно обширный арсенал методов экспертизы, часть из которых находит широкое применение в культурологических экспертных исследованиях. Процесс получения экспертной информации, как правило, состоит из последовательного использования определенных операций, к числу которых относятся экспертные оценки, т. е. действия по преобразованию имеющейся или выработки новой информации.

Выбор методов конкретного экспертного исследования определяется конкретными условиями и задачами проведения соответствующей экспертизы, но при этом они должны быть научно обоснованными, опробованными экспериментально, эффективными. В практике экспертной деятельности иногда возникают такие ситуации, когда необходимо существенно модернизировать уже апробированные методы или разработать новые. Однако наиболее проверенными методами проведений культурологической экспертизы являются методы визуальной оценки, системно-структурный, сравнительно-ситуационного анализа, предметной идентификации, инструментально-измерительный и др.

В практических экспертных исследованиях эффективность применения методов экспертизы во многом зависит от методики — совокупности правил и приемов по реализации того или иного метода экспертизы. Однако в современной отечественной экспертологии отсутствуют научно обоснованные и непротиворечивые методики, ориентированные на специфические особенности каждого конкретного вида экспертных исследований. В полной мере это относится и к культурологической экспертизе. Потому разработка методических вопросов культурологической экспертизы представляет собой одну из самых важных проблем ее институциализации.

Таким образом, все сказанное нами позволяет заключить, что культурологическая экспертиза в настоящее время имеет свой предмет и объект исследования, методологическую специфику, устоявшийся механизм процесса экспертизы и арсенал используемых методов. На этом основании можно утверждать, что культурологическая экспертиза все более обретает статус самостоятельного направления экспертной деятельности. Однако процесс полного общественного признания (институциализации) культурологической экспертизы еще далек от завершения, поскольку еще предстоит разработать значительное количество принципиально важных теоретических и методологических вопросов этого направления экспертной деятельности. Так, в частности, необходимо определить круг специальных знаний экспертов для ее производства, выработать единый подход к механизму экспертных исследований, сформулировать предмет и задачи отдельных родов культурологической экспертизы. Разработка этих вопросов сегодня весьма актуальна, поскольку, как показывает практика, число проводимых культурологических, историко-культурных и искусствоведческих экспертиз ежегодно увеличивается на порядок.

Кроме того, формирование, развитие и общественное признание такой социальной технологии как культурологической экспертиза — процесс долговременный, решающим образом зависящий от формирования общественного мнения, инициирования принятия соответствующих нормативных актов, разработки необходимых индикаторов, подготовки специалистов-экспертов. Однако, по нашему мнению, для полной институцализации культурологической экспертизы в современном российском обществе созрели все необходимые и достаточные условия. Дело только за самоорганизацией профессиональной среды и эффективной реализацией имеющихся предпосылок.