Месяц: Февраль 2020

С. Л. ФРАНК

СМЫСЛ ЖИЗНИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая книжка, уже давно задуманная, образует как бы естественное продолжение выпущенной мною в 1924 году книжки «Крушение кумиров». Она составлена в ответ на неоднократные указания друзей и единомышленников о необходимости такого продолжения, которое раскрыло бы положительное содержание тех идей, которые преимущественно в форме критики господствующих предубеждений были изложены в «Крушении кумиров». И эта вторая книжка, подобно первой, будучи выражением личных верований автора, выросла в связи с беседами и спорами, которые пришлось вести в кругу русского студенческого христианского движения. Она предлагается поэтому, в первую очередь, вниманию молодых участников этого движения и вообще русской молодежи…

Этим определен и стиль книжки: автор пытался свои религиозно-философские идеи выразить в возможно простой и общедоступной форме и говорит лишь о том, что имеет насущное жизненное значение.

С. Франк

Берлин, 29 августа 1925 г.

I. ВСТУПЛЕНИЕ

Имеет ли жизнь вообще смысл, и если да — то какой именно? В чем смысл жизни? Или жизнь есть просто бессмыслица, бессмысленный, никчемный процесс естественного рождения, расцветания, созревания, увядания и смерти человека, как всякого другого органического существа? Те мечты о добре и правде, о духовной значительности и осмысленности жизни, которые уже с отроческих лет волнуют нашу душу и заставляют нас думать, что мы родились не «даром», что мы призваны осуществить в мире что-то великое и решающее и тем самым осуществить и самих себя, дать творческий исход дремлющим в нас, скрытым от постороннего взора, но настойчиво требующим своего обнаружения духовным силам, образующим как бы истинное существо нашего «Я», — эти мечты оправданы ли как-либо объективно, имеют ли какое-либо разумное основание, и если да — то какое? Или они просто огоньки слепой страсти, вспыхивающие в живом существе по естественным законам его природы, как стихийные влечения и томления, с помощью которых равнодушная природа совершает через наше посредство, обманывая и завлекая нас иллюзиями, свое бессмысленное, в вечном однообразии повторяющееся дело сохранения животной жизни в смене поколений? Человеческая жажда любви и счастья, слезы умиления перед красотой, трепетная мысль о светлой радости, озаряющей и согревающей жизнь или, вернее, впервые осуществляющей подлинную жизнь, есть ли для этого какая-либо твердая почва в бытии человека, или это — только отражение в воспаленном человеческом сознании той слепой и смутной страсти, которая владеет и насекомым, которое обманывает нас, употребляя как орудия для сохранения все той же бессмысленной прозы жизни животной и обрекая нас за краткую мечту о высшей радости и духовной полноте расплачиваться пошлостью, скукой и томительной нуждой узкого, будничного, обывательского существования? А жажда подвига, самоотверженного служения добру, жажда гибели во имя великого и светлого дела — есть ли это нечто большее и более осмысленное, чем таинственная, но бессмысленная сила, которая гонит бабочку в огонь?

Эти, как обычно говорится, «проклятые» вопросы или, вернее, этот единый вопрос «о смысле жизни» волнует и мучает в глубине души каждого человека. Человек может на время, и даже на очень долгое время, совсем забыть о нем, погрузиться с головой или в будничные интересы сегодняшнего дня, в материальные заботы о сохранении жизни, о богатстве, довольстве и земных успехах, или в какие-либо сверхличные страсти и «дела» — в политику, борьбу партий и т.п., — но жизнь уже так устроена, что совсем и навсегда отмахнуться от него не может и самый тупой, заплывший жиром или духовно спящий человек: неустранимый факт приближения смерти и неизбежных ее предвестников — старения и болезней, факт отмирания, скоропреходящего исчезновения, погружения в невозвратное прошлое всей нашей земной жизни со всей иллюзорной значительностью ее интересов — этот факт есть для всякого человека грозное и неотвязное напоминание нерешенного, отложенного в сторону вопроса о смысле жизни. Этот вопрос — не «теоретический вопрос», не предмет праздной умственной игры; этот вопрос есть вопрос самой жизни, он так же страшен, и, собственно говоря, еще гораздо более страшен, чем при тяжкой нужде вопрос о куске хлеба для утоления голода. Поистине, это есть вопрос о хлебе, который бы напитал нас, и воде, которая утолила бы нашу жажду. Чехов описывает человека, который, всю жизнь живя будничными интересами в провинциальном городе, как все другие люди, лгал и притворялся, «играл роль» в «обществе», был занят «делами», погружен в мелкие интриги и заботы — и вдруг, неожиданно, однажды ночью, просыпается с тяжелым сердцебиением и в холодном поту. Что случилось? Случилось что-то ужасное — жизнь прошла, и жизни не было, потому что не было и нет в ней смысла!

И все-таки огромное большинство людей считает нужным отмахиваться от этого вопроса, прятаться от него и находит величайшую жизненную мудрость в такой «страусовой политике». Они называют это «принципиальным отказом» от попытки разрешить «неразрешимые метафизические вопросы», и они так умело обманывают и всех других, и самих себя, что не только для постороннего взора, но и для них самих их мука и неизбывное томление остаются незамеченными, быть может, до самого смертного часа. Этот прием воспитывания в себе и других забвения к самому важному, в конечном счете, единственно важному вопросу жизни определен, однако, не одной только «страусовой политикой», желанием закрыть глаза, чтобы не видеть страшной истины. По-видимому, умение «устраиваться в жизни», добывать жизненные блага, утверждать и расширять свою позицию в жизненной борьбе обратно пропорционально вниманию, уделяемому вопросу о «смысле жизни». А так как это умение, в силу животной природы человека и определяемого им «здравого рассудка», представляется самым важным и первым по настоятельности делом, то в его интересах и совершается это задавливание в глубокие низины бессознательности тревожного недоумения о смысле жизни. И чем спокойнее, чем более размерена и упорядочена внешняя жизнь, чем более она занята текущими земными интересами и имеет удачу в их осуществлении, тем глубже та душевная могила, в которой похоронен вопрос о смысле жизни. Поэтому мы, например, видим, что средний европеец, типичный западноевропейский «буржуа» (не в экономическом, а в духовном смысле слова) как будто совсем не интересуется более этим вопросом и потому перестал и нуждаться в религии, которая одна только дает на него ответ. Мы, русские, отчасти по своей натуре, отчасти, вероятно, по неустроенности и ненала-женности нашей внешней, гражданской, бытовой и общественной жизни, и в прежние, «благополучные» времена отличались от западных европейцев тем, что больше мучились вопросом о смысле жизни или, точнее, более открыто мучились им, более признавались в своих мучениях. Однако теперь, оглядываясь назад, на наше столь недавнее и столь далекое от нас прошлое, мы должны сознаться, что и мы тогда в значительной мере «заплыли жиром» и не видели — не хотели или не могли видеть — истинного лица жизни, и потому мало заботились об его разгадке.

Происшедшее ужасающее потрясение и разрушение всей нашей общественной жизни принесло нам, именно с этой точки зрения, одно ценнейшее, несмотря на всю его горечь, благо: оно обнажило перед нами жизнь, как она есть на самом деле. Правда, в порядке обывательских размышлений, в плане обычной земной «жизненной мудрости» мы часто мучимся ненормальностью нашей нынешней жизни и либо с безграничной ненавистью обвиняем в ней «большевиков», бессмысленно ввергших всех русских людей в бездну бедствий и отчаяния, либо (что уже, конечно, лучше) с горьким и бесполезным раскаянием осуждаем наше собственное легкомыслие, небрежность и слепоту, с которой мы дали разрушить в России все основы нормальной, счастливой и разумной жизни. Как бы много относительной правды ни было в этих горьких чувствах, в них, перед лицом последней, подлинной правды, есть и очень опасный самообман. Обозревая потери наших близких, либо прямо убитых, либо замученных дикими условиями жизни, потерю нашего имущества, нашего любимого дела, наши собственные преждевременные болезни, наше нынешнее вынужденное безделье и бессмысленность всего нашего нынешнего существования, мы часто думаем, что болезни, смерть, старость, нужду, бессмысленность жизни-все это выдумали и впервые внесли в жизнь большевики. На самом деле они этого не выдумали и не впервые внесли в жизнь, а только значительно усилили, разрушив то внешнее и, с более глубокой точки зрения, все-таки призрачное благополучие, которое прежде царило в жизни. И раньше люди умирали — и умирали почти всегда преждевременно, не доделав своего дела и бессмысленно случайно; и раньше все жизненные блага-богатство, здоровье, слава, общественное положение — были шатки и ненадежны; и раньше мудрость русского народа знала, что от сумы и тюрьмы никто не должен зарекаться. Происшедшее только как бы сняло призрачный покров с жизни и показало нам неприкрытый ужас жизни, как она всегда есть сама по себе. Подобно тому, как в кинематографе можно произвольным изменением темпа движения через такое искажение именно и показать подлинную, но обычному взору незаметную природу движения, подобно тому, как через увеличительное стекло впервые видишь (хотя и в измененных размерах) то, что всегда есть и было, но что не видно невооруженному глазу, — так и то искажение «нормальных» эмпирических условий жизни, которое теперь произошло в России, только раскрывает перед нами скрытую прежде истинную сущность. И мы, русские, теперь без дела и толка, без родины и родного очага, в нужде и лишениях слоняющиеся по чужим землям или живущие на родине, как на чужбине, сознавая всю «ненормальность» с точки зрения обычных внешних форм жизни нашего нынешнего существования, вместе с тем вправе и обязаны сказать, что именно на этом ненормальном образе жизни мы впервые познали истинное вечное существо жизни. Мы, бездомные и бесприютные странники — но разве человек на земле не есть, в более глубоком смысле, всегда бездомный и бесприютный странник? Мы испытали на себе, своих близких, своем существе и своей карьере величайшие превратности судьбы — но разве самое существо судьбы не в том, что она превратна? Мы ощутили близость и грозную реальность смерти — но разве это — только реальность сегодняшнего дня? Среди роскошного и беспечного быта русской придворной среды 18 века русский поэт восклицал: «Где стол был яств, там гроб стоит; где пиршеств раздавались клики — надгробные там стонут лики и бледна смерть на всех глядит». Мы обречены на тяжкий изнуряющий труд ради ежедневного пропитания — но разве уже Адаму, при изгнании из рая, не было предречено и заповедано: «В поте лица своего ты будешь есть хлеб свой»?

Так перед нами теперь, через увеличительное стекло наших нынешних бедствий, с явностью предстала сама сущность жизни во всей ее превратности, скоротечности, тягостности — во всей ее бессмысленности. И потому всех людей мучащий, перед всеми неотвязно стоящий вопрос о смысле жизни приобрел для нас, как бы впервые вкусивших самое существо жизни и лишенных возможности спрятаться от нее или прикрыть ее обманчивой и смягчающей ее ужас видимостью, совершенно исключительную остроту. Легко было не задумываться над этим вопросом, когда жизнь, по крайней мере внешне видимая, текла ровно и гладко, когда — за вычетом относительно редких моментов трагических испытаний, казавшихся нам исключительными и ненормальными — жизнь являлась нам спокойной и устойчивой, когда у каждого из нас было наше естественное и разумное дело и, за множеством вопросов текущего дня, за множеством живых и важных для нас частных дел и вопросов, общий вопрос о жизни в ее целом только мерещился где-то в туманной дали и смутно-потаенно тревожил нас. Особенно в молодом возрасте, когда разрешение всех вопросов жизни предвидится в будущем, когда запас жизненных сил, требующих приложения, это приложение по большей части и находил, и условия жизни легко позволяли жить мечтами, — лишь немногие из нас остро и напряженно страдали от сознания бессмысленности жизни. Но не то теперь. Потеряв родину и с нею естественную почву для дела, которое дает хотя бы видимость осмысленности жизни, и вместе с тем лишенные возможности в беспечном молодом веселии наслаждаться жизнью и в этом стихийном увлечении ее соблазнами забывать о неумолимой ее суровости, обреченные на тяжкий изнуряющий и подневольный труд для своего пропитания, мы вынуждены ставить себе вопрос: для чего жить? Для чего тянуть эту нелепую и тягостную лямку? Чем оправданы наши страдания? Где найти незыблемую опору, чтобы не упасть под тяжестью жизненной нужды?

Правда, большинство русских людей еще старается отогнать от себя эти грозные и тоскливые думы страстной мечтой о будущем обновлении и возрождении нашей общей русской жизни. Русские люди вообще имели привычку жить мечтами о будущем; и раньше им казалось, что будничная, суровая и тусклая жизнь сегодняшнего дня есть, собственно, случайное недоразумение, временная задержка в наступлении истинной жизни, томительное ожидание, нечто вроде томления на какой-то случайной остановке поезда; но завтра или через несколько лет, словом, во всяком случае вскоре все изменится, откроется истинная, разумная и счастливая жизнь; весь смысл жизни — в этом будущем, а сегодняшний день для жизни не в счет. Это настроение мечтательности и его отражение на нравственной воле, эта нравственная несерьезность, презрение и равнодушие к настоящему и внутренне лживая, неосновательная идеализация будущего, — это духовное состояние и есть ведь последний корень той нравственной болезни, которую мы называем революционностью и которая загубила русскую жизнь. Но никогда, быть может, это духовное состояние не было так распространено, как именно теперь; и надо признать, что никогда еще для него не было так много оснований или поводов, как именно теперь. Нельзя ведь отрицать, что должен же, наконец, рано или поздно наступить день, когда русская жизнь выберется из той трясины, в которую она попала и в которой она теперь неподвижно замерла; нельзя отрицать, что именно с этого дня наступит для нас время, которое не только облегчит личные условия нашей жизни, но — что гораздо важнее — поставит нас в более здоровые и нормальные общие условия, раскроет возможность разумного дела, оживит наши силы через новое погружение наших корней в родную почву.

И все-таки и теперь это настроение перенесения вопроса о смысле жизни с сегодняшнего дня на чаемое и неведомое будущее, ожидание его решения не от внутренней духовной энергии нашей собственной воли, а от непредвидимых перемен судьбы, это совершенное презрение к настоящему и капитуляция перед ним за счет мечтательной идеализации будущего — есть такая же душевная и нравственная болезнь, такое же извращение здорового, вытекающего из самого духовного существа человека, отношения к действительности и к задачам собственной жизни, как и всегда; и исключительная интенсивность этого настроения свидетельствует лишь об интенсивности нашего заболевания. И обстоятельства жизни складываются так, что и нам самим это постепенно становится все яснее. Наступление этого решающего светлого дня, которое мы долго ждали чуть ли не завтра или послезавтра, оттягивается на долгие годы; и чем больше времени мы ждем его, чем больше наших надежд оказались призрачными, тем туманнее становится в будущем возможность его наступления; он отходит для нас в какую-то неуловимую даль, мы ждем его уже не завтра и не послезавтра, а только «через несколько лет», и никто уже не может предсказать, ни сколько лет мы должны его ждать, ни почему именно и при каких условиях он наступит. И уже многие начинают думать, что этот желанный день вообще, быть может, не придет заметным образом, не проложит резкой, абсолютной грани между ненавистным и презренным настоящим и светлым, радостным будущим, а что русская жизнь будет лишь незаметно и постепенно, быть может, рядом мелких толчков, выпрямляться и приходить в более нормальное состояние. И при полной непроницаемости для нас будущего, при обнаружившейся ошибочности всех прогнозов, уже неоднократно обещавших нам наступление этого дня, нельзя отрицать правдоподобия или, по меньшей мере, возможности такого исхода. Но одно допущение этой возможности уже разрушает всю духовную позицию, которая откладывает осуществление подлинной жизни до этого решающего дня и ставит в полную зависимость от него. Но и помимо этого соображения — долго ли, вообще, мы должны и можем ждать, и можно ли проводить нашу жизнь в бездейственном и бессмысленном, неопределенно долгом ожидании? Старшее поколение русских людей уже начинает свыкаться с горькой мыслью, что оно, быть может, или вообще не доживет до этого дня, или встретит его в старости, когда вся действительная жизнь будет уже в прошлом; младшее поколение начинает убеждаться, по меньшей мере, в том, что лучшие годы его жизни уже проходят и, может быть, без остатка пройдут в таком ожидании. И если бы мы еще могли проводить жизнь не в бессмысленно-томительном ожидании этого дня, а в действенном его подготовлении, если бы нам дана была — как это было в прежнюю эпоху -возможность революционного действия, а не только революционных мечтаний и словопрений! Но и эта возможность для огромного, преобладающего большинства нас отсутствует, и мы ясно видим, что многие из тех, кто считает себя обладающим этой возможностью, заблуждаются именно потому, что, отравленные этой болезнью мечтательности, просто уже разучились отличать подлинное, серьезное, плодотворное дело от простых словопрений, от бессмысленных и ребяческих бурь в стакане воды. Так сама судьба или великие сверхчеловеческие силы, которые мы смутно прозреваем позади слепой судьбы, отучают нас от этой убаюкивающей, но растлевающей болезни мечтательного перенесения вопроса о жизни и ее смысле в неопределенную даль будущего, от трусливой обманчивой надежды, что кто-то или что-то во внешнем мире решит его за нас. Теперь уже большинство из нас, если не ясно сознает, то, по меньшей мере, смутно чувствует, что вопрос о чаемом возрождении родины и связанном с ним улучшении судьбы каждого из нас совсем не конкурирует с вопросом о том, как и для чего нам жить сегодня — в том сегодня, которое растягивается на долгие годы и может затянуться и на всю нашу жизнь, — а тем самым, с вопросом о вечном и абсолютном смысле жизни, который как таковой, совсем не заслоняет собой этого, как мы ясно ощущаем, все же важнейшего и самого насущнего вопроса. Более того: ведь этот чаемый «день» грядущего не сам же собою перестроит заново всю русскую жизнь и создаст более разумные ее условия. Ведь это должны будут совершить сами русские люди, в том числе каждый из нас. А что, если в томительном ожидании мы растеряем весь запас наших духовных сил, если к тому времени, бесполезно истратив нашу жизнь на бессмысленное томление и бесцельное прозябание, мы уже потеряем ясные представления о добре и зле, о желанном и недостойном образе жизни? Можно ли обновить общую жизнь, не зная, для себя самого, для чего ты вообще живешь и какой вечный, объективный смысл имеет жизнь в ее целом? Не видим ли мы уже теперь, как многие русские люди, потеряв надежду на разрешение этого вопроса, либо тупеют и духовно замирают в будничных заботах о куске хлеба, либо кончают жизнь самоубийством, либо, наконец, нравственно умирают, от отчаяния становясь прожигателями жизни, идя на преступления и нравственное разложение ради самозабвения в буйных наслаждениях, пошлость и эфемерность которых сознает сама их охлажденная душа?

Нет, от вопроса о смысле жизни нам — именно нам, в нашем нынешнем положении и духовном состоянии — никуда не уйти, и тщетны надежды подменить его какими-либо суррогатами, заморить сосущего внутри червя сомнения какими-либо иллюзорными делами и мыслями. Именно наше время таково — об этом мы говорили в книжке «Крушение кумиров», — что все кумиры, соблазнявшие и слепившие нас прежде, рушатся один за другим, изобличенные в своей лжи, все украшающие и затуманивающие завесы над жизнью ниспадают, все иллюзии гибнут сами собой. Остается жизнь, сама жизнь во всей своей неприглядной наготе, со всей своей тягостностью и бессмысленностью, жизнь, равносильная смерти и небытию, но чуждая покоя и забвения небытия. Та, на Синайских высотах поставленная Богом, через древний Израиль, всем людям и навеки задача: «жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие; избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое», -эта задача научиться отличить истинную жизнь от жизни, которая есть смерть, понять тот смысл жизни, который впервые вообще делает жизнь жизнью, то Слово Божие, которое есть истинный, насыщающий нас хлеб жизни, -эта задача именно в наши дни великих катастроф, великой кары Божией, в силу которой разодраны все завесы и все мы снова «впали в руки Бога живого», стоит перед нами с такой неотвязностью, с такой неумолимо грозной очевидностью, что никто, раз ощутивший ее, не может уклониться от обязанности ее разрешения.

Использование политических мифов в предвыборных кампаниях

Главной задачей политических партий и кандидатов является избирательная гонка и борьба за голоса на выборах. Агитационные мероприятия, выступления по радио и на телевидении, пропаганда своих идей имеют лишь одну цель – добиться максимальной поддержки избирателей на предстоящем голосовании.

Современные политические реалии таковы, что конкуренция между кандидатами весьма высока, и для получения доверия и авторитета у избирателей необходимо проводить серьезные аналитические работы, на основании которых формулировать свои идеи и программы для избирателей. Следует отметить, что «рост конкуренции способствует росту креатива в позиционировании PR-объекта посредством организации новых форм воздействия»[3, с. 240].

Одним из способов выделиться или отстроится от своих конкурентов является политический миф. Мифы сегодня – это неотъемлемый элемент любой избирательной кампании. Для политического PR миф является эффективной техникой, которая имеет стратегическое значение. Описывая практику сопровождения избирательных кампаний в работе «Технологии политических выборов», М.Е. Кошелюк пишет: «предвыборная кампания представляет собой оживший на время миф, разыгрываемый мифологический сюжет. Чем напряженнее кампания, чем существеннее выбор, тем больше в нем мифологического» [1, с. 33].

В сфере политики миф очень близок понятию политической идеологии, поскольку является одной из важных составных частей идеологии, можно сказать, ее опорой. И так же, как идеология, политический миф претендует на всеобщность идей, которые он несет в себе, выдавая конкретный частный интерес за общий. При этом в политическом пространстве всегда присутствует несколько мифов, которые чаще всего находятся в состоянии конкурентной борьбы за место доминирующего.

Для создания нужного мифа предварительно осуществляется изучение общественного мнения, и особенно активно оно проводится именно во время подготовки к политическим выборам. В соответствии с уровнем выборов планируется и воздействие. Чем выше их уровень, тем оно сильнее. Когда мифы удается незаметно внедрить в сознание масс, они обретают огромную силу, потому что большинство людей не подозревают о происходящей манипуляции их сознанием.

Главными источниками распространения политических мифов являются средства массовой информации. Сегодня большинство СМИ являются коммерческими организациями, которые получают доход от рекламы, торговли своими полосами, эфирным временем и т.д. Поэтому считать, что СМИ нейтральны в отношении политиков и являются независимой пропагандой общественного мнения не представляется возможным.

Существует огромное разнообразие источников информации: радиостанции, коммерческие телевизионные каналы, ежедневные и периодические издания, кинематограф. Все это, казалось бы, должно обеспечить обществу информационное и зрелищное многообразие. На практике же, только небольшая часть населения может выбирать и пользоваться тем потоком информации, который ей необходим, другие же попадают в так называемую информационную ловушку.

Можно сказать, что политически нейтральной информации фактически нет, но в коммуникационном пространстве очень многое начинает зависеть от мифа, в котором существует транслирующий информацию человек, и приобретать идеологическую окраску.

Ярким примером того, как мифы создаются и транслируются в СМИ, является комедия «Хвост виляет собакой»/ «WagtheDog» Барри Левинсона. Сюжет фильма строится на том, что предстоящие президентские выборы ставят перед командой действующего президента Америки задачу повысить его рейтинг. С этой целью придумываются совершенно неправдоподобные ситуации и события, которые затем освещаются в государственных и общественных СМИ. Выдуманная война, постановочные военные ролики и псевдоинтервью транслируются по центральным телевизионным каналам. И это не вызывает никакого подозрения населения к их реальному существованию. Реакция президента на происходящее и решение этих искусственно созданных событий (псевдособытий, информационных поводов) и позволяют в последний момент получить доверие у избирателей и победить на выборах.

С точки зрения отечественного философа М.К. Мамардашвили, «миф создает особую мифологическую реальность, которая воспринимается человеком как истинная, объективная реальность, архетипическая конструкция» [2, с. 40]. Архетип и определяет структуру мифа. Поэтому при анализе целевой аудитории и разработке мифов большое внимание уделяется тому, насколько миф соответствуют архетипам, сложившимся в сознании общественности.

Политтехнологи, которые работают над созданием мифов, стремятся приблизить кандидатов к наиболее известным архетипам – к архетипу «героя» или архетипу «бунтаря». Важным при этом становится не создать смежный вариант. У избирателей не должно быть сомнений, они должны правильно воспринять то, что хотят донести кандидаты.

Архетип «героя» – один из самых используемых политиками в предвыборных гонках, так как именно «герой» наделен характеристиками целого ряда типажей. Он может быть интеллектуалом, спортсменом, примерным семьянином или государственным деятелем. «Герой» всегда подстраивается под ту аудиторию, с которой он контактирует. С представителями молодого поколения – он говорит о проблемах молодежи, с представителями науки – о вопросах науки, с бизнесменами – о проблемах бизнеса. Такое поведение максимально сближает кандидата с населением.

Команда нынешнего президента США Барака Обамы в избирательной компании 2008 г. создала кандидату архетип «героя», что позволило ему выделится среди своих конкурентов. Его кандидатура была лишена скандальности, его действия и поступки не вызывали осуждений. Будущий президент позиционировал себя как добропорядочного человека, которой отстаивает ценности демократического общества, справедливости политического режима и законности. Ключевой прием, который он использовал в своих выступлениях и стратегии, –прием «рассказывания истории», или сторителлинг. В результате, воплотившийся в Б. Обаме политический миф подчеркивал его индивидуальность, способствовал запоминаемости и узнаваемости.

Противоположным архетипу «героя» является архетип «бунтаря». Архетип «бунтаря» воспроизводится в каждой избирательной кампании. Кандидат, как правило, находится в конфронтации с системой, с политическими и моральными ценностями, не соответствующими его представлениям об идеальном государстве. Политик противопоставляет себя большинству, и это позволяет ему найти поддержку у общества. Обещание радикальных политических перемен, новый политический порядок, светлое будущее – все это характеризует архетип «бунтаря».

Дональд Трамп – совершенно нестандартный кандидат в президенты США. В отличие от президентов Америки последних десятилетий, он выражается без использования языка политкорректности. Это позволяет миллионам американских жителей задуматься и понять, в какой стране они живут и с какими проблемами сталкиваются. Трамп популярен среди избирателей, хотя затрачивает на рекламу в 20-30 раз меньше своего главного конкурента Хиллари Клинтон.

С самых первых интервью кандидат от Республиканской партии США сразу дал свое видение мировой политики и места в ней США. Он выступает «бунтарем» не только в вопросах внутренней политики, но и в международных отношениях. Дональд Трамп хочет изменить США, отказаться от активной внешней политики, сосредоточить свое внимание на экономическом и политическом возрождении США. Данная политика кандидата в президенты отходит от практики, складывающейся в течение последних 70 лет.

Для России и российского политического пространства архетип «героя» ассоциируется прежде всего с образом «всенародно избранного президента», символизирующего стабильность и возможность преодоления кризиса, а архетипом «бунтаря» в массовом сознании выступает лидер ЛДПР, призванный спасти Россию от коммунистов и лжедемократов.

Архетипы «героя» и «бунтаря» показывают исключительную индивидуальность представляющих их кандидатов. Воплощаясь в персональных политических мифах, они подчеркивают исключительность кандидата, способствуют его узнаваемости и запоминаемости. Залогом любого мифотворчества является соединение этих архетипов с особенностями целевой аудитории.

Резюмируя вышеизложенное, можно, на наш взгляд, сделать следующий вывод. Чаще всего мифы создаются в определенных интересах. И именно на стадии трансляции идей от кандидата к избирателям, внесению идей в массовое сознание происходит процесс их мифологизации. При этом идеи лишь тогда приобретают вес, когда внедряются в массы и овладевают ими.Но для того чтобы миф начал действовать и выполнять свои функции по регулированию социальной действительности, ему необходима опора на веру со стороны тех, на кого он направлен. И чем больше людей в него поверит, тем сильнее он сможет повлиять на конструирование реальности и ее образа в массовом сознании.

Список использованной литературы

1. 
   Кошелюк М.Е. Технологии политических выборов. СПБ.: Питер, 2004. – 240 с.
   

2. 
   Мамардашвили М. Философия действительности// Как я понимаю философию. М., 1990. – 368 с.
   

3. 
   Хорольцева Е.Б. Коммуникативные дискурсы современности//Современные проблемы взаимодействия российского государства и общества: сб. науч. трудов. – Саратов: Поволжский институт управления им. П.А. Столыпина, 2016. С. 238-241.
   

Современный федерализм и кризис федералистских проектов в странах Центральной и Восточной Европы

Федерализм является многообразным и сложным явлением. Его основой является федеративное государство, но феномены федерализма и федерации далеко не тождественны. Федерализм может пониматься совершенно по-разному. Это технология разделения власти; политическая доктрина о человеке; идеология; тип общественных отношений, который влияет на институциональную структуру государства; способ урегулирования политических и этнических конфликтов 1;2;3.

В современном мире по подсчетам исследователей существует 26 стран, которые можно назвать федеративными. При этом количество федеративных государств постоянно меняется (например, Эфиопия стала федерацией в 1994 году, Босния и Герцеговина в 1995 году и т.п.).

Исторической родиной федерализма является Западная и Центральная Европа. Первым федеративным государством Европы был Швейцарский союз (1291 год). В Германии совместную борьбу против произвола князей возглавляли Рейнский союз, существовавший с 1254 года до начала XV века, и менее долговечный Швабский союз 14 имперских городов (1376-1389 гг.). В 1381 г. между двумя объединениями городов были установлены союзнические отношения. Известна практика Ганзейского союза (1355-1667 гг.). Однако позднее Германия утратила свой федеративный статус и вернулась к нему только в процессе формирования единого государства. Исторически, такая страна как Нидерланды, также представляла собой централизованную федерацию, но затем она достаточно удачно была преобразована в унитарное государство.

В политической науке считается, что все разновидности современного федерализма имеют своим источником американскую централизованную федерацию. Централизованный федерализм сделал возможным принятие решений центральным правительством независимо от субъектов федерации. Исходя из американского опыта, федерализм представлял собой добровольную договоренность (сделку) между представителями центрального и местных правительств. Местные политики хотели получить эффект от возможной военной экспансии. Условия сделки способствуют возникновению государства.

Но есть много примеров разрушения федерации в отсутствии внешней военной угрозы. Так произошло, в частности, в Индонезии, где федерация распалась в течение одного года. Для упрочения федерализма нужны определенные институциональные условия (как, например, в США).

Примеры США и Индонезии представляют собой формирования федерации снизу. Федерализм может постепенно формироваться и в ходе преобразований централизованного государства в децентрализованное. Примером здесь является Бельгия, которая в 1993 году была провозглашена федерацией, а сегодня по многим признакам ею являющаяся. Это классический вариант реализации федералистского проекта на практике.

До второй мировой войны феномен федерализма был малозначим для мирового сообщества. Можно отметить тенденции к унитаризации федераций даже в демократических государствах, не говоря уже о примере Советского Союза, где федералистские идеи существовали лишь на уровне государственной идеологии, но не имели никакого отношениях к унитарно-имперским практикам. Исторически более поздние примеры перехода от федерации к унитаризму в Родезии, Камеруне, Индонезии также не способствовали популярности федерализма. Причины провала федералистских проектов в данных странах заключались в отсутствии институтов демократии, в неготовности политических лидеров к компромиссам, в концентрации власти лидерами этнических групп.

С 50-х гг. XX века начинается ренессанс федерализма. В частности, происходят изменения в “старых” федерациях (США, Швейцария), появляются новые федеративные государства: Индия, Пакистан, Нигерия, так называемые “социалистические федерации” – Чехословакия, Югославия, происходит возрождение федерализма в Германии. К федерализму относятся как к методу решению проблем, расширение децентрализации приветствуется большинством демократических государств, а асимметричность воспринимается как благо. Значимым исключением в этом процессе являются политические практики посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы, бывшего Советского Союза. Этот сюжет нашего исследования мы проанализируем ниже.

В результате в современном мире существует как минимум три группы федеративных государств, которые могут быть типологизированы в соответствии с уровнем реальной децентрализации на либерально-демократические модели (США, ФРГ, Швейцария, Бельгия и др.) централизованные модели (Бразилия, Индия и др.) квазифедералистские модели (Нигерия, ОАЭ и др.). Необходимо отметить, что квазифедерации относительно немногочисленны.

Новый толчок развитию федерализма дают процессы глобализации и регионализации в современном мире. Регионы, города, ТНК выступают конкурентами национального государства. В проблематику федерализма принято относить и разнообразный опыт конфедераций 1;4.

Популярная концепция “плоских иерархий” воплощается на политическом уровне в конфедерализме (множестве центров влияния), а Европейский Союз трактуется как современная конфедерация. Так называемый “новый конфедерализм” имеет три основания: безопасность, экономика, права человека. В этой связи Канада рассматривается в качестве демократической конфедерации с парламентской формой правления 5.

Несколько стран в современном мире не являются формальными федерациями, но исповедуют федералистские начала в своей политике. Например, Испания, где федералистский институциональный дизайн и федералистские политические практики не трансформированы в конституционные нормы. Очень много федералистских практик в Великобритании: в финансовой политике, во внешней политике, в оборонной политике государства и т.п. ЮАР формально не относится к федерациям, но, по сути, является единственной страной Африки, где федералистская политика реальность, а не декларация.

Несмотря на издержки федерализма (неравенство граждан живущих на разных территориях, преимущества меньшинства перед большинством в ряде ситуаций и т.п.), он достаточно эффективно используется в общемировой практике для решения этнополитических и этнокультурных проблем, разрешения конфликтов, соблюдения прав человека, народов, территорий и т.п.

Политические практики посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы иногда демонстрируют тенденции, которые во многом противоречат мировым. В частности, эти страны отказываются от федерализма 6. Можно вспомнить “бархатный развод” в Чехословакии с образованием двух новых национальных государств Чехии и Словакии, виртуальность конфедеративного союза России и Белоруссии, постоянную напряженность и политические споры в конфедерации Сербии и Черногории, которая, по всей видимости, прекратит в ближайшем будущем свое существование.

Особый случай представляет навязывание федеративного решения конфликта силовым путем. Классическим примером здесь является Босния и Герцеговина, где урегулирование конфликтов происходило с помощью вооруженных сил и дипломатии третьей стороны 7. США и НАТО фактически осуществили принуждение к миру конфликтующих сторон, нанеся военное поражение сербским вооруженным формированиям и заставив сесть за стол переговоров сербов, хорватов и мусульман путем угроз и обещаний. 14 декабря 1995 года в Париже были подписаны, парафированные в Дейтоне мирные соглашения. Согласно этим соглашениям, формально единая Босния делилась на два равноправных государственных образования – Республику Сербскую (49% территории) и Федерацию Боснию и Герцеговину, как официально называлась мусульманско-хорватская федерация (51%).

Над двумя гособразованиями создавалась строго ограниченная в своих полномочиях “надстройка” – Президиум Боснии и Герцеговины, состоящий из трех членов (серба, мусульманина, хорвата), решения которого принимаются на основе консенсуса, а также общий двухпалатный парламент. Для утверждения решений парламента опять же требовалось согласие депутатов от каждой из трех сторон. Кроме нескольких центральных министерств (иностранных дел, внешнеэкономических сношений, финансов, юстиции и по делам беженцев), все остальные вопросы отнесены к ведению Республики Сербской и Федерации Боснии и Герцеговины. Каждое образование имеет свои законодательные органы, формирует правительство (в Республике Сербской избирается еще и президент), обладает собственными вооруженными силами, самостоятельно решает все внутренние вопросы.

Дейтоновские соглашения остановили войну, которая была самой разрушительной в Европе за последние полвека. Она унесла более 200 тысяч человеческих жизней. Погибло и более 200 человек из числа миротворческих сил ООН или различных гуманитарных организаций. Из восточной части Боснии было изгнано около 800 тыс. мусульман, из ее западной и центральной части – около 600 тыс. сербов. Из той же центральной части изгнано также около 300 тыс. хорватов. Около половины беженцев покинули Боснию. Другая половина переселилась на территории, контролировавшиеся соотечественниками 8. Фактически и Республика Сербская, и обе части мусульманско-хорватского образования стали национально-однородными. В республике Сербской представителей несербской национальности осталось не более 10%. Мусульмане на контролируемых ими землях составляют 80-85% населения, и, наконец, в хорватской части Федерации проживает теперь около 98% хорватов.

Таким образом, Босния и Герцеговина представляет собой лишь формальную федерацию, где разделение по этническим территориальным анклавам позволило урегулировать вооруженный конфликт, однако собственно федералистские практики в этом государстве отсутствуют.

В некоторых странах Центральной и Восточной Европы (например, Украине) даже федералистская риторика не всегда популярна и очень часто рассматривается властями как угроза национальной безопасности. Пожалуй, самыми очевидным примером является упорное нежелание Грузии и Молдовы решать этнические и территориальные конфликты на путях создания федерации. Хотя большинство ученых и практиков сходится во мнении, что федералистские проекты в их различных проявлениях (политическая и культурная автономия, асимметричная федерация, конфедерация и т.п.) были бы наилучшими способами политического урегулирования этнических и территориальных конфликтов в этих странах.

Создание ассиметричной федерации является официальной позицией Молдовы (президента, правительства, парламента). И хотя конкретная структура такой федерации не ясна, модель, на которую в настоящее время ссылаются молдавские официальные лица, – это Испания, где различным образованиям предоставлена различная компетенция. При этом известно, что Молдова постоянно отвергает федералистские проекты урегулирования конфликта с Приднестровьем, исходящие от посредников (Украины в 2002 году, России в 2003 году). Переход на новые таможенные правила (или “экономическая блокада Приднестровья”) в марте 2006 года показывает, что Молдова пытается восстановить свою территориальную целостность по сценарию Грузии в Аджарии (хотя ситуации в Приднестровье и Аджарии принципиально различны). Справедливости ради надо отметить, что “непризнанные территории” в странах центральной и Восточной Европы: Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия, Нагорный Карабах, Косово также не ратуют за федералистские практики, а стремятся к утверждению своей собственной государственности под покровительством сильного государства-союзника 9.

Россия представляет собой определенное исключение среди посткоммунистических стран в своем отношении к федерализму. Федералистские практики российского общества 90-х гг. XX века можно признать самыми продвинутыми среди посткоммунистических стран, несмотря на их неразвитый характер и противоречивость. Современная политика “укрепления вертикали власти”, активно проводимая руководством страны, может быть рассмотрена как фактическая дефедерализация страны. Однако данная политика является крайне непоследовательной. Об этом свидетельствуют недавние решения федеральной власти о передачи части полномочий субъектам федерации, указ президента о согласовании назначений федеральных чиновников на местах с регионами. Возможно, эти решения означают попытку власти скорректировать свой политический курс в сфере федеративных отношений. Но изменения в сторону унитаризации за последние годы были настолько значительны, что современные политические практики России являются лишь квазифедеративными.

В чем же заключаются причины такой непопулярности федерализма в посткоммунистических странах?

На мой взгляд, можно вести речь о целой совокупности причин данного феномена. Во-первых, федерализм – это масса дополнительных свобод для человека, этнических и территориальных групп, меньшинств и т.п. Общество и государство в посткоммунистических странах просто не доросло до возможности их реализации. В странах Центральной и Восточной Европы очень часто не реализованы даже права большинства.

Во-вторых, в посткоммунистических странах ценность имеют национальные государства. Очень часто в сознании политических элит и масс этническая идентичность ассоциируются со свободой и демократией. Этническая идентичность часто выдается за национальное государство. Для незрелых государств актуально его отсутствие, а не федеративные принципы. Классическим примером данной ситуации является Грузия.

В-третьих, в ряде посткоммунистических стран появились так называемые “этнические демократии” (Латвия, Эстония и др.), где реализуются права преимущественно одной титульной этнической группы которая, как правило, является большинством. Доминирующие этнические группы и элиты, выражающие их интересы, готовы на демократизацию всех сторон общественной и государственной жизни, кроме своего собственного привилегированного положения.

В-четвертых, федерализм подразумевает добровольные соглашения людей, сотрудничество, основанное на доверии. Постконфликтная ситуация в ряде бывших коммунистических стран (Босния и Герцеговина, Молдова) делает невозможным нормальное сотрудничество различных конфессий, этносов, территориальных групп, которые являлись до этого врагами. Необходим определенный временной промежуток, чтобы насилие, жертвы, ненависть и т.п. остались лишь в исторической памяти и перестали быть повседневными практиками.

В-пятых, причиной негативного отношения к федерализму является его понимание элитами и массами в посткоммунистических странах. Федерализм не является ценностью массового сознания граждан в странах Центральной и Восточной Европы. Элиты используют федерализм для осуществления конкретного политического курса или как идеологему. Поэтому очень часто федерализм преподносится массам как политика, ведущая к сепаратизму и развалу государства. Так, например, “политика укрепления вертикали власти” в России ничего общего с мировым пониманием федерализма не имеет и отражает лишь уровень интеллектуального потенциала российского правящего класса, который пытается противопоставить сетевому принципу организации современного общества и власти идеи иерархической подчиненности, взятые из исторического прошлого.

Таким образом, федералистские идеи являются органичными для консолидированных демократий Бельгии, Бразилии, Великобритании, Испании и других стран. Среди бывших коммунистических государств консолидированных демократий достаточно немного. К ним не могут быть отнесены и так называемые “этнические демократии”. Следовательно, перспективы федералистских проектов в посткоммунистических странах связаны, прежде всего, с развитием процесса демократизации, формированием приоритета прав личности над правами этноса и государства в ценностных установках массового сознания и политических элит.