Месяц: Февраль 2020

Шатковская Татьяна Владимировна

Обычное право российских крестьян

второй половины XIX−начала XX века:

Историко-правовой аспект

12.00.01 – теория и история права и государства;

история учений о праве и государстве

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора юридических наук

Ростов-на-Дону – 2009

Работа выполнена в государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Ростовский государственный

экономический университет “РИНХ”»

Научный консультант − доктор юридических наук, профессор

Баранов Павел Петрович

Официальные оппоненты: доктор юридических наук, профессор

Герман Оксана Борисовна;

доктор юридических наук, доцент

Дашин Алексей Викторович;

доктор юридических наук, профессор

Чердаков Олег Иванович

Ведущая организация – Ростовский филиал Российской академии правосудия

Защита состоится 22 декабря 2009 г. в 10 часов на заседании диссертационного совета Д. 203.011.01 по юридическим наукам при федеральном государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Ростовский юридический институт МВД России» по адресу: 344015, г. Ростов-на-Дону, ул. Маршала Еременко, 83, ауд. 502.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ФГОУ ВПО «РЮИ МВД России».

Автореферат разослан 20 ноября 2009 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета А.П. Мясников

Keywords: migration; international legal regulation of migration; migration interaction between states; forms of cooperation between states; organizational cooperation between states; Union State of Belarus and Russia, Commonwealth of Independent States.

Как подтверждает практика международной экономической интеграции в таких ведущих интеграционных образованиях как Европейский Союз, НАФТА, СНГ и др., интеграционные процессы в них развиваются по разноформатным и разноскоростным сценариям, которые позволяют конкретнее учитывать национальные интересы участников интеграционных образований, разный уровень их социально-экономического развития и другие особенности. Указанные сценарии сказываются на решении всех задач обеспечения свободы перемещения товаров, услуг, капитала и трудовых ресурсов в формате региональных интеграционных группировок.

Международная миграция населения относится к числу важнейших аспектов углубления и развития евразийской интеграции. Страны евразийского пространства исторически связаны устойчивыми миграционными отношениями, а взаимодействие в миграционной сфере представляется весьма существенным фактором, определяющим их устойчивое экономическое и социальное развитие. Поэтому актуальными являются вопросы изучения реального состояния и организации миграционного взаимодействия государств СНГ на всех уровнях межгосударственного и регионального сотрудничества.

Формулировка темы статьи обусловлена взглядами авторов на значимость вопросов организации взаимодействия государств по вопросам международной миграции в современных интеграционных образованиях евразийского пространства, таких как Союзное государство России и Беларуси, Содружество Независимых Государств и Евразийский экономический союз.

Миграционные органы Беларуси и России конструктивно сотрудничают в рамках плана по формированию единого миграционного пространства в соответствии с Договором о создании Союзного государства. Постановлением Совета Министров Союзного государства утвержден план мероприятий по формированию единого миграционного пространства на 2017–2020 гг. По информации начальника Департамента по гражданству и миграции МВД Беларуси А. Бегуна: «мы последовательно реализуем план мероприятий…который предусматривает заключение целого ряда фундаментальных международных договоров в области взаимного признания виз и иных разрешительных документов, что поспособствует в первую очередь возможности пребывания на территории обеих стран иностранцев по визе, выданной одним из государств. Также на постоянной основе проводим организационные мероприятия по борьбе с нелегальными мигрантами…. подписан протокол по информационному взаимодействию, в частности, по обмену списками невыездных граждан».

На территории Беларуси и России успешно применяется соглашение о единой миграционной карте. Между странами заключено и работает соглашение о реадмиссии — только в прошлом году в рамках реализации этого документа компетентные органы республики передали российской стороне более 200 человек.

Налажено взаимодействие и контроль в отношении лиц, которые прибывают на территорию Беларуси в рамках безвизового режима въезда, установленного Указом Президента Республики Беларусь от 9 января 2017 года №8. Нарушители включаются в список лиц, въезд которым на территорию Союзного государства запрещен или нежелателен. Как отмечает МВД Беларуси, «по итогам 2017 года в этот список включено более 500 таких иностранных граждан. В адрес МВД Беларуси от российских коллег информации с конкретными примерами о проблемных вопросах в рассматриваемой сфере не поступало. Нет ни одного случая реадмиссии из Российской Федерации нарушителей миграционного законодательства, которые прибыли на территорию нашей страны в рамках безвизового режима въезда».

8 декабря 2017 в Гомеле состоялось заседание Совета Министров Союзного государства, на котором обсуждено более двух десятков вопросов, касающихся формирования единого миграционного пространства, в частности – в рамках мероприятия был подписан Протокол между Министерством внутренних дел Республики Беларусь и Министерством внутренних дел Российской Федерации о порядке обмена сведениями о гражданах Республики Беларусь и Российской Федерации, в отношении которых действуют ограничения на выезд. Протокол определяет порядок обмена сведениями, саму форму электронного документа, а также перечень подлежащих передаче персональных данных тех белорусов и россиян, в отношении которых действуют ограничения на выезд за пределы Союзного государства.

Для стран Содружества Независимых Государств отмечается [13] устойчивая взаимозависимость между экономически более развитыми и экономически менее развитыми государствами СНГ, базирующаяся на их миграционном взаимодействии. Со стороны экономически менее развитых стран эта зависимость определяется возможностью доступа к рынкам труда других государств СНГ. Это не только сокращает безработицу на национальных рынках труда, но и обеспечивает возвратные финансовые потоки в виде денежных переводов.

Для более развитых стран значимость миграционных факторов обусловлена современными тенденциями их демографического развития. Старение населения, отказ коренных жителей занимать непрестижные рабочие места – создают вакансии на рынке труда. Так, по прогнозам специалистов [13] в России и в Беларуси к 2025 году численность населения в возрасте 65 лет и старше превысит 15 %. В то же время численность населения в трудоспособном возрасте в ряде государств увеличится: в Узбекистане – с 58 до 68 %, или на 5,6 млн. человек, в Таджикистане – с 59 до 65 %, или на 1,6 млн. человек, в Азербайджане – с 63 до 67 %, или на 1 млн. человек.

В развитии миграционного взаимодействии государств СНГ выделяют [13] три этапа. В первой половине 1990-х годов усилия государств-участников СНГ в миграционной сфере были направлены на решение проблем беженцев и вынужденных переселенцев, создание соответствующих структур и институтов, налаживание сотрудничества со специализированными международными организациями. Были созданы организационные и правовые основы сотрудничества в области миграции в рамках Содружества. Так ещё в 1992 г. был создан Консультативный Совет по труду, миграции и социальной защите населения государств-участников СНГ, в состав которого вошли руководители министерств и ведомств, регламентирующих вопросы труда, миграции и социальной защиты населения, на который была возложена выработка согласованной политики по важнейшим проблемам, представляющим взаимный интерес. Основным правовым документом явилось Соглашение о сотрудничестве в области трудовой миграции и социальной защиты трудящихся-мигрантов, закрепляющее основополагающие права трудовых мигрантов и направления сотрудничества государств в данной сфере.

На втором этапе в конце 1990-х – начале 2000-х годов особое внимание в Содружестве уделялось вопросам незаконной миграции и обеспечению безопасности государств, созданию комплексной правовой базы сотрудничества стран СНГ в противодействии незаконной миграции. Так, в 2005 году Советом глав государств СНГ утверждена Программа сотрудничества государств-участников СНГ по противодействию незаконной миграции на 2006–2008 годы, которая с учетом программно-целевого подхода и интересов участников Содружества неоднократно пролонгировалась на последующие годы.

Продолжая решать задачи совершенствования взаимодействия в области миграции, государства-участники СНГ на третьем этапе пришли к общему пониманию необходимости решения вопросов миграции на основании комплексного подхода с ориентацией на перспективное развитие стран Содружества с учетом четырех важнейших принципов: организованность, защита, интеграция и сотрудничество, что нашло свое закрепление в Стратегии экономического развития СНГ на период до 2020 года, в которой определены приоритетные направления сотрудничества в области миграции:

— формирование условий для проведения согласованной миграционной политики;

— регулирование трудовой миграции на основе достижения соответствия объемов, направлений и структуры миграционных потоков интересам мигрантов с учетом законодательства принимающего государства;

— формирование общего рынка труда, создание правовых, экономических и организационных условий для перехода к свободному перемещению рабочей силы;

— обеспечение интеграции иммигрантов в общество и формирование у граждан государств-участников СНГ уважительного отношения к законодательству, языку и культуре страны пребывания;

— противодействие незаконной миграции;

— повышение степени защиты и надежности паспортно-визовых документов.

Как отмечается в Стратегии экономического развития СНГ на период до 2020 года, в Содружестве пока не удалось сформировать общее экономическое пространство на базе рыночных отношений и свободного перемещения товаров, услуг, капиталов и рабочей силы. В этой связи основные усилия стран Содружества в области рынка труда и миграционных процессов будут направлены на формирование общего рынка труда, создание правовых, экономических и организационных условий для перехода к свободному перемещению рабочей силы на пространстве СНГ, решение проблемы согласованного регулирования трудовой миграции, повышение эффективности согласованной миграционной политики на основе достижения соответствия объемов, направлений и структуры миграционных потоков интересам мигрантов и с учетом законодательства принимающего государства. Требуют дополнительного урегулирования вопросы доступа трудящихся на общий рынок труда. В государствах СНГ нет центров сертификации профессиональных знаний и навыков трудовых мигрантов. Не проводится профессиональная подготовка мигрантов к работе в странах пребывания мигрантов.

С сентября 2012 г. функционирует автономная некоммерческая организация «Пермский миграционный центр», который активно работает с обращениями иностранных граждан и работодателей региона. В 2013 г. открыта некоммерческая организация «Центр по трудоустройству и адаптации мигрантов Республики Татарстан», которая специализируется на комплексной адаптации и профессиональной подготовке мигрантов, что позволило повысить качество помощи иностранным гражданам в трудоустройстве.

С учетом подобного опыта целесообразно выработать конкретные меры по формированию и развитию миграционной инфраструктуры – агентств, сетей социальных центров поддержки трудящихся мигрантов в Содружестве, в частности целесообразно рассмотреть вопрос о создании совместного органа по координации трудовой миграции, который бы прорабатывал и такие вопросы миграционного взаимодействия, как:

— привлечение в страны СНГ высококвалифицированных специалистов и студентов;

— создание условий для интеграции иммигрантов в социум стран пребывания, усиление борьбы с любыми проявлениями ксенофобии в обществе;

— корректировка миграционных потоков с учётом интересов стран Содружества, перспектив социально-экономического развития, облегчения процесса интеграции мигрантов;

— обеспечение прав мигрантов;

— повышение качества содействия системе учёта миграции;

— обеспечение объективного информирования населения стран Содружества о характере развития иммиграционных процессов и формирование позитивного общественного мнения по вопросам иммиграции.

Важнейшим условием успешного решения задач управления процессами международной миграции на пространстве СНГ является обеспечение всестороннего многоуровневого взаимодействия государств и их заинтересованных органов на основе программно-целевого подхода, предусматривающего разработку и реализацию конкретных комплексных целевых программ миграционного взаимодействия.

В основе организации такого взаимодействия должны лежать:

— изучение опыта решения миграционных проблем в интеграционных образованиях и странах, традиционно привлекательных для иммигрантов, таких как ЕС, НАФТА, США, Канада, Россия и др.;

— изучение особенностей привлечения квалифицированной и неквалифицированной рабочей силы, постоянной и временной миграции и анализ соответствующих последствий. Анализ проблемы эмиграции высококвалифицированных работников с целью определения условий выгодности и ущербности такой эмиграции для стран исхода и стран приема эмигрантов;

— повышение качества данных о таких важных характеристиках миграции, как объемы миграционных потоков, денежные переводы мигрантов, экономические и социальные последствия миграции для стран доноров и стран реципиентов;

— анализ важнейших вопросов социальной защиты мигрантов, таких как медицинское страхование и пенсии, трудовые стандарты, доступ работающих мигрантов к образованию и здравоохранению и др.;

— решение вопросов социальной и политической интеграции.

О.А.Сапрыкина

Кафедра иберо-романского языкознания

Португальская национально-культурная идентичность в дискурсивной парадигме

Резюме: Проблемы идентичности сейчас находятся в фокусе многих гуманитарных наук. Идентичность – своеобразная матрица, важнейший механизм культуры и способ ее сохранения. В статье показано, что проблемы идентичности имеют лингвистическое измерение. В португальской дискурсивной парадигме поэтический язык и язык науки- главные сферы оформления национально-культурной идентичности.

Ключевые слова: идентичность, матрица, поэтический дискурс.

Проблемы идентичности сейчас стоят в фокусе многих наук – политологии, философии, культурологии. Между тем, эти проблемы имеют и филологическое измерение. Дело в том, что в основе разных типов идентичности лежит языковая идентичность. Идентичность – своеобразная матрица, важнейший механизм культуры, способ ее сохранения.

В филологической науке проблема идентичности не нова. Одним из первых её поднял В. фон Гумбольдт, который отметил существенную роль языка в идентификации народа. Надо признать, что идея Гумбольдта о том, что различные языки являются для наций органами их оригинального мышления не только не потеряла своей актуальности в наше время, а, совсем наоборот, легла в основу многих направлений в современной науке о языке.

Указывая на связь языка и мышления, В. фон Гумбольдт, в частности, писал: «Тот, кто задумывался когда-либо над природой языка, не осмелится утверждать, что язык — это совокупность произвольных или случайно употребляющихся знаков понятий, что слово не имеет другого назначения и силы, кроме того, чтобы отсылать к предмету, представленному либо во внешней действительности, либо в мыслях, и что совершенно безразлично каким языком пользуется та или иная нация. Можно считать общепризнанным, что различные языки являются для наций органами их оригинального мышления и восприятия, что большое число предметов создано обозначающими их словами и только в них находит своё бытие (это можно распространить на все предметы в том смысле, что они мыслятся в словах и в мысли воздействуют через язык на дух), что языки возникли не по произволу и не по договору, но вышли из тайников человеческой природы и являются (можно добавить: как относительно самостоятельные сущности, присущие определённой личности) саморегулируемыми и развивающимися звуковыми стихиями. Область мышления заключает в себе природу воздействия языка на мышление, проявление тех его особенностей, на которых основано достижение им той или иной ступени, отражение им того или иного различия мыслей; изучение зависимости или независимости нации от своего языка, воздействия, которое нация может оказывать на язык, или обратного воздействия языка на нацию представляет собой открытое поле деятельности, и, приступая к этим вопросам, нужно помнить, что можно попасть в труднодоступную, а не в давно исхоженную область» [Гумбольдт, 324].

Особое внимание немецкий ученый уделял созиданию языка: «Народ создаёт свой язык как орудие человеческой деятельности, позволяя ему свободно развернуться из своих глубин, и вместе с тем ищет и обретает нечто реальное, нечто новое и высшее; а достигая этого на путях поэтического творчества и философских предвидений, он в свою очередь оказывает обратное воздействие и на свой язык. Если первые, самые примитивные и ещё не оформившиеся опыты интеллектуальных устремлений можно назвать литературой, то язык развивается в неразрывной связи с ней» [ Гумбольдт, 68]. Интересно, что главными сферами, в которых народ может воздействовать на свой язык, по Гумбольдту, являются поэзия и философия.

Мысль о том, что язык португальской поэзии – это главный способ оригинального национального мышления и в нём в максимальной степени сосредоточен «дух народа», высказывает в своих трудах современный португальских философ Э.Лоуренсо. По словам Лоуренсо, самопознание португальцев осуществляется с помощью литературы: в результате рождается концепция португальской гиперидентичности [Lourenço 80-117].

Термин идентичность (identitas) восходит к лат.identicus < idem< id+dem тот же самый. Идентичность проявляется как способность удерживать целостность, единство, неразложимую самотождественность бытия. Идентификация, или установление идентичности, – это рефлексия, проекция на объект известных норм и оценок. Под самоидентификацией понимается отношение объекта к самому себе.

Известны разные типы идентичности. Среди них – этническая, национальная, национально-культурная, региональная, политическая, конфессиональная, индивидуальная. Этническая идентичность определяется через культуру и жизненное чувство сопричастности, солидарности, через определение своих и чужих. В этнических сообществах люди имеют общую культуру, обладают общим самоназванием и, как правило, говорят на одном языке. Национальная идентичность связана с гражданским бытием, системой воспитания и языком.

Этническая идентичность современных португальцев связана с древней Лузитанией. Лузитаны, предположительно, — племя индо-европейского происхождения, которое стало известным с начала I тысячелетия до н.э. В 61 г. до н.э. лузитаны были покорены римлянами. Эпоним лузитан – мифологический герой Луз, или Лиз. По одной из версий, Луз — сын Энея. Так как Эней был рожден от богини Венеры, именно она – главная покровительница лузитан, совершающих морские путешествия и открывающих новые земли. По другой версии, в имени Луза видят отзвук Одиссея-Улисса. Один из вариантов имени Одиссей был Оллисиус «страдающий», «подверженный испытаниям богов». Есть и ещё одна версия происхождения Луза – иногда он считается сыном Вакха.

С древней Лузитанией связано современное понятие культурного мира, — PAX LUSITANA, центральным элементом которого является португальский язык. «Лузитанский мир» – главная часть концепта LUSITANIDADE. Лузитаны составляли основу этнической идентичности древней общности. В процессе этногенеза в Португалии этническая идентичность модифицировалась – ее обогащали семитские и германские компоненты. Однако, память о древней Лизии сохранилась до сих пор – в концепте LUSOFONIA – представлении о языковом единстве португалоговорящих стран.

После распада римско-эллинистического мира, частью которого была Лузитания, на его пространствах возникли новые государства. В том числе и Португалия. В новых государствах началось формирование новых европейских культур. Это произошло около IX-XI веков. В одном из новых европейских государств – Португалии — сформировался новый язык, получивший наименование от имени королевства, в котором был распространен – португальский язык.

В Средние века в Португалии формируется сложная дискурсивная парадигма, важными компонентами которой оказываются институциональный (юридический) дискурс и поэтический язык. Как мощная сила формирования национально-культурной идентичности португальский язык уже в XIII веке обрел статус письменного: в 1214 году король Афонсу II составил особый канцелярский документ — Завещание на родном языке. Раздвинув жанровые рамки римского тестамента, это завещание стало первым образцом духовной грамоты на родном языке.

Идеи этнической и конфессиональной идентичности довольно четко формулировались в португальских куртуазных романах, историографических и духовных сочинениях в эпоху Средневековья. Эти идеи были положены в основу Великих географических открытий XV-XVI веков – значительного интеллектуально-прагматического движения эпохи, во многом определившего национально-культурную идентичность португальцев.

В эпоху Возрождения в португальской дискурсивной парадигме особыми сферами утверждения национально-культурной идентичности стали грамматические описания (Грамматики Ф. де Оливейры и Ж. де Барруша – 1536 и 1540 гг.) и лексикографические труды (первые португальские словари Жеронимо Кардозо — 1562 и Агуштинью Барбозы -1611).

О важности португальского языка для оформления национально- культурной идентичности написал в своем знаменитом Послании португальский поэт XVI века А.Феррейра:

Да процветает сладостный и славный

Язык наш португальский! Ныне он

грядет победной поступью державной,

хотя унижен с давних был времен,

и только мы виновны, что в забвенье

он впал и не был нами оценен.

Еще у многих он в пренебреженье,

Служи ему — они вслед за тобой

Раскаются в постыдном заблужденье.

Коль будет процветать язык родной,

Потомки, наше оценив старанье,

пойдут, уверен, тою же стезей.

(пер. Л. Цывьяна)

Представление о Португалии как великой империи нового времени создал Л. де Камоэнс в героической поэме «Лузиады». «Дух народа» португальский поэт увидел в особом патриотизме португальцев, в их умении сохранять и распространять христианскую веру и в попытке сформировать могучую империю, включающую морское пространство. В названии поэмы «Лузиады» (lusiadas – португальцы) содержится аллюзия на происхождение португальцев, на их прародину Лузитанию, провинцию Римской империи.

Последующая деградация Португалии как морской державы и упадок Португальской империи вызвали к жизни учение о вымышленной «пятой империи», империи духа, главной созидательницей которой должна была стать Португалия. Эту доктрину разработал «император португальского языка» (по выражению Фернандо Пессоа) – падре Антонио Виейра. Ключевым понятием в учении Виейры стала «империя» (o quinto império). Национальная идентичность фиксировалась не только с помощью словесно-художественной традиции, но и в религиозно-философском дискурсе.

В начале XVII века в Португалии окреп провиденциализм – особый философский метод, наделявший Провидение и Промысел силой спасения. В Португалии провиденциализм возник в форме

ПОЗНАНИЕ ИСИХАЗМА В ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ

Введение. Исихазм: природа и род явления

Предметом нашего научного собрания является одно из ценнейших сокровищ Православия – традиция исихастского подвижничества. Разумеется, подобный выбор предмета далеко не случаен. В течение уже нескольких десятилетий православное богословие, другие церковные науки, а также и целый ряд наук светских все активнее развивают исследования исихазма и придают ему все более важное значение. Будучи строгой и трудной школой духовного опыта, исихазм никогда не становился массовым, широким явлением; но несмотря на это, ему принадлежит в Православии нисколько не периферийная роль. Сегодня уже стало признанной истиной, что исихазм представляет собой ядро и стержень православной духовности, и в его опыте осуществляется в полном и чистом виде именно то отношение человека к Богу, какое утверждается вероучением Православной Церкви.

В своем докладе я бы хотел бегло описать, какими путями развивалось понимание и изучение исихазма. Для этой цели нам требуется предварительно охарактеризовать сам изучаемый предмет: увидеть природу и род явления исихазма. Существует известное определение этого явления, данное его крупнейшим современным исследователем прот. Иоанном Мейендорфом. Сегодня оно уже признано классическим, и нам естественно отправляться от него. О. Иоанн говорит так: «Термин исихазм… употребляется по крайней мере в четырех различных смыслах. Уже в древней христианской литературе он употребляется для обозначения отшельничества, т.е. формы монашества, отличной от общежительства в больших монастырях: исихаст это, в собственном смысле, молчальник. В 13-14 вв. исихазм тесно связан с психосоматическими методами творения молитвы Иисусовой, т.е. указывает не на отшельничество собственно, а на определенную школу духовной жизни, могущей проявляться и в общежительных монастырях и в миру. В современной литературе само богословие св. Григория Паламы, т.е. учение о нетварных энергиях, определяется как исихазм, хотя Палама видел в этом учении всего лишь святоотеческое богословие об отношении Бога к тварному миру. Наконец, понятие исихазм применяется, в еще более широком смысле, ко всему движению ревнителей Православия, которые во второй половине 14 в. распространяли свое влияние на всю Восточную Европу и особенно на Московскую Русь»¹. Из этого детального определения совершенно ясно, что исихазм – чрезвычайно многостороннее, многомерное явление, его надо относить к наиболее сложным, синтетическим феноменам человеческой цивилизации и духовной жизни. И, как отсюда вытекает, изучение исихазма – в высшей степени междисциплинарная проблематика, охватывающая, по существу, весь круг церковных наук и весь круг светских наук о человеке.

Современные исследования исихастской традиции действительно демонстрируют подобную широту; но в прежние эпохи она отнюдь не имела места. Вплоть до недавнего времени как знание, так и изучение этой традиции носило весьма отрывочный характер; из всего мира Традиции основательно изучались только отдельные островки – некоторые ведущие фигуры (как то Антоний Великий, Евагрий, Симеон Новый Богослов), отдельные темы (как то древнейшее монашество в его генезисе и устроении, Невидимая Брань, оппозиция исихазм – гуманизм) и т.п. К тому же, изучение шло, по преимуществу, в рамках истории, в меньшей степени – богословия, и иногда, совсем минимально, психологии (как, скажем, при рассмотрении аскетической борьбы со страстями). Целые материки из мира Традиции продолжали при этом оставаться в тени. Исследования исихазма прошли сложный путь, тесно связанный с историей Православия и межконфессиональных отношений, с развитием богословия и византинистики. Этот путь в значительной мере определил и современную панораму исихастских штудий. Чтобы понять и оценить эту панораму, увидеть задачи и перспективы сегодняшних работ в области исихазма, мы должны поэтому обозреть пройденные этапы.

Таблица 1

Таблица 2

УДК 152.32

ББК 88.37

Идентификация как механизм развития этнического самосознания

Т.Ц. Дугарова, кандидат психологических наук, доцент, докторант кафедры психологии развития МПГУ (495)608-59-74

В статье рассматривается механизм развития и бытия личности – идентификация, ее роль в развитии этнического самосознания личности. Раскрыты условия развития этнического самосознания бурятской личности через реально воздействующий фактор традиционного общества.

Ключевые слова: идентификация, развитие личности, этническое самосознание, структура этнического самосознания.

Identification as the development mechanism of ethnic identity

Dugarova T.C.

The author defines the role of identification as the development mechanism of ethnic identity. The paper depicts the way the ethnic identity is formed under conditions of Buryat traditional society. The author defines the influence of traditions on a personality.

Keywords: identification, personal development, ethnic identity, the structure of ethnic identity.

_И

дентификация как предмет исследования в отечественной психологии стала рассматриваться сравнительно недавно, в 1970–80-е годы, в то время как в зарубежной науке этот феномен исследуется с начала ХХ века. Теоретическое осмысление понятий «социальная идентичность» и «социальная идентификация» в концепциях Тэшфела–Тернера, Бергера–Лукмана открыло перспективу исследования идентификации в этнопсихологии.

При исследовании сущности идентификации, типов идентификации и идентичности анализируются работы З. Фрейда, А. Адлера, А. Бандуры, М. Клейна, Д. Кули, Э. Эриксона, К. Юнга, У. Мартина, Ю. Хабермаса и др. Идентификация как процесс отождествления субъекта с реалиями окружающей действительности и процесс развития личности рассматривается в работах А. Асмолова, Т. Комиссаренко, В. Мухиной, В. Хотинец и др.

В психоанализе идентификация рассматривается как бессознательное отождествление, уподобление себя другой личности. Вследствие бессознательного отождествления личности появляется элемент подражания или стереотипизация поведения, говорения, мышления. Мотивами идентификации по З. Фрейду выступают страх потери любви (защитная идентификация) и страх наказания за присущие субъекту сексуальные и агрессивные влечения (развивающаяся идентификация). Развитие личности, формирование контроля над своим поведением, усвоение моральных норм посредством идентификации представляется З. Фрейдом как результат «зеркального отпечатка». Идея анализа идентификации во внутригрупповом общении как универсального условия группообразования стимулировала дальнейшие исследования в психологии по уточнению и пониманию идентификации. А. Бандура делает акцент на внешней стороне идентификации и пишет о «модели для подражания», исходя из практически полезной стороны жизнедеятельности человека при достижении желательных результатов. К. Юнг анализирует процесс коллективной идентификации, наделяя ее термином «инфляция Эго». По его мнению, социальная идентификация происходит в ущерб личности, «персона бесследно растворяется в коллективной психологии». Ряд исследователей пришли к предположению: чем сильнее идентификация с группой, тем более значима межличностная дифференциация внутри групп. Эмпирическое подтверждение получил феномен «я-сверх-конформности»: при выраженной идентификации с группой у индивида усиливается потребность воспринимать себя отличным от других членов группы, в большей мере соответствующих нормам и стандартам группы.

П. Бергер и Т. Лукман в теории социального конструирования реальности, осмысливая процесс идентификации, сделали акцент на социализации человека и на контекст социальной структуры общества. Социум в лице общества, социальной группы имеет определенный, исторически сложившийся выбор идентичностей – социальных моделей, имеющих определенные системы ценностей, ролевых ожиданий, норм и способов поведения. Имеющиеся в данном социуме модели предлагаются развивающейся личности, и с помощью определенной системы воздействий группа побуждает человека к идентификации с приемлемой с позиции социума моделью. Идентифицируя себя с предлагаемой социальной моделью, индивид постигает смысл социальной позиции, обретает место в структуре социума (группы, слоя, общества) и эмоционально-оценочный знак своей позиции. Результатом процесса идентификации выступает социальная идентичность, что представляет собой самоопределение человека в пространстве значений социума.

В психологии ХХ века накоплен огромный материал об идентификации как механизме социального поведения: способности к сопереживанию, импульсивности и изменчивости человека толпы, податливости внушению человека.

Пунктом согласия большинства исследователей, принадлежащих к различным отраслям знаний и теоретическим ориентациям, является подчеркивание важности принципа биполярности, в соответствии с которым протекает идентификация людей по группам. Древнейшая система категоризации, основанная на принципе биполярности, сохранила поразительную устойчивость до наших дней. В соответствии с этим принципом происходит категоризация этнических общностей, членами которых люди себя воспринимают («Мы»), и тех, которые они не воспринимают своими («Они»).

Принципиальное значение в исследовании этнического самосознания имеет анализ феномена идентификации, данный Б.Ф. Поршневым. Он определил психологические детерминанты межгрупповых отношений из материалов человеческой истории и рассмотрел процессы, связанные с идентификацией индивида с группой, начиная с истоков становления человечества как социальной общности. Проведя тщательный анализ грамматик языков народов мира, он пришел к выводу, показывающему, что человек открыл для себя сначала иноплеменника, а затем свое племя, сначала «Они», а потом «Мы». Согласно его гипотезе, субъективное «Мы» ощущается посредством различных обрядов, обычаев, подчеркивающих принадлежность индивидов к данной общности в отличие от «них», т.е. через осознание бинарной оппозиции «они – нелюди, мы – люди». В концепции Б.Ф. Поршнева речь идет о процессах категоризации («Мы» и «Они») или о социальной идентификации и межгрупповой дифференциации в терминах А. Тэшфела. С использованием различных терминов они выдвигают общий психологический принцип, согласно которому дифференциация (оценочное сравнение) категоризуемых групп неразрывно связана с другим когнитивным процессом – групповой идентификацией (осознанием принадлежности к группе). Или, по меткому выражению Б.Ф. Поршнева, «…всякое противопоставление объединяет, всякое объединение противопоставляет, мера противопоставления есть мера объединения».

Особенности развития этнического самосознания следует рассматривать в контексте значений и смыслов, придаваемых культурным реальностям в конкретный исторический момент. Определяемые культурным различием, исторически обусловленные реальности существования человека В.С. Мухина классифицирует следующим образом: 1) реальность предметного мира; 2) реальность образно-знаковых систем; 3) реальность социально-нормативного пространства; 4) природная реальность; 5) реальность внутреннего пространства личности. Предложенная классификация позволяет рассматривать условия развития и бытия человека через значимые, объективно существующие и реально воздействующие факторы.

Как и в любом традиционном обществе, у бурят сохраняются мифологические воззрения – система отношений к предметам природы и артефактов, отраженная в языке, мифологии, философии и поведении человека. Весь природный и рукотворный мир в процессе развития человечества обретал антропоморфические черты благодаря развитию в реальном социальном пространстве необходимого механизма, определяющего бытие человека среди других людей, – идентификации. Антропоморфизм у бурят представлен в мифах о происхождении Солнца, месяца, Луны; существуют мифы о перевоплощениях одного существа в другое.

В категорию предметов, с которыми идентифицирует себя человек традиционного общества, входят тотемы рода, племени. Л.Л. Абаева писала, что мифологическое сознание бурят выделяет тотемных первопредков: Буха − нойон племени булагат, Пестрый налим племени эхирит, Хун − шубуун (Птица − лебедь) хори − бурят и хонгодоров. В родоплеменных названиях и легендах о происхождении некоторых бурятских родов зафиксированы и другие зооморфные культы: орел − у рода шарайд; волк − тотем протомонголов борте − шоно; собака − тотем эхиритских родов бура и др. Тотемы родов имеют знаковый характер, отражают функциональное значение: посвящение в члены рода, табу на охоту, идентификацию по физическим качествам, самоназвание.

У современных бурят сохраняется способность антропоморфизировать вещь, одухотворять ее. Знаковым является отношение к родовой земле − территории проживания рода. К.М. Герасимова писала, что в традиционном мировоззрении бурят присвоение кровнородственным коллективом территории обитания определялось как его сакральное право, как духовная собственность. Особое значение имеет тоонто − исторически освоенное место обитания рода. С определенной местностью член общества до сих пор связывает не только обладание и пользование угодьями, пастбищами, что уже приобретало характер неотчуждаемой собственности, но и идею единства рода и символ согласованности и упорядоченности отношений. Сохранение духовной связи с родовой землей отражено в исторической памяти народа: проведение обрядов жертвоприношений, ежегодные традиции поклонения местным духам как защитникам и покровителям − обоо тахилган, угаа тахилган.

Реальность образно-знаковых систем выступает как некая концептосфера смыслов и значений ментальности этноса. Концепт «небо» тэнгэри и огторгой рассматривается как один из наиболее значимых концептов, выражающих универсальное для бурятской этнической культуры понятие. Ассоциативное поле концепта «небо» в бурятском языке, построенное на материале лексикографических источников бурятского языка, включает следующие зоны: вселенная, космос; божество, святое или мифология; цвет; погода; пространство, пространственные характеристики – глубина, высота; небесные светила; земля; явления природы; вечность, бесконечность.

С точки зрения бурятской языковой картины мира небо антропоморфизировано, предстает как живое существо (человек), у которого есть лицо, голос, а также чувства и эмоции: тэнгэри адуулха ‘посматривать на небо (стараясь предугадать погоду)’ (досл. ‘наблюдать, следить за выражением лица неба’); пословица: Гахай тэнгэриин шарай харадаггγй, хулгайшан хγнэй нюур харадаггγй ‘Свинья не смотрит на небо, а вор – на человека’ (досл. ‘свинья не смотрит на лицо неба, а вор не смотрит на лицо человека’); тэнгэриин дуун ‘гром’ (досл. ‘голос неба’); тэнгэри сухалдаа ‘небо разгневалось’.

Еще одна зона ассоциативного поля концепта «небо» – цвет. Синий цвет в бурятской культуре ассоциируется с небом и водной синью (хγхэ тэнгэри ‘голубое небо’; хγхэ номин огторгой ‘лазурное небо’; сэнхир хγхэ тэнгэри ‘голубое, лазурное небо’). Будучи атрибутом неба, синий цвет в свою очередь символизирует вечность и бесконечность. Небо – символ мужского начала, синий цвет – символ неба, в традиционном жилище бурят, юрте, синим цветом отмечается ее мужская западная половина, где хранились боевые доспехи и охотничье оружие, предметы упряжи, конская сбруя.

Хачатурова М.Р. Проявление склонности личности к конфликтному поведению // «Психология сегодня: теория, образование и практика» / Под ред. А.Л.Журавлева, Е.А.Сергиенко, А.В.Карпова. М.: изд-во «Институт психологии РАН», 2009 год. с. 642-647.

Существует большое количество определений понятия «конфликт». Известный специалист в области психологии конфликтов Н.В.Гришина определяет конфликт как «возникающее и протекающее в сфере общения столкновение, вызванное противоречивыми целями, способами поведения, установками людей, в условиях их стремления к достижению каких-либо целей» (Гришина, 2004, с. 14).

Проблема склонности личности к конфликтному поведению разрабатывалась отечественными и зарубежными психологами на протяжении многих лет. Вопрос о причинах, влияющих на возникновение и протекание конфликтов – один из самых актуальных в теории и практике изучения конфликтов. Необходимо отметить, что конфликт возникает в процессе взаимодействия человека с окружающим миром, следовательно, для возникновения конфликта необходимы внешние и внутренние условия. Они и выступают в роли детерминант конфликтного поведения. Как утверждает, Н.Д.Левитов, «конфликт всегда выступает как внешний в том смысле, что определяется объективными внешними причинами, и как внутренний в форме переживания. В одних конфликтах более резко выступают внешние стороны, в других – внутренние» (Левитов, 1964, с. 175-176).

Важную роль в разработке проблемы внутренних и внешних условий конфликтов сыграл В.С.Мерлин. По его мнению, внутренние условия конфликтного взаимодействия — это противоречие между особенностями личности, ее различными мотивами и т.д. (Мерлин, 1986).

Таким образом, необходимо выделить ряд психологических характеристик, качеств, особенностей личности, влияющих на ее склонность к конфликтному поведению. Но прежде необходимо дать определение самому понятию «склонность».

Понятие «склонность к конфликтному поведению», имеет некоторое сходство с понятием «конфликтный потенциал личности», которое было предложено Л.А.Петровской. Под ним понимается ряд психологических характеристик, мотивов, убеждений и т.д., которые проявляются в конфликтных взаимодействиях субъекта.

В данной работе под понятием «склонность к конфликтному поведению» понимается избирательная направленность личности на конфликтное поведение, обусловленная наличием или отсутствием у нее тех или иных личностных особенностей.

В современной отечественной и западной литературе по конфликтологии основными внутренними условиями, влияющие на конфликтное поведение, называются такие личностные особенности как уровень субъективного контроля (локус контроля), эмпатия, темперамент, уровень тревожности, самооценка и т.д. (О.Елисеев, Е.Ильин, О.Громова, А.Анцупов, Н.Гришина, С.Ерина, Т.Полозова, А.Тащева, Т.Ньютон, Б.Фелтон и т.д.). Остановимся на них более подробно.

Эмпатия — это постижение эмоциональных состояний другого человека в форме сопереживания и сочувствия (Елисеев, 2002).

Локус контроля характеризует волевой аспект личности человека, который отражает его склонность приписывать ответственность за свои результаты внешним обстоятельствам или собственным способностям и усилиям. Приписывание ответственности за результаты своей деятельности внешним силам носит название экстернального, или внешнего, локуса контроля, а приписывание ответственности собственным способностям и усилиям – интернального, внутреннего, локуса контроля (Rotter, 1990).

Темперамент – это характеристика человека со стороны динамических особенностей его психической деятельности (Гиппенрейтер, Романов, 2002)

Тревожность — это склонность человека к переживанию тревоги, характеризующаяся низким порогом возникновения реакции тревоги (Крылов, Маничев, 2003).

Самооценка — это ценность, значимость, которой человек наделяет себя в целом и отдельные стороны своей личности, деятельности, поведения (Большой психологический словарь, 2004).

Целью нашего исследования было изучение проявления склонности личности к конфликтному поведению. В качестве эмпирической базы были выбраны 120 человек — 60 мужчин и 60 женщин, в возрасте от 18 до 55 лет, которые являются сотрудниками московских организаций.

В связи с поставленной целью в работе нами были выдвинута следующая гипотеза: склонность человека к конфликтному поведению зависит от его личностных особенностей, таких как эмпатия, локус контроля, тревожность, а также темперамент и самооценка.

Для решения поставленных задач были использованы следующие методики: опросник «Определение локуса контроля поведения» Л.А.Радзиховского, опросник эмпатических тенденций А.Меграбяна и Н.Эпштейна, методика «Самооценка конфликтности», опросник на определение типа темперамента Г.Айзенка, опросник на выявление уровня тревожности Ч.Спилбергера и методика самооценки личности А.Будасси.

В результате проведенного исследования была выявлена статистически значимая связь между конфликтностью личности и такими ее особенностями как уровень эмпатии и самооценка.

Большинство принявших участие в исследовании испытуемых имеют либо низкий уровень конфликтности (38%), либо средний уровень конфликтности (38%). При этом достаточно значительная часть испытуемых высококонфликтны (24%). Таким образом, это означает, что большинство респондентов всегда настойчиво отстаивают свое мнение, однако, тем не менее, они не ищут поводов для споров, в отличие от людей с высоким уровнем конфликтности. Необходимо отметить, что 38% испытуемых, имеющих низкий уровень конфликтности, стараются избегать спорных ситуаций, неприятных инцидентов, однако, возможно, они слишком осторожны и осмотрительны.

Результаты анализа уровня эмпатии испытуемых показали, что 89% сотрудников относятся к категории высокоэмпатийных и только 11% — к низкой. Хорошо развитая эмпатия позволяет личности более глубоко понимать и сопереживать своему партнеру по общению, вести себя адекватно ситуации социального взаимодействия, отвечать ожиданиям партнеров по общению.

При этом большинство респондентов, принявших участие в исследовании, имеют либо заниженную (41%), либо адекватную самооценку (34%). При этом 25% сотрудников – личности с завышенной самооценкой.

На рис. 1 приведено распределение уровня конфликтности испытуемых в зависимости от уровня эмпатии. Видно, что среди респондентов, обладающих высоким уровнем эмпатии, меньше людей с высоким уровнем конфликтности (6%) и больше — с низким уровнем конфликтности (26%). А среди респондентов с низким уровнем эмпатии больше людей с высоким уровнем конфликтности (25%) и меньше – с низким (17%).

1. Цели и задачи модуля

Целью изучения модуля «История и философия науки» является – способствовать формированию системного научного мировоззрения на основе углублённых знаний по истории и философии науки для решения научных и научно-образовательных задач.

Основные задачи модуля:

1) овладение определённым кругом знаний по истории и философии науки;

2) использование знаний из общей истории и философии науки для выявления особенностей конкретных отраслей современной науки;

3) развитие способности критического анализа достижений современной науки;

4) выявление роли междисциплинарных исследований в современных научных исследованиях и в решении научно- образовательных проблем.

2. 
   Место модуля в структуре ООП
   

«История и философия науки» является обязательной дисциплиной, входит в состав Блока 1 «Дисциплины (модули)» и относится к базовой части ООП по направлениям подготовки 38.06.01 – «Экономика», 39.06.01 – «Социологические науки», 45.06.01 – «Языкознание и литературоведение», 46.06.01 – «Исторические науки и археология», 47.06.01 – «Философия, этика и религиоведение», 49.06.01 – «Физическая культура и спорт», 51.06.01 – «Культурология».

Дисциплина «История и философия науки» изучается во 2 семестре.

Входные знания и умения (компетенции), необходимые для изучения модуля «История и философия науки», формируются в процессе обучения в процессе обучения по основной образовательной программе специалитета при изучении дисциплины «Философия».

Модуль «История и философия науки» формирует входные знания для других дисциплин ООП – «Методология научной работы», «Основы преподавательской деятельности в высшей школе» и способствует углубленной подготовке аспирантов в решении научных и научно-образовательных задач.

Политическая социология

ВЛАСТЬ С ПОЗИЦИИ ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

П.А. Фирстов

Институт социологии

Российская академия наук

ул. Кржижановского, 24/35, корп. 5, 117259, Москва, Россия

Современная наука склонна трактовать категорию власти как форму социального взаимодействия, подразумевающую влияние того или иного аспекта внешней по отношению к объекту, на который направлена власть, реальности. «Власть – форма социальных отношений, характеризующая способность влиять на характер и направление деятельности людей, индивидов и социальных групп, посредством экономических, идеологических и организационно-правовых механизмов, а также с помощью авторитета, традиций и насилия (Власть экономическая, политическая, государственная, семейная и др.)» [14, с.97]. Подчеркивается также константная связь с волей субъекта – носителя власти. «Власть характеризуется прежде всего отношениями руководства и подчинения, т. е. означает возможность навязать свою волю, несмотря на несогласие индивида или группы» [14, с.97]. Таким образом, сразу же подчеркивается комплексность самого социального отношения, перерастающего в динамике в структуру внутрисоциальной связи. Средой, служащей базой в самой социальной реальности для построения конструктивной особенности властного взаимодействия, являются функциональность и особенности построения самой социальной среды.

В то же время данной базой не может быть исчерпано всё многообразие построения власти с позиций субъекта (носителя) власти или группы. Важнейшим механизмом любой таковой связи является интерсубъективность самой структуры внутри социальной реальности. Если мы будем придерживаться позиции родоначальника понятия трансцендентальной интерсубъективности, то мы вынуждены будем констатировать, что: «трансцендентальная интерсубъективность имеет онтологический статус абсолютного бытия, в то время как действительный мир для неё по существу относителен» [15, с.48]. Таким образом, структура повседневной реальности в действительности задает только форму взаимодействия власти как органической структуры внутри себя, реальностью же власти является непосредственный субъект-носитель.

Причины такой трактовки становятся понятны уже из самой формы «взращивания» власти как структуры внутри социальной реальности: так как сам субъект носитель власти (индивидуальность, личность, группа, общность) являются дискретными по своей форме, структуре и функциям сущностями и, следовательно, осуществляют свою деятельность дискретно (избирательно).

В то же время сама социальная реальность внутри деятельности субъекта носителя властных полномочий является переструктурированным индивидуальным миром и перерастает в комплексность объективных параметров. «…Трансцендентальная интерсубъективность есть та, в которой действительный мир конституируется как объективный, существующий для “каждого”» [15, с.49].

Это позволяет, на наш взгляд, решить проблему теоретической обоснованности при выборе субъекта власти. Как отмечает В.Г. Ледяев, «понятийные проблемы возникают на всех этапах исследования власти, начиная с выбора методов, постановки целей и задач и кончая интерпретацией полученных результатов и подтверждением/опровержением гипотез. При выборе методов исследования концептуальный аспект проявляется прежде всего в том, что, отдавая предпочтение определенным способам выявления субъектов власти, мы выделяем те параметры, которые нам представляются наиболее существенными для идентификации властного отношения, и тем самым закладываем основания используемой (а не просто декларируемой) концепции власти» [6, с.6-7]. Таким образом, сама дискретность власти как система, базирующаяся на социальной реальности, должна в принципе оказаться тем методологическим понятием, которым можно было бы очерчивать реальность власти в обществе. Однако сама дискретность не является четко очерченным классифицирующим фактором в анализе социальной действительности, а выступает только как механизм взаимодействия актора, осуществляющего власть непосредственно с социальным окружением. Ключевым для нас в этом отношении является не сама структура трансцендентальной интерсубъективности, а динамика дискретности познания окружающего социального мира, выступающая для нас в своей идеальной типизации, как чистой воды власть.

Кажется, что при редуцировании комплекса властных механизмов, сформированных «объективной» социальной реальностью, к трансцендентальной интерсубъективности сама власть выпадает из поля зрения социологии, сводя его к субъекту и его трансформациям внутри реальности личностного контроля, однако это не так. Сознание всегда направлено на предмет, оно интенционально, следовательно, сам комплекс отношений объективности не выпадает, а приобретает субъектную (групповую) структуру.

Прежде всего сама структура и понятие жизненного мира были выделены Гуссерлем для преодоления разрыва между компонентами реальности – субъекта и объекта. Как верно замечает Ю.Н. Давыдов, «если в сфере науки мы встречаем мир как нечто противостоящее субъекту – объективное, распадающееся на бесконечное множество предметов, среди которых – как «вещь среди вещей» – рассматривается и сам человек, то в жизненном мире всё наоборот: здесь нет разрыва между субъектом и объектом, человеческим сознанием и его предметом; это мир всеобщей субъективности, слагающийся из неопредмечиваемых – интерсубъективных – отношений людей друг к другу, где нет косных неподвижных «вещей», а есть текучие, переливающиеся личностными оттенками «значения», вырабатываемые в ходе непосредственных контактов людей друг с другом и в этом же – межличностном – процессе сохраняющие или изменяющие свой смысл» [2, с.244-245]. Однако сам комплекс реальности объективного мира остается таким образом за скобками; реальность самой власти, выраженной объектом за пределами интерсубъективности, сама по себе является редукцией самого субъекта мыслящего власть. То есть группа сама по себе является уже не носителем объектности, а является редукцией мусли субъекта в отношении социальной реальности. Здесь за нами как субъектами власти остается преимущество данной редукции, а именно то, как проецировать интерсубъективность власти. Но никак ни то, что проецировать.

Здесь, как мы видим, сама феноменология превращается в трансцендентализм с его представлением об изначальной корреляции реальности и ее осознанием. И это, к сожалению, единственный путь феноменологии как философской дисциплины, ибо вторая его грань – наивный (некритический) реализм даже не пытается дать теоретический анализ онтологической природы веры в социальное бытие человека, предлагая нам только сущностные константы. «Вера в мир» оказывается предельным понятием не только феноменологической социологии, но и феноменологии как собственно философской дисциплины: там, где последняя должна была бы фундаментировать феноменологическую социологию, объяснив ей, что же значит эта «вера в мир», от которой отправляются феноменологические социологи в конструировании картины социальной реальности, роли неожиданно меняются; феноменологическая философия отказывается от дальнейшего анализа, признавая тем самым, что философски не проанализированная «вера в мир» оказывается ее предельным понятием и предоставляет своему отпрыску – феноменологической социологии – выяснить, что же эта вера все-таки означает. Разумеется, этот вывод верен лишь при условии одобрения Э. Гуссерлем основы теоретической позиции книги А. Шюца «Смысловое строение социального мира», на чем настаивают феноменологические социологи» [2, с.248].

Мы видим, как реальность власти как социально-объективного явления пересматривается с позиции феноменологического анализа с точки зрения субъект-субъектного взаимодействия, и вера в сам объект власти внутри социального мира остается на совести дискретности субъекта.

ЛИТЕРАТУРА

1. 
   Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. – СПб., 2001.
   

2. 
   Давыдов Ю.Н. Социологический радикализм и феноменологическая социология // История теоретической социологии. – Т. 4. – М., 2002.
   

3. 
   Иванников В.А. К сущности волевого поведения // Психологический журнал.– 1985. – № 3.
   

4. 
   Ильин Е.П. Психология воли. – СПб., 2002.
   

5. 
   Колесников В.Н. Лекции по психологии индивидуальности. – М., 1999.
   

6. 
   Ледяев В.Г. Социология власти: концептуальные проблемы // Власть и элиты в современной России: сб. научных статей / Под ред. А.В. Дуки. – СПб., 2003.
   

7. 
   Мусихин Г.И. Власть перед вызовом современности: сравнительный анализ российского и немецкого опыта конца XVIII – начала XX веков. – СПб., 2004.
   

8. 
   Петровский В.А. К пониманию личности в психологии // Вопросы психологии. – 1981. – № 2.
   

9. 
   Проблема личности и её роль в вопросах соотношения психологии и физиологии // Исследования личности в клинике и экстремальных условиях. Сборник работ ЛГУ и НИИ им. Бехтерева. – Л., 1969.
   

10. 
    Психология и проблемы человекознания. – М.,1996.
    

11. 
    Пуни А.Ц. Проблема произвольной (психической) регуляции двигательной деятельности в спорте // Теория и практика физической культуры. – 1966. – № 1.
    

12. 
    Рубинштейн С.Л. Общая психология. – СПб., 2000.
    

13. 
    Смирнов Б.Н. Воля // Психология: Учебник для техникумов физической культуры. – М., 1984.
    

14. 
    Философский словарь / Под ред. И.Т. Фролова. – М., 2001.
    

15. 
    Шютц А. Трансцендентальная интерсубъективность у Гуссерля // Смысловая структура повседневного мира. Очерки по феноменологической социологии. – М., 2003.
    

PHENOMENOLOGICAL APPROACH TO THE STUDY OF THE POWER

P.A. Firstov

The Institute of Sociology

The Russian Academy of Sciences

Krzhizhanovskogo str. 24/35, bl. 5, 117259, Moscow, Russia

In the contemporary science the power is identified primarily as a concept of social interaction presupposing outer influence on the object. Phenomenological approach suggests absolutely different definition of power – as an attribute of empowered subject. Such an approach examined in the article helps to explain transformations of power fields in the contemporary society

Е. К. Агеенкова.

ФОРМЫ ИЗМЕНЕННОГО СОСТОЯНИЯ СОЗНАНИЯ

И ОСОБЕННОСТИ ЕГО ОПИСАНИЯ

Автор данной работы разработала комплекс приемов психической саморегуляции (ППС) и, обучив ему группу лиц, изучала у них измененные состояния сознания (ИСС). Исследования проводились в конце 80-х годов при работе с больными сердечно-сосудистыми заболеваниями и в последние годы при обучении студентов психологических отделений. Основанием применения приемов произвольной регуляции телесных функций послужили теории физиологической обусловленности эмоций, а также теоретические положения телесноориентированной психотерапии. Данный комплекс саморегуляции опирается также на авторские исследования влияния эмоциональных состояний человека на развитие сердечно-сосудистых заболеваний [Агеенкова 2002]. ППС были направлены на произвольную регуляцию эмоциональных состояний. Основные его элементы следующие: 1) контроль мышления, или умение регулировать образы и представления; 2) умение снимать в статическом состоянии напряжение скелетных мышц, обусловленных хроническим эмоциональным напряжением; 3) регуляция дыхания, включающая удлинение выдоха по отношению к вдоху, что соответствует более спокойному психическому состоянию. Причем важным условием расслабления мышц было погружение сознания в ощущение тех или других групп мышц, различение их состояния и умение снимать их напряженность [Агеенкова 2000].

Среди практикующих ППС в нашем исследовании были следующие группы лиц: 1) больные сердечно-сосудистыми заболеваниями в возрасте 40 – 60 лет, находящиеся в состоянии ремиссии и состоящие на диспансерном учете в Минском кардиологическом диспансере (144 женщины и 128 мужчин); 2) студенты психологических специальностей в возрасте 20 – 35 лет (около 100 человек с доминирующим количеством женщин); 3) лица, обучающиеся на курсах дополнительного психологического образования в возрасте 30 – 40 лет (6 мужчин и 6 женщин).

В связи с тем, что направленностью занятий было обучение умению пользоваться приемами самостоятельно, среди условий практики было сохранение ясного сознания, т. е. оно должно было не только «погружаться» в ощущение мышц, но и воспринимать происходящее в окружающем пространстве. Практикующие при этом сидели на обычном стуле, сохраняя вертикальное положение туловища, так как рекомендуемая создателем психотехники «Аутогенная тренировка» И. Г. Шульцем (1884–1970) «поза кучера» имеет ряд противопоказаний [Юрданов 1980]. Условием обучения также являлась «обратная связь» или опрос практикующих об их состоянии, так как релакс иногда сопровождается рядом негативных проявлений (тревога, головная или мышечная боль и др.). Именно опрос позволил обнаружить ряд психических проявлений, не входивших в задачи ППС. Среди эффектов применения данного подхода было возникновение у отдельных лиц особых состояний сознания, которые подходят под описание ИСС, предложенное Арнольдом Людвигом: «состояние <…>, которое субъективно распознается самим человеком <…> как достаточно выраженное отклонение субъективного опыта или психического функционирования от его общего нормального состояния, когда он бодрствует и пребывает в бдительном сознании» [Людвиг 2003: 17].

Опрос лиц, обучавшихся применению данных приемов, позволил выделить несколько форм ИСС и описать их с использованием положений психологии. Среди форм ИСС рассматриваются также некоторые формы переживаний ИСС, не связанные с обучением ППС.

При интервьюировании лиц, участвовавших в исследовании, они вначале произвольно излагали свои переживания, возникающие в процессе выполнения ППС, лишь затем им предлагалось сообщить об ассоциациях, связанных с ИСС. По результатам опроса были выделены две формы ИСС, связанные с практикой психической саморегуляции.

При первой форме ИСС практикующие не воспринимали свое состояние при погружении в ощущения мышц и деятельность по их расслаблению как нечто особенное. Однако необычное состояние возникало у них при определенных указаниях ведущего, который, в частности: 1) требовал от погруженных в релакс практикующих, чтобы они не засыпали и постарались ощутить внешнее пространство; 2) требовал выйти из состояния расслабления (напрячь тело, изменить дыхание, зевнуть, потянуться).

Ассоциации и образы, вызванные данным типом переживания, были следующие: головокружение, когда все плывет; нет точки опоры; похоже на внезапное пробуждение, когда ты не осознаешь, где находишься; окружающее место знакомо, но оно странное, очень ясное, знакомое и незнакомое одновременно; такие же ощущения, как при начале движения на американских горках, в стеклянном лифте или в самолете в момент начала его подъема или спуска; пустота в голове, отсутствие каких-либо мыслей и чувств. При этом возникали явные трудности с управлением телом, практикующие с трудом начинали необходимые движения.

Описание данного феномена было сходно с переживаниями отдельных форм ИСС, описанных А. Людвигом как «редукция экстероцептивной стимуляции и/или моторной активности», «сниженная алертность или ослабление критичности <…> пассивное состояние ума» [Людвиг 2003: 17].

Однако данный субъективный опыт также соответствует описанию отдельных симптомов клинических форм нарушения сознания, в частности «оглушенного состояния сознания», для которого характерно замедление процесса образования ассоциаций, скудность представлений, а главное отсутствие ориентировки в окружающем пространстве [Ясперс 1997: 188, 580].

В отличие от клинических симптомов, данные состояния быстро редуцировались и исчезали, особенно при потягивании, зевоте, напряжении тела, требованиях сосредоточиться на чем-либо, например, на ответах на вопросы. Впрочем, они проходили и сами по себе, как мы полагаем, за счет включения естественных процессов адаптации к окружению и ориентации в нем.

Предполагается, что данное ИСС обусловлено внезапным перемещением фокуса сознания из одного объекта сосредоточения (в нашем случае это было ощущение скелетных мышц и деятельность, направленная на их расслабление) на другой – восприятие внешней реальности. Переключение осуществлялось с интерорецепции на зрительную, слуховую и тактильную экстерорецепцию, т. е. в период переживания ИСС у практикующих происходила смена содержания сознания.

Для понимания данного феномена можно использовать представления Фредерика Перлза (1893–1970). Он выделил в сознании три «зоны осознавания». Во внешней зоне через ощущения и восприятие представлены образы внешнего мира. Во внутренней зоне посредством интерорецепции и афферентных нервных путей человек ощущает свое тело и отдельные его части. Во внешней и внутренней зоне осознания присутствует объективная реальность, с которой имеет дело индивид в данный момент времени, т.е. «здесь и теперь». В средней зоне осознания, в отличие от описанных выше, присутствуют образы, которые созданы не путем отражения объективной реальности, а путем синтезирования образов из элементов, извлеченных из памяти. Таким образом, в средней зоне осознания отражен мир, существующий «там и тогда» [Перлз 1996: 105–107].

При этом переключение внимания – процесс не мгновенный. Он требует определенного времени на перенесение фокуса сознания на другие объекты. За счет снижения общей физиологической активности, возникающей при достижении релакса, процесс переключения внимания, естественно, дополнительно замедлялся. В связи с этим некоторое время у практикующих ППС наблюдалась общая моторная заторможенность и оглушенное состояние сознания, которые подходят под описание отдельных форм ИСС.

Вторая форма ИСС у отдельных практикующих возникала в состоянии стабильной концентрации внимания на осуществлении релакса. При данной форме у них возникали состояния, которые можно обозначить как сновидческие. Существенным отличием данной формы ИСС от сновидений было ощущение присутствия субъекта не только в сновидческой картине, но и во внешней – физической. От воображения и представлений она отличалась непроизвольностью, а также возникала единовременно во всех деталях и целостно.

Опрос практикующих выявил, что ассоциации и образы, вызванные данным типом ИСС, напоминали следующие виды опыта: состояние перед полным засыпанием (еще не сплю, но уже вижу сон); просоночное состояние (уже не сплю, но еще вижу сон); состояние при высокой температуре (нахожусь в постели, но не сплю, а перед глазами крутятся какие-то картины); состояние после длительного участия в компьютерной игре (перед глазами двигаются образы элементов данной игры).

К данной форме ИСС можно приложить теорию функциональных состояний Д. Спивака. Он допускает расположение уровней бодрствования человека вдоль одномерной шкалы, начиная от сна – к просоночным состояниям, далее – к состоянию диффузного бодрствования, переходящего в активное бодрствование разной степени выраженности [Спивак 2000: 8].

Согласно данной схеме, выделенная нами форма ИСС соответствует состояниям: «просоночное состояние» или «состояние диффузного бодрствования».

При второй форме ИСС обнаружены три вида личностного восприятия сновидческой картины. При первом описание сновидческой картины практикующими напоминает явление инсайта, т. е. прямое усмотрение или осознание решения задачи, которая занимала индивида в реальной жизни. Великих открытий, с моей точки зрения, практикующие, с которыми я имела дело, не совершали. Однако они указывали, что для своей частной жизни и для поиска решения своих жизненных задач они имели значение.

При втором виде сноподобного состояния ИСС, как и в сновидении, происходило символическое отражение интрапсихических процессов, которые напрямую не осознавались практикующими, но в дальнейшем они или были интерпретированы и понимались как решение задачи, или в дальнейшем скорректированы психотерапевтическими приемами.

В любом случае речь идет об осознаваемом сновидении. При этом известно, что роль сновидений во многих открытиях часто рассматривается в психологии творчества [Кедров 1987: 62–69]. В связи с этим анализ сновидческих образов, переживаемых в ИСС, так же, как и обычные сновидения, можно использовать для решения целей психологического консультирования и психотерапии.

В связи с тем, что при второй форме ИСС практикующий находится и в состоянии сна, и в состоянии бодрствования, оно отрывает новые возможности для психической саморегуляции. Со времени З. Фрейда (1856–1939) в психологии закрепилось представление, что в сновидениях отражаются желания, которые вытеснены и подавлены цензурирующей функцией сознания [Фрейд 1989: 364–369]. Именно когда «цензор» (сознание) спит, эти загнанные в бессознательное желания свободно проявляют себя, правда, обычно в завуалированном символическом выражении. В связи с особенностью ИСС, в котором сознание полностью не отключено, оно может созерцать и даже понимать то, что демонстрирует ему бессознательное через сновидческие образы. Данный аспект ИСС позволил автору включить его в составленный авторский комплекс ПСС для волевой регуляции психологических состояний [Агеенкова 2000].

Впрочем, у большинства практикующих ППС сновидческие образы не вызывали никаких переживаний. Они видели «как вроде бы сон», который не вызвал у них никаких ассоциаций. Это можно определить как третий вид личностного восприятия сновидческой картины второй формы ИСС.

Явление инсайта, или прямое осознание каких-то значимых для индивида истин, соответствует одному из признаков ИСС, описанных А. Людвигом. Он описал его как «изменения смысла или значения» или «склонность людей в таких состояниях вкладывать повышенный смысл и значение в свои субъективные переживания, размышления или восприятия». Впрочем, он весьма иронично отзывался о подобных переживаниях в ИСС. Он называл их «нелепыми» и считал, что это переживание «имеет мало отношения к объективной «правде» содержания этого опыта» [Людвиг 2003: 26].

Однако А. Людвиг описывал этот признак ИСС, ссылаясь на опыт переживаний, связанный с приемом наркотиков. Поэтому необходимо указать на существенные различия переживания опыта «осознавания смысла» у практикующих ППС и лиц, принимающих наркотики. Наркотическое состояние сопровождалось, судя по описанию А. Людвига, состоянием аффекта. Ни в одном из наших случаев использования ППС не возникло ажитации по поводу появления симптомов ИСС, и практикующие воспринимали их хотя и необычными, но все же естественными. Впрочем, в нашем случае преследовалась иная цель – достижение состояния расслабления и спокойствия. С другой стороны, эффект «вкладывания повышенного смысла в переживания» опыта ИСС может зависеть не только от приема наркотиков, но и от заранее заданных установок по поводу психопрактик. При опросе автором практикующих других техник, например, холотропного дыхания, сударшан-крии, экзальтированных религиозных обрядов, было обнаружено явление, названное А. Людвигом «вкладыванием повышенного смысла» в симптомы ИСС. В их среде встречались, например, такие высказывания по поводу переживаемого опыта: «достиг состояния мокши», «я избрана Богом», «я видела свои прошлые жизни», «у меня был контакт с высшими силами».

Необходимо отметить, что возможны случаи спонтанного возникновения «сноподобных» ИСС со смысловыми переживаниями без использований каких-либо практик. Для того, чтобы разъяснить путь формирования смыслового переживания и оспорить обвинения в их «нелепости», я позволю описать процесс его формирования, основываясь на собственном опыте переживания спонтанного ИСС, возникшего в условиях опасности.

Однажды в молодости я одна застряла на горном перевале, где пришлось остаться ночевать. В какой-то момент пути я прошла мимо коша (хижина для пастухов и загон для скота), не заметив его. С места моего привала он был хорошо виден, но был далеко на противоположной стороне ущелья. Ночью я проснулась от криков и одиночных выстрелов в этом коше. Вначале это меня не испугало, так как это было далеко. Однако вдруг пришло осознание, что пастухи отгоняют зверя, и те могут вынюхать мои следы и прийти ко мне. И в этот момент и возникло то самое сноподобное «смысловое ИСС».

Зрительно оно представляло собой образ гор, вершины которых уходили за горизонт, на фоне неба. Точка обзора данной картины была расположена очень высоко, в поле зрения где-то далеко внизу находилась и моя палатка. Но в фокусе восприятия был горизонт, воспринимаемый как часть дуги земного шара на фоне космического пространства (это более точное определение, чем «небо»). Самым неожиданным и странным оказалось восприятие остановившегося времени, при том, что воспринимаемая картина мира находилась в динамичном состоянии. Было ощущение, что эти два составляющие – земная твердь и космос – движутся по своим, только им самим ведомым законам, перемалывая все на своем пути, и им нет дела до маленькой «протоплазмы» (именно так я определила себя, наверное, по ассоциации с Р. Брэдбери), свернувшейся в своей палатке. Возникла мысль, что в это место может прийти другая «протоплазма» и съесть ту, что находится в палатке. При этом ничто в мире не изменится, шар Земли будет дальше медленно двигаться на фоне холодного и равнодушного космоса.

При всей трагичности этого осознавания наблюдаемая картина была удивительно прекрасной, и было желание наблюдать ее и далее. Однако появилась мысль: «Как это съест? Не дамся!». Увы, зрительный образ исчез мгновенно, и мое сознание вновь очутилось «здесь и теперь» – в своем теле и в холодной палатке. Правда, состояние инсайта не исчезло. Из всех уголков памяти извлекалась информация, иногда весьма случайно когда-то воспринятая, о повадках хищников и поведении людей, попавших в подобные ситуации. Так что какие-то стратегии поведения в случае реальной угрозы мною были выработаны.

Однако главным смысловым содержанием переживания данного ИСС было принятие мимолетности и случайности жизни. Разумом оно так понималось и ранее. Однако всегда существовала некая лазейка, а вдруг правы индусы, и мы «не умираем насовсем», а вполне еще можем пожить в новом теле. Тот опыт ИСС позволил принять иное и воспринять идею реинкарнации как наивную защиту от страха смерти и принять мимолетность жизни.

Переживание, возникшее в данном ИСС, так же, как и имевшие место у наших практикующих, не претендует на великое открытие. Однако в этом опыте оно представляло собой именно переживание, а не открывшееся знание, и воспринималось как озарение. Нужно признать, что А. Людвиг прав, указывая, что одной из черт ИСС является «склонность людей в таких состояниях вкладывать повышенный смысл и значение в свои субъективные переживания». Он также пишет, что «иногда кажется, будто человек испытывает что-то вроде опыта “эврика”, во время которого часто возникают чувства абсолютного понимания, озарения и инсайта» [Людвиг 2003: 26]. Да, так оно переживается. Однако такие переживания не заслуживают ироничного отношения к ним, так как они имеют личностный смысл. В отличие от аффективных и кратковременных переживаний наркоманов, на опыт которых ссылается А. Людвиг, в данных формах ИСС они обладают личной значимостью для субъектов, сохраняют свое значение как экзистенциальное переживание, имеющее отношение к жизни.

Позднее у меня возник ряд ассоциаций, которые могут позволить уточнить переживаемые аспекты данного ИСС.

Переживание неотвратимости неких процессов космического масштаба вызвало конкретную ассоциацию с видением Арджуной «владычного образа» Вишну, который в Бхагавадгите описывается так: «узрев этот твой чудесный, ужасающий образ <…> трепещет до глубин душа, я не нахожу ни решимости, ни покоя, о Вишну, выступающие клыки твои и зевы увидав, подобные пламени всеуничтожающего времени <…> Как рек многочисленные водные потоки спешат, стремятся, направляясь к океану, так и эти витязи человеческого мира вступают в твои пламенеющие зевы, как мотыльки попадают в горящее пламя, гибелью завершая стремленье, так на гибель вступают миры в твои зевы, завершая стремленье» [Бхагавадгита 1994: 211–212].

Смысловое содержание переживания ИСС вызывает ассоциацию с работами психолога-экзистенциалиста И. Ялома, который среди причин развития жизненных кризисов назвал формирование «галактического взгляда» («взгляд из центра туманности», «позиция космической перспективы»). При таком мировосприятии человек видит себя как бы из космоса. При этом он, естественно, воспринимает все аспекты как своей бытийности, так и других людей как мелкие, глупые и лишенные смысла с точки зрения космических перспектив. И. Ялом указывает, ссылаясь на эссе Томаса Нейджела, что способность смотреть на мир из «туманной дали» является одной из самых прогрессивных и драгоценных способностей. Однако с экзистенциальной точки зрения важно быть способным принять этот взгляд и «вернуться к своей абсурдной жизни в одеждах иронии, вместо покрова отчаяния» [Ялом 1999: 536–537].

В связи с тем, что в двух формах ИСС присутствуют два вида воспринимаемых картин – окружающего пространства и сновидческой картины, то для понимания их особенностей и для обнаружения их различий можно использовать положения психологии зрительного восприятия. Так, Дж. Гибсон (1904–1979) выделяет «видимое поле», которое четко в центре и размыто на периферии, и «видимый мир», являющийся результатом извлечения инвариантной информации из «объемлющего оптического строя». Эти пространства воспринимает «зрительное Эго» – место, в котором наблюдатель действительно находится («занятая точка наблюдения») или может находиться («незанятая точка наблюдения»). Таким образом, наблюдатель видит в середине воспринимаемого мира себя [Гибсон 1988: 292–295].

Основываясь на данных положениях, можно определить воспринимаемую картину окружающего мира при первой форме ИСС как «видимое поле», в котором, однако, «зрительное Эго» наблюдателя не имеет четкой локализации. Поэтому он переживает оглушенное состояние сознания с отсутствием ориентировки в окружающем пространстве.

Особенностью второй выделенной нами формы ИСС является присутствие в нем наблюдающего субъекта, т. е. точки или места расположения Эго. При этом Эго, или точка, с которой воспринимаются сновидческие и физические объекты, похоже, раздваивается. Оно присутствует «здесь и теперь» как связанное с физическим телом и физическим пространством, а также «там и тогда», т. е. в сновидческом пространстве. Одно Я находится в «занятой точке наблюдения» (на месте тела), другое – в «незанятой» (в каком-то месте вне тела). Это явление напоминает распределение внимания. Индивид может усилить восприятие внешнего мира, переместив его в фокус сознания, а внутреннюю сновидческую переместить на его периферию. Или, наоборот, частично сместиться в сновидческую, а то и полностью уснуть.

Выделенные в нашем исследовании отдельные формы ИСС не претендуют на универсальность, они связаны лишь с ППС. Однако предложенные способы исследования этого феномена позволяют понять само переживание этого состояния. Во-первых, для исследования ИСС вполне пригоден метод ассоциаций, который, с подачи З. Фрейда, широко используется психологами для понимания явлений внутренней психической жизни человека. Во-вторых, использование представлений о механизмах восприятия также позволяет уточнить отдельные составляющие опыта переживания ИСС.

ЛИТЕРАТУРА

Агеенкова 2000 – Агеенкова Е. К. Применение методов психической саморегуляции в практике психокоррекционной работы с больными сердечно-сосудистыми заболеваниями // Вестник БГУ. Серия 3. 2000. №2. С. 41–44.

Агеенкова 2002 – Агеенкова Е. К. Психологические факторы в развитии сердечно-сосудистых заболеваний // Медицинская панорама. 2001. №5 (13). С. 30–33.

Бхагавадгита 1994 – Бхагавадгита / Введ., пер. с санскр. и коммент. Б. Л. Смирнова. СПб., 1994.

Гибсон 1988 – Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию. – М.: Прогресс, 1988.

Кедров 1987 – Кедров Б.М. О творчестве в науке и технике. М.: Молодая гвардия, 1987.

Людвиг 2003 – Людвиг А. Измененные состояния сознания // Чарльз Тарт. Измененные состояния сознания. М.: Эксмо, 2003. С. 14-37.

Перлз 1995 – Перлз Ф. Внутри и вне помойного ведра. СПб. Петербург-XXI век, 1995.

Спивак 2000 – Спивак Д. Л. Измененные состояния сознания: психология и лингвистика. СПб.: Издательский Дом Ювента, 2000.

Фрейд 1989 – Фрейд З. О психоанализе // Фрейд З. Психология бессознательного: Сб. произведений / Сост. М. Г. Ярошевский. М.: Просвещение, 1989. 346-381.

Юрданов 1980 – Юрданов В. С. Метод аутогенной тренировки при лечении больных инфарктом миокарда // Терапевтический архив. 1980. №5. С. 78–83.

Ялом 1999 – Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. М.: Независимая фирма «Класс», 1999.

Ясперс 1997 – Ясперс К. Общая психопатология. М.: Практика, 1997.

СТЕРЛЕДЕВ Роман Константинович

ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ КОНФЛИКТА

ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ И ЭЗОТЕРИЧЕСКИХ

КОНЦЕПЦИЙ ХХ–XXI ВВ.

Специальность 09.00.01 Онтология и теория познания

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора философских наук

Киров

2009

Работа выполнена в ГОУ ВПО «Пермский государственный технический университет» на кафедре философии и религиоведения

Научный консультант: доктор философских наук, профессор

Кайдалов Вячеслав Андреевич

Официальные оппоненты: доктор философских наук, профессор

Дорожкин Александр Михайлович

доктор философских наук, профессор Роднов Лев Николаевич

доктор философских наук, профессор Федоров Александр Александрович

Ведущая организация: Всероссийский заочный финансово-

экономический институт

Защита состоится 27 марта 2009 г. в 12.00 на заседании диссертационного совета Д 212.041.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора философских наук ГОУ ВПО «Вятский государственный гуманитарный университет» по адресу: 610002, г. Киров, ул. Красноармейская, д. 26, главный корпус, ауд. 104.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке ГОУ ВПО «Вятский государственный гуманитарный университет».

Автореферат разослан «___» ___________ 200_ г.

Учёный секретарь

диссертационного совета Н.И. Поспелова

I. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Ф.А.Соколов

Перевод как эстетическая интерпретация текста.

Отношение между оригиналом и переводом остается наиболее драматическим сюжетом мировой культуры, которое охватывает почти все области человеческой мысли и деятельности (коммуникация, традиция, история, философия и филология). Большинство культур формировалось при непосредственном участии и под влиянием перевода в разных его ипостасях: устного перевода, письменного перевода, а также под влиянием трансляции жанров, мотивов, сюжетов и даже образа жизни, способов мышления. Многие особенности каждой отдельной культуры могут быть объяснены тем, как культура относится к переводу; тем, какие тексты каждая культура выбирает себе для перевода, какой переводческой стратегии и в какой пропорции придерживается данная культура; тем, какие культуры считаются для нее авторитетными. Во многом наша история идей есть не что иное, как история перевода, — достаточно упомянуть перевод Библии, греческих и римских философов, эпосы, которые заложили основу западной культуры. Художественный перевод можно представить как событие межъязыковой и межкультурной коммуникации, иными словами, можно утверждать, что проблемы перевода билингвистичны и бикультурны.

В контексте взаимоотношений между языком и культурой, переводом и философией перевод оказывается возможным постольку, поскольку, как указывает Арсен Меликян, “языки несовершенны и всегда отстоят от истины”¹. Как отмечает Н.С. Автономова, «в динамике культуры перевод — явление особое. Затрагивая одновременно многие ее области <…> практика перевода <…> дает ценный материал, не получаемый никаким иным путем. Переводческая работа и дискуссия со специалистами (носителями языка оригинала) убеждают, что <…> приходится оперировать смысловыми элементами, не зафиксированными ни в каких словарях: они, эти элементы, как бы впервые осознаются в дискуссиях носителей разных языков, каждый из которых может перевезти переводимое лишь до середины реки, отделяющей оригинал от перевода»².

Чтобы событие стало явлением культуры, оно должно быть выражено в тексте. Только тогда культура может выполнять функцию хранения и передачи информации от поколения к поколению. В истории человечества сформировалось два канала передачи информации. Один из них, как и у всей живой природы — генетический, по другому каналу сведения передаются от поколения к поколению через разнообразные знаковые системы, единицы информации (Р. Доукинс назвал их «мемы»). В биологической жизни человечества накапливается генофонд, в культурной — мемофонд, который выражен в текстах. В современной европейской традиции принято рассматривать как текст все, что создано искусственно: не только книги и рукописи, но и картины, здания, интерьер, одежду и многое другое, что еще иначе называется артефактами. Как утверждает Ж. Деррида: «Для меня текст безграничен. Это абсолютная тотальность. Нет ничего вне текста»³.

Текст не сводим к речевому акту, в этом качестве могут рассматриваться любые знаковые системы: иконографические, вещные, деятельностные. В таком понимании языка культуры проявляется стремление к преодолению лингвистического плана. Это стремление получило новое осмысление с появлением теоремы Гегеля о неполноте. Это означает, что в любом языке, рассматриваемом изолированно, в любой знаковой системе заключены противоречивые основания, которые не позволяют адекватно и исчерпывающе описывать реальность. Для этого необходим «метаязык», восполняющий неполноту. Часто эту функцию выполняет язык из другой знаковой системы.

Если исходить из понимания эстетики как науки о чувственно-оценочном восприятии действительности, трудно спорить с тем, что перевод является предметом эстетического знания. Создание перевода может и должно интерпретироваться как эстетическое событие, если воспользоваться понятием М.М. Бахтина⁴. В то же время, перевод подразумевает определенный паритет между автором исходного текста и автором перевода. Автор указывает, что при одном участнике не может быть эстетического со-бытия; абсолютное сознание, которое не имеет ничего трансгредиентного себе, ничего вненаходящегося и ограничевающего извне, не может быть эстетизировано. Эстетическое со-бытие может случиться только при наличии двух участников, причем этот факт предполагает два несовпадающих сознания.

В идеале переводчик, выступающий в роли получателя исходного текста и отправителя текста перевода, «входит в образ автора» и полностью перевоплощается в него. Однако такое перевоплощение осуществимо лишь в идеальной схеме перевода. На деле же переводчик подобен актеру, перевоплощающемуся в действующее лицо драматического произведения, не утрачивая и своих личностных характеристик. «Во всяком мастерстве, в том числе и мастерстве перевода, — писал в свое время К. И. Чуковский, — неминуемо отражается мастер»⁵.

Столкновение коммуникативных установок переводчика с установками автора представляет собой один из парадоксов перевода, одну из его сложнейших проблем, решение которой не всегда под силу даже величайшим мастерам. Собственные установки и характеристики переводчика, сказываются и на этапе интерпретации исходного текста, и на этапе создания нового текста на языке перевода. К этим характеристикам относится верность переводчика определенной культурной, и, в частности, литературной традиции, его собственное творческое и эстетическое кредо, его связь с собственной эпохой и, наконец, та конкретная задача, которую он сознательно или неосознанно ставит перед собой.

Вопрос о роли личности переводчика в художественном переводе до сих пор не получил однозначной оценки. Показательно в этом смысле расхождение во мнениях между В.С. Виноградовым, считающим, что парадокс обусловленных индивидуальностью переводчиков стилевых черт заключается в том, что они нежелательны, но неизбежны, и A.B. Федоровым, отрицающим наличие здесь парадокса и утверждающим, что «объективность перевода и сильная индивидуальность переводчика не только совместимы, но и предполагают одна другую»⁶.

Поскольку перевод есть не только транспонирование текста в другую систему языковых знаков, но и в другую культуру, он не сводится к перекодированию, а представляет собой также и объяснение, истолкование, интерпретацию. Переводчик должен вдуматься, вжиться, вчувствоваться в текст, для того чтобы перевоплотить его, вписать в другую культуру. Перевод – произведение не монолитное, это взаимопроникновение, конгломерат двух структур: с одной стороны, есть содержание и формальные особенности оригинала, с другой – целый комплекс формальных, семиотических и художественных черт, связанных с языком переводчика. Переводчик должен передать средствами переводного языка ту атмосферу и эмоциональность и тот информационный потенциал, который заложен в оригинале, причем, передать не с буквалистской, а с функционально-семиотической точностью. Таким образом, переводчик изначально подчинён власти языка, пытается ли он преодолеть культурную специфику языка, следуя стратегии структурализма, либо, интерпретируя оригинальный текст, занимается авторским творчеством, как советует постструтурализм, либо пытается найти компромисс между двумя этими стратегиями.

По мнению Э. Райснер, приходится признать, что зачастую перед переводчиком возникают две взаимоисключающие задачи: «переведенный текст должен быть максимально близким к тексту оригинальному, а восприятие перевода человеком иной культуры должно быть максимально близким к восприятию оригинала человеком культуры первоначальной”⁷.

Нельзя забывать и о влиянии временного контекста на переводческую интерпретацию. В переводе всегда отражается политическая обстановка, злободневные нормы в обществе, эстетические критерии, которые определяют его коммуникативный контекст. Переводчик в процессе перевода сознательно или бессознательно влияет на текст перевода, и некоторые ценности, семантические и стилистические мотивы, которые имеются в тексте, приобретают актуальный коммуникативный подтекст. Наряду с этим необходимо упомянуть и устаревание перевода, которое обусловленно развитием языка и изменениями литературного контекста. Семантические и стилистические мотивы устаревают и больше не являются актуальными.

Текст художественного произведения содержит множество видов импликатур, что позволяет предположить, что анализ переводимого текста должен быть комплексным и всесторонним, чтобы исключить видение переводчиком текста художественного произведения как чисто лингвистический феномен и игнорирование таких важных моментов, как культурфилософский фон произведения, семиотическая насыщенность текста, коммуникативная организация смысла и уровень лексической связности. Не случайно в науке сформировалась крайняя точка зрения, в соответствии с которой смыслы настолько специфичны для каждой культуры, что вообще не могут быть адекватно переведены с языка на язык.

Сложность для переводчика, прежде всего, заключается в том, чтобы каждый сюжетный ход и каждый художественный образ были максимально верно переданы на семиотическом уровне. Анализ любого прозаического перевода всегда подразумевает определенное переосмысление образов, концептов, мотивов, тропов и других элементов эстетики словесного творчества, присутствующих в тексте оригинала.

По мнению Д.Л. Горли⁸, перевод — это игра, стратегия которой направлена на поиск одного из возможных решений в соответствии с принципом «минимакс» (минимизации потерь и максимизации выигрыша). Перевод определяется как эвристическая игра с одним участником, осуществляемая путем проб и ошибок и связанная с порождением ходов на основе ориентировочных решений частных и глобальных проблем с учетом их взаимосвязи. Семиотическая модель перевода регламентируется правилами и в то же время изменяет и создает их. Это придает переводу характер «калейдоскопической непрекращающейся игры творческих способностей». Решение переводчика принимается на основе определенной конфигурации детерминантов, перечисленных выше. Но «правила игры» не поддаются достаточно четкой и однозначной формулировке. Сложность и противоречивость стоящей перед переводчиком задачи делают неопределенным число возможных исходов из каждого «состояния» в этом процессе. В любом случае, работа переводчика — поиск эстетического компромисса (между языками, между стратегиями, между культурами и эпохами, между автором и читателем). Об этой проблеме пишет в одном из эссе У. Эко: «Работа переводчика основана на методе проб и ошибок и сродни тому, что случается на восточном базаре, когда вы покупаете ковёр. Торговец просит 100, вы предлагаете 10 и, после часа торговли, сходитесь на 50»⁹. Именно благодаря существованию этой неизбежной проблемы мы можем говорить об авторском характере перевода.

Текстоцентрический подход к изучению языка, характерный для лингвистической науки последних лет, привел к увеличению категориальных характеристик текста и уточнению его формально-содержательных параметров. При этом первостепенными в рамках толкования художественных текстов остаются категория «скрытых смыслов», обладающих эстетической ценностью и обусловливающих смысловую многослойность художественного текста, множественность его смысловых интерпретаций, и категория эстетической целостности художественного текста как условие правильного понимания его совокупного смысла (смысловосприятия). Французский исследователь Ф. Полан, введший различение между значением слова и его смыслом, утверждал, что смысл определяется контекстом, в котором то или иное слово произнесено. А Л. Выгодский ввел в науку понятие подтекста, автором которого был Станиславский, понимавший подтекст как генератор смысла слова в театре, как указание на мотив поступка. По Выгодскому именно из подтекста, а не из контекста выводится смысл.

Перевод как целое тем совершеннее, чем лучше удалось переводчику преодолеть его противоречивость. Вот почему к искусству перевода, кроме требований, общих для переводной и оригинальной литературы, предъявляется еще специфическое требование: переводчику необходимо примирить противоречия, вытекающие из двойственного характера переводного произведения. Если использовать слова Ж. Деррида, можно сказать, что перевод является способом производства различий, в данном случае языковых. Именно поиск различий – не стремление сделать перевод как можно более близким оригиналу, а работа по поиску своеобразия в языке, на который осуществляется перевод, — составляет сложность работы и определяет мастерство переводчика.

Двойственность эстетической нормы переводческого искусства приводит к расхождениям критиков при оценке конкретных переводов; красоту и верность часто противопоставляют как взаимоисключающие качества. Поэтому и критика переводов часто сводится к мелким придиркам и выявлению, прежде всего, недостатков переводческого труда. Однако, на наш взгляд, о качестве перевода, как и всякого произведения искусства, свидетельствует не метод, который во многом обусловлен материалом и этапом развития культуры, а способ применения этого метода переводчиком.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Пермский государственный университет

Эвристический потенциал современной научной философии

Критерии научности в философии. – Трагическая проблема научной философии. – Парадокс научной философии. – Как развивается научная философия. – Эвристический потенциал научной философии. – Важнейшие прогнозы марксистской философии. – «Время жизни» философских систем. – Версия современной формы научной философии. – Проблема бесконечности мира и конечности человеческого опыта. – Важнейшие прогнозы современной научной философии. – Конец фундаментальной науки? – Пределы современной системы наук. Субфизические формы материи. – Будущее системы фундаментальных наук. – Соотношение «традиционной» и новой системы фундаментальных наук.

Ранее уже было показано, что научной философией в строгом смысле слова может быть только предельно реалистическая философия, которой является последовательный материализм, включивший в себя диалектику (1).Научность в широком смысле слова есть соответствие мысли предмету исследования. Наиболее общими критериями научности вообще выступают 1) достаточная эмпирическая база (смысловое, содержательное соответствие теории этой базе); 2) адекватный метод, включающий логику (в ее различных аспектах), доказательность и т.д.; 3) практическая – в конечном счете – проверяемость. В философии эти критерии весьма существенно усложняются критериями всеобщности и бесконечности, включенными в указанные общенаучные критерии (2). Вероятно, наиболее сложной, поистине «трагической» проблемой философии, разрешенной окончательно только научной философией ХХ в., является проблема бесконечности мира и конечности человеческого опыта. Как возможны достоверные философские заключения о сущности мира (следовательно, и сущности человека), если мир бесконечен, а наш опыт всегда конечен?

В 60-70-е гг. ХХ в. в советской философской науке возникла так называемая «гносеологическая концепция» философии, выдававшая себя за «истинно марксистскую», высшим достижением которой было утверждение, что философские заключения о мире могут быть только хроническими гипотезами или постулатами, которые никогда не будут ни доказаны, ни опровергнуты (3). Мы полагаем, что в наших работах 60-70-х гг. было найдено убедительное решение этой проблемы (4).

Научность философии является одной из коренных проблем философии, острота которой весьма заметно усилилась в современный период мировой истории, период глобального кризиса мировой цивилизации. Для отечественной философии последнего десятилетия эта проблема приобрела поистине ключевой характер в связи с переживаемым Россией «переходным периодом», возрождением и распространением давно отживших философских взглядов, превратно толкуемым «плюрализмом», неправомерно распространяемым из области мнений (где он выполняет безусловно необходимую регулятивную функцию) в область оценок истины. С позиций примитивно толкуемого плюрализма из философии устраняется критерий научности, фактически уравниваются бредовые идеи «тайной доктрины» Блаватской, философия Гегеля или Маркса.

К сожалению, проблема научности полностью проигнорирована в федеральном стандарте философии для вузов России. Это ставит официальную концепцию философии как учебной дисциплины ниже, например, Гегелевой трактовки историко-философского процесса как движения к истине, научной философии (в Гегелевом понимании научности, разумеется). Известно, что уже в философии XVII-XVII вв. в достаточно определенной форме фактически ставится проблема научности философии, которая по сути дела слита с проблемой науки, научности вообще. В явной, рефлектированной форме проблема научности философии обсуждается в философии Канта и Гегеля, затем марксизма. Последние великие философские системы выдвинули свои трактовки научности философии, игнорировать которые – значит, стоять на уровне стандартов мышления скорее средних веков, чем XXI в. Эволюция взглядов на научность философии и ее критерии рассмотрена нами в «Истории человеческого интеллекта» (Ч.1,2,3. Пермь, 1995, 1998, 1999).

Действительно научную трактовку научность философии получает только в научной философии – диалектическом материализме. В истории философии каждая философская система включала тот или иной момент или тенденцию научности, свое «рациональное зерно». Однако необходимо различать элемент научности и научность общей философской концепции, или философской системы. Философская система, или концепция является научной, когда она как целое отвечает критериям научности. Однако с этого момента мы сталкивается со слабо осознанной в философской литературе проблемой способа развития научной философии, которая (проблема) непосредственно приводит к парадоксу научной философии.

Если философская система (концепция, теория) является научной, т.е. дала правильный ответ на важнейшие вопросы философии, то как она может развиваться дальше (поскольку ее вопросы уже решены). Если, однако, философская система способна к бесконечному развитию, то это означает, что важнейшие вопросы философии не были решены и, следовательно, философская система не была научной.

Парадокс научности обычно не замечается вследствие распространенного в философии (обычно бессознательного) релятивистского понимания процесса развития философской мысли. Последнее трактуется в этом случае как бесконечный процесс смены философских концепций, из чего неизбежным образом следует, что философия никогда не может дать решения проблем сущности мира и человека и, следовательно, никогда не станет научной. Нетрудно заметить, что для решения проблемы научности философии необходимо особое, применительно к философскому знанию, решение вопроса о соотношении абсолютной и относительной истин. К сожалению, в отечественной и мировой философской мысли такое решение отсутствует.

С предложенной нами точки зрения решение парадокса научности философии предполагает прежде всего ясное различение проблем познания всеобщего, как предмета философии, и особенного, выступающего в качестве предмета частных наук. Эти проблемы различаются весьма существенным образом. Существует поэтому агностицизм в отношении философского и частнонаучного знания.

Учитывая указанное различие предметов исследования, следует различать два способа развития науки – концептуальной смены (частные науки) и концептуального углубления (научная философия) (5). Частные науки развиваются от менее широких концепций или теорий к более широким, вплоть до создания предельной теории, исчерпывающей теоретическое объяснение данной области в принципе полностью. Классический пример такого типа развития (разумеется, пока не завершенного) – движение физики от механики Ньютона к квантовой механике и теории относительности. При этом, как известно, более широкая теория включает предыдущую как свой «предельный случай». До момента появления научной философии философия так же развивалась по способу концептуальной смены. Однако с возникновением научной философии, которая в принципиальной форме решила важнейшие философские вопросы, ее развитие происходит по несравненно более сложному типу – бесконечного и радикального концептуального углубления.

Для понимания этого способа развития необходимо учесть введенное в первоначальной форме еще Гегелем различение двух типов понятий и даже способов, или ступеней мышления – абстрактно-всеобщих и конкретно-всеобщих. Первый Гегель относит к обычному, господствующему способу мышления, который определяет как рассудочный. Гегель по существу выдвинул – в первой и во многом несовершенной форме – программу построения конкретно-всеобщей философской теории. С этих позиций решение «в принципиальной форме» – это безусловно правильное и окончательное решение, которое никогда не будет пересмотрено. Такими являются, по нашему убеждению, утверждения о материальности мира и бесконечности его развития. Однако с каждым крупным открытием в науке, крупным событием в человеческой истории это решение важнейших философских вопросов, оставаясь в наиболее общей и абстрактной форме тем же («мир материален, бесконечно развивается»), претерпевает бесконечный процесс углубления, усложнения, обогащения содержания, смысла. Классический пример такого развития – радикальное усложнение понятия объективной реальности с открытием каждого нового явления или уровня физической реальности, каждого нового способа объективно-реального существования, подобно тому как это произошло с открытиями квантовой механики, «странного мира» современной физики вообще. Объективный мир никогда не станет для нас «субъективной реальностью», однако содержание понятия объективности будет бесконечно усложняться, оставаясь в наиболее абстрактном определении тем же самым – объективной реальностью.

К сожалению, программа перехода от абстрактно-всеобщей теории к конкретно-всеобщей, получившая определенное воплощение в «Капитале» Маркса, трактовке материи в книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», в определенных набросках в «Философских тетрадях», не получила сколько-нибудь существенной реализации в отечественной философской науке ХХ в. Впрочем, мы полагаем, это в существенной мере было сделано в версии, разрабатываемой сотрудниками кафедры философии ПГУ, в рамках Проблемного совета Минвуза РСФСР, затем – Секции Головного совета Минобразования РФ, с 60-х гг.

Философская система является научной, если ее концепция действительно смогла охватить бесконечное, обладает, словами Гегеля, мощью мысли, способной выразить бесконечное. Этому требованию удовлетворяет концепция диалектического материализма, ядром которой является понятие объективной реальности, включающее в себя последовательное понятие бесконечности мира. Обоснование этой важнейшей характеристики понятия объективной реальности предпринято автором в работах 70-90-хх гг. (6).

Главные конкуренты современного научного материализма – аналитическая философия (неопозитивизм) и экзистенциализм, обладая определенным реалистическим (следовательно, научным) содержанием в решении философских вопросов «среднего уровня» (метод верификации, некоторые особенности существования человека в современном обществе), не имеют сколько-нибудь широких и обоснованных концепций реального мира и человека и не могут рассматриваться как научные философские теории мира и человека. В различных вариантах философии постмодерна фрагментация и субъективизация таких концепций доведена до предела. Постмодерн, с нашей точки зрения, – предельно тупиковая ветвь человеческого интеллекта, за которой может последовать только возврат к материализму и диалектике, если философия желает «сохранить свое лицо».

Научность определяет творческий, эвристический потенциал теории – ее объяснительные и предсказательные функции. Научная философская концепция, включающая в себя понятие бесконечности, обладает неисчерпаемыми объяснительными и предсказательными возможностями. Они заложены как в самой теории, так и в определяемом ею методе, основанном на требовании объективно-реального подхода к действительности, базирующемся на понятии бесконечного многообразия объективной реальности.

Классическим выражением предсказательной функции научной философии явилось прежде всего предсказание закономерности и необходимости перехода человеческого общества от его предыстории к высшей, коммунистической формации, принципом которой станет «свободное развитие каждого как условие свободного развития всех». Основой такого предсказания явился «Капитал» К.Маркса, весь свод произведений К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина, ученых-марксистов за последние полтора столетия.

Марксом и Энгельсом дана глубокая интерпретация состояния естествознания XIX в., в частности трех великих естественно-научных открытий, раскрыты наиболее общие перспективы развития естественных наук. Энгельс весьма высоко оценил теорию Ч.Дарвина, во многом имея в виду ее потенциальные объяснительные возможности. Маркс, однако, поддерживая высокую оценку этой теории, считал эволюционную теорию Дарвина недостаточной и не окончательной, ибо, по его мнению, «Прогресс – у Дарвина чисто случайный» (7). Справедливость Марксовой оценки дарвинизма фактически подтвердилась только в ХХ столетии, когда в теоретической биологии стало фактически признанной недостаточность теории Дарвина и необходимость новых синтезов, в частности, с учетом идей номогенеза Л.С.Берга.

С трудами Ленина связан целый ряд замечательных предсказаний, философски предваривших крупные события в рамках частнонаучных исследований. В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин дал глубокое объяснение революции и кризиса в физике, аналогичного которому в мировой философии нет. Ленин предсказал важнейшее направление развития современного естествознания – дальнейшую научную революцию, которая в философском плане будет означать глубокую диалектизацию физики и естествознания в целом, которые приведут к объяснению все более глубоких, «диковинных» сторон объективной реальности. Ленин раскрыл сущность и причины кризиса как самой физики, так и ее философских основ. Ленин предсказал, что физика выйдет из кризиса как своей теории, так и ее философских основ при условии непременной замены материализма метафизического материализмом диалектическим. Известна весьма высокая оценка «Материализма и эмпириокритицизма» великим А.Эйнштейном, который заявил, что «потрясен силой диалектического мышления Ленина».

Широкой научной общественности хорошо известно ленинское предсказание неисчерпаемости электрона, которое было воспринято как идея бесконечности материи вглубь. Мысль о неисчерпаемости электрона – яркое проявление неисчерпаемого объяснительного потенциала марксистской философии, ее способности эффективно влиять на развитие наука. Лауреат Нобелевской премии по физике С.Ф.Пауэлл, автор открытий ряда элементарных частиц, писал в 1969г.: «Недавно я вспомнил поразительное замечание, сделанное Лениным в книге «Материализм и эмпириокритицизм», когда электрон был единственной известной элементарной частицей. В то время как весь научный мир считал, что существуют лишь неизменяемые частицы, Ленин сказал, что электрон неисчерпаем».

Высказанная Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме» мысль об отражении как всеобщем свойстве материи, родственном с ощущением, явилась фактическим предварением возникшего несколько десятилетий спустя (в 40-е гг. ХХ в.) понятия информации, родство которого с более широким свойством отражения было подмечено сразу же многими исследователями.

Наконец, нельзя не заметить, что «принцип соответствия» Н.Бора фактически был предварен решением вопроса о соотношении абсолютной и относительной истин в применении к развитию физической теории, данным Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме».

Научная философия в XIX-XX вв. с полной определенностью обнаружила способность своеобразного философского предварения конкретно-научных идей, которое выступает как особого рода применение гипотетико-дедуктивного метода и нуждается в пристальном философском исследовании. Этот потенциал научного материализма и диалектики несомненно будет все более широко и основательно развертываться по мере развития общества, науки и философии в XXI в.

Каждая философская система прошлого имела свое «время жизни», когда она рассматривалась передовой частью общества как «последнее слово» философской мысли. «Время жизни» философских систем XVIII-XIX вв. измерялось несколькими десятками лет. Так, вскоре после развертывания философских систем Канта, Фихте и Шеллинга Гегель не без основания пишет, что «образованный народ» странным образом остался «без метафизики» (8), а «с тех пор как философия начала развиваться в Германии, она никогда еще не находилась в столь печальном положении» (9). Однако и философия самого Гегеля, после смерти ее творца пережившая десятилетие триумфального шествия в качестве почти официальной философии Германии, фактически переживает период своего распада, поскольку обнаруживается, что ее принципы – «чрезвычайно мощны и широки, а выводы – узки и ничтожны» (Н.Г.Черышевский), хотя с позиций марксизма полностью сохраняет свою ценность ее богатейшее «рационально зерно». Неопозитивистская философия, возникшая в 20-30-е гг. ХХ в. в 50-е гг. обнаруживает свои пределы и сменяется постпозитивизмом, возможности которого исчерпываются еще стремительнее.

Марксистская философия, возникшая на рубеже 1842-1843 гг. XIX в., несмотря на ее непрерывную и достаточно примитивную критику и прямые гонения, включая российские годы «реформ и возрождения», неуклонно развивается, переходя в новые исторические формы или ступени развития в связи с крупными достижениями естествознания и важными событиями в истории общества. Если в XIX в. среди естествоиспытателей сторонники марксистской философии насчитывались буквально единицами (такие, как, например, крупный химик К.Шорлеммер), то уже в середине ХХ в. имя им «легион». Показательно, что согласно проведенному Би-Би-Си опросу по Интернету накануне третьего тысячелетия «человеком второго тысячелетия» было назван К.Маркс.

Как известно, в развитии марксистской философии принято различать два крупных этапа – классический, связанный с именами Маркса и Энгельса, и ленинский. Однако, с нашей точки зрения, со времен «Материализма и эмпириокритицизма» в науке и обществе произошли столь крупные изменения, что в середине ХХ в. марксистская философия фактически стала переходить в свою третью форму или этап развития. Версия такого этапа разрабатывается автором статьи с 60-70-х гг. С нашей точки зрения, современная форма диалектического материализма представляет собой переход от прежней абстрактно-всеобщей философской теории, основанной на понятиях материи вообще, развития вообще, законов развития вообще и т.д., к более высокой, конкретно-всеобщей, базирующейся на абстрактно-всеобщей теории как первом уровне философской теории, но представляющей собой новый, более высокий уровень философской теории, обладающей более высоким эвристическим – объяснительным и предсказательным – потенциалом (10).

На основе предложенной концепции современной формы научной философии с 60-х гг. защищены одиннадцать докторских и два десятка кандидатских диссертаций, опубликованы более сорока монографий и учебных пособий, изданы три серии межвузовских сборников научных статей (включая настоящую под название «Новые идеи в философии»). Проблема современной формы научной философии утверждена в качестве темы Секции Головного совета по философии Минобразования России, работающей на базе кафедры философии Пермского университета.

Стрежневой идеей, определяющей смысл и структуру конкретно-всеобщей версии диалектического материализма, является идея единого закономерного мирового процесса (ЕЗМП), образованного бесконечной последовательностью основных форм материи, из которых современному человечеству известны пока лишь четыре: физическая, химическая, биологическая и социальная, или человек, человеческое общество. Вместо предельно абстрактных понятий материи вообще, развития вообще, перехода количества в качество вообще и т.д. новый уровень теории образован понятием ЕЗМП, конкретных форм материи (основных) и т.д. ЕЗМП – основная структура бесконечного материального мира, образованная развитием.

В конкретно-всеобщей теории обнаруживаются ряд новых законов развития, которые оставались в тени при абстрактно-всеобщем подходе. Эти законы определяют не развитие вообще, а необходимую последовательность физической, химической, биологической, социальной и других (более простых) форм материи, соотношение высших и низших форм материи. Особое место в конкретно-всеобщей теории развития занимают всеобщий основной закон развития, закономерности конвергентного и аккумулятивного развития.

Конкретно-всеобщая теория современной формы научной философии обнаруживает принципиально более глубокую и тесную связь философии с частными науками, поскольку она основывается не на предельно абстрактных философских понятиях, а на конкретно-всеобщих понятиях, включающих в себя как абстрактно-всеобщее содержание, так и – в определенном смысле и пределах – философски понятое особенное. Природа конкретно-всеобщих понятий, способ включения особенного во всеобщее рассмотрен нами в ряде работ, упомянутых в списке источников ранее. В отличие от абстрактно-всеобщей теории, новый уровень философской теории оперирует объяснениями не типа: «количество вообще переходит в качество вообще», а типа: «физическая форма материи закономерно порождает химическую», «биологическая форма материи – закономерный продукт и этап ЕЗМП».

В абстрактно-всеобщей теории материализм и диалектика еще не соединены глубокой, органической связью, поскольку абстрактно-всеобщая теория не дает содержательного объяснения необходимого, закономерного возникновения сознания, в то время как проблема сознания входит в состав основного вопроса философии, решаемого материализмом.

На основе конкретно-всеобщей теории материализма и диалектики разработаны концепции: соотношения пограничных наук (физики, химии, биологии, социальных дисциплин); соотношения психического и физиологического, социальной биологии, биологических основ этического и эстетического сознания, биоэтики, исторического процесса как выражения и развития родовой и индивидуальной человеческой сущности, философской антропологии, сущности и смысла истории.

Рассматривая ЕЗМП как основную, стрежневую структуру бесконечного мира, современный диалектический материализм обнаруживает более мощный эвристический потенциал, объяснительные и предсказательные возможности. В 60-е гг. было предсказано появление, вслед за термодинамикой неравновесных процессов Пригожина, термодинамики развивающихся систем, которая и была создана Пригожиным под названием синергетики (11).

В настоящее время наибольший интерес, с нашей точки зрения, представляют гипотезы, связанные с двумя известными современной науке «пределами», или «концами» ЕЗМП – физической формой материи и современным обществом, основанным преимущественно на товарном производстве, или «рыночной экономике». Это гипотезы субфизических форм материи и неоэкономики.

Замечательная особенность науки ХХ в. состоит в том, что в ней все более явственно обнаруживается, очерчивается, «отслаивается» тот пласт объективной реальности, с которым связана вся современная система наук, современное знание и материальная культура. Этот пласт составлен физической, химической, биологической и социальной формами материи. Выявление этого слоя реальности осуществлено системой фундаментальных наук во взаимодействии, нередко стихийном и интуитивном, с материалистической философией.

Научная философия ХХ в. – современный диалектических материализм, реализующий программу перехода к конкретно-всеобщей философской теории, рассматривает эти четыре уровня или слоя реальности как отрезок бесконечного мирового закономерного процесса, в котором обнаруживаются новые, ранее неизвестные всеобщие законы или закономерности развития: всеобщий закон развития, законы конвергентного и аккумулятивного развития, всеобщий генетический закон, закономерности соотношения высших и низших форм материи. Крупнейшим достижением науки ХХ в. явилось создание во всех фундаментальных науках широких теоретических концепций, явственно выразивших идею развития соответствующей области реальности. Это привело к формированию, во второй половине ХХ в., интегральной идеи глобального эволюционизма – высшего выражения тенденции диалектизации науки, предсказанной В.И.Лениным. На основе данных науки ХХ в. в рамках современной формы научной философии были сформулированы философские «рамочные» концепции сущности каждой из основных форм материи, определены специфические способы или формы развития каждой из известных основных форм материи. Так, было показано, что физический мир может быть охарактеризован как масс-энергетический мир, единство которого составлено законом сохранения энергии и пропорциональностью энергии и массы (); химическая форма материи – над-массэнергетический мир; биологическая характеризуется самосохранением посредством приспособления, социальная (общество, человечество) – как производящая самое себя, свое бытие и сущность. Соответственно формами развития этих ступеней материи выступают: физической – дифференциация (с момента «Большого взрыва») и затем непосредственный субстратный синтез; химической – над-массэнергетический непосредственный субстратный синтез, биологической – превращение, социальной – производство.

Дифференциация – непосредственный субстратный синтез – самосохранение и превращение – производство, творение своего бытия и сущности – такова известная в настоящее время последовательность способов существования и развития, связанная с тем отрезком бесконечного мирового процесса, который лежит в основе развития современной материальной и духовной культуры.

Весьма важным, как нам представляется, результатом современной формы диалектического материализма является представление об указанном отрезке ЕЗМП как о высших ступенях мирового процесса, области наивысшего развития материи, в которой выражены, выявлены сущностные всеобщие черты бесконечного материального мира, что позволяет на основе изучения этой конечной области бесконечного мира определить – первоначально в абстрактно-всеобщей форме – сущность мира, его основные сущностные черты, и, следовательно, сущность человека как наивысшей ступени развития материи, микрокосма, в сокращенном и обобщенном виде выражающего бесконечный космос. К сожалению, это представление, предложенное нами в 60-70-е гг., пока не получило широкого обсуждения в отечественной философской науке (если не считать некоторые вульгарные критические нападки с позиций, как уверяли их авторы, «истинного марксизма»).

Между тем отсутствие ясности в решении вопроса как возможно познание сущности бесконечного мира, как возможны достоверные заключения о бесконечном мире на основе конечного человеческого опыта, явилось причиной глубокого кризиса мировой и отечественной философской науки. Распространение в современной мировой и отечественной философии различных форм феноменологии, субъективизма, крайним выражением которой стала философия постмодернизма, – неизбежное следствие указанной причины.

В 60-80-е гг. в мировой и отечественной науке широко обсуждался вопрос о возможном конце фундаментальной науки о природе. Уверенность в неизбежности такого конца высказал, например, известный американский физик Р.Фейнман, который заявил, что в будущем «мы узнаем все законы, т.е. мы будем знать достаточно законов для того, чтобы делать все необходимые выводы, а они всегда будут согласовываться с экспериментом, на чем наше движение вперед закончится» (12). Вопрос о конце науки обсуждался также в книге А.С.Компанейца «Может ли окончиться физическая наука?» (13) и др. Особый интерес представляет мнение, выраженное в книге С.Д.Захарова, И.И.Тугова и Б.Е.Явелева «Физика наших дней»: когда удастся объединить в единой физической теории четыре известных типа физического взаимодействия, «физика как фундаментальная наука закончится, как закончилась когда-то эпоха великих географических открытий» (14). Известный советский физик В.С.Барашенков в книге «Существуют ли границы науки» (15), опираясь на опыт естествознания и положения диалектического материализма о неисчерпаемости материи, убедительно обосновал мысль о том, что все утверждения о неизбежном конце фундаментальной науки лишены как естественно-научных, так и философских оснований. Однако Барашенков не различает два совершенно различных вопроса: о конце фундаментальной науки вообще и о конце физики.

С 1974 г. нами разрабатывается концепция, согласно которой любая из существующих ныне фундаментальных наук о природе имеет определенный, конечный предмет и, следовательно, будет иметь свой конец, который, однако, нельзя понимать тривиально. Поскольку ЕЗМП представляет собой бесконечную последовательность основных форм материи, последовательность изучающих их фундаментальных наук так же является бесконечной. Весьма вероятно, что в обозримом будущем физика обнаружит свой «нижний» предел (верхний давно известен: он связан с границей между физическим и химическим), за которым находится не известная нам пока более простая – субфизическая форма материи. Точнее, следует полагать, что эта неизвестная форма материи входит в цикл субфизических форм материи подобно тому, как физическая форма материи включена в цикл, составленный известными нам формами материи, лежащими в основе существования человека, человеческого общества.

Специфика предложенной нами гипотезы субфизической формы (форм) материи, в отличие от других высказанных предположений, связана прежде всего с развернутой концепцией современной формы диалектического материализма, концепцией единого закономерного мирового процесса, представлением о физической форме материи как масс-энергетическом мире (единство которого выражается прежде всего Эйнштейновым соотношением ). Поиск «пределов физики» следует связывать с той границей, где понятия массы и энергии « перестанут работать», где обнаружится их недостаточность. В современной физике эпохи представлений о кварках, протокварках и «струнах», квантовой теории и теории относительности, релятивистской космологии, движений Великого объединения и Суперобъединения, сингулярности (с нашей точки зрения, – «околосингулярности», ибо сингулярное состояния – несомненная идеализация, а не реальность), признания недостаточности двух классических теорий физики – квантовой и относительности, попыток создания квантовой теории гравитации (Л.Хокинг), предположение о том, что современная физика, наконец, подошла к своему пределу, получает, на наш взгляд, весьма веские основания. Попытки выйти из современного кризиса физической теории с помощью экзотических понятий отрицательной энергии и отрицательной массы, о рождении массы и энергии из глубокого вакуума – серьезные основания для высказанной гипотезы.

Разумеется, нельзя исключать того, что с созданием квантовой теории гравитации и другими теоретическими наработками физика расширит свой предмет исследования и отодвинет свои «пределы» дольше. Однако если вкладывать какой-либо определенный смысл в понятия массы и энергии, то, сохраняя логику и смысл, следует признать, что масса и энергия рано или поздно обнаружат пределы свой применимости. В противном случае – и это будет разновидностью подросткового хода мыслей – следует признать массу и энергию в качестве всеобщих свойств материи, что выглядит достаточно комично.

Как уже отмечено, в основу разрабатываемой гипотезы субфизических форм материи положена концепция единого закономерного мирового процесса, включающая идеи бесконечности, закономерностей соотношения основных форм материи в генетическом, актуальном и структурном планах.

Одна из важнейших проблем субфизических форм материи – проблема пространства и времени. В литературе высказаны две альтернативные точки зрения: согласно одной из них за пределами сингулярного состояния пространства и времени вообще не существует, они возникают вместе с видимой Вселенной. С других позиций пространство и время за пределами известного нам физического мира имеют какой-то качественно иной характер, например, теряют «координатный характер». В марксистской философии пространство и время трактуются как всеобщие формы бытия материи и, следовательно, с этих позиций проблема состоит в поиске качественно иных форм пространство и времени. Одна из возможных гипотез – с учетом представлений топологии иное пространство может быть неметрическим.

Решение вопроса о всеобщем или невсеобщем характере пространства и времени в свете науки ХХ в. требует значительно более сложного, чем ранее, подхода. Всеобщность пространства и времени требует более глубокого обоснования, чем это представлялось раньше. Проблема пространства и времени своими корнями уходит в уже названную проблему бесконечности мира и конечности человеческого опыта. На каком основании, располагая всегда конечным опытом, обладая сведениями только о заведомо ограниченной части бесконечной Вселенной, мы заключаем об универсальном, всеобщем характере пространства и времени как форм бытия реального мира?

Исходя из предложенного ранее решения, мы имеем право заключить, что пространство и время известного нам отрезка бесконечного мирового процесса, представляющего собой «область наивысшего развития», являются не совершено новыми образованиями, а выступают в качестве высшей формы, наиболее полного выражения всеобщих форм бытия материального мира. Пространство и время субфизических форм материи с этой точки зрения выступают как более простые формы бытия.

Однако здесь следует ввести еще одно уточнение, связанное с концепцией ЕЗМП. Ранее нами показано (1974), что феномен сложности включает две стороны, или критерия. Объективный критерий сложности связан с местом той или иной формы материи, того или иного феномена в едином закономерном мировом процессе, который представляет собой объективную «шкалу сложности». С этих позиций, например, электрон значительно проще, чем бильярдный шар, микромир проще макромира. Однако существует также субъективная сложность – сложность для человеческого сознания, определяемая, впрочем, так же объективным критерием – положением формы материи или феномена по отношению к человеку: чем больше данный феномен удален от человека на объективной шкале сложности, тем он оказывается для нас сложнее. Бильярдный шар несравненно сложнее электрона по своему объективному месту на школе сложности, но он «ближе к человеку» как заурядное явление того же макромира, к которому принадлежит человек, и поэтому он проще для человеческого понимания.

Соотношение объективной и субъективной сложности – проблема, весьма слабо исследованная в философской науке.

Известный нам пласт объективной реальности, образованный циклом физический, химической, биологической и социальной форм материи, обнаруживает закономерность количественного и пространственного расширения: чем «ниже», проще форма материи, тем большее количественное и пространственное бытие она имеет. Ясно, что время и пространство существования мыслящей жизни должны быть «вписаны» во время и пространство жизни, последние – во время и пространство химической, далее – физической форм материи. Логично заключить, что «масса» (количество), пространство и время физического мира должны быть на много порядков меньше, чем «масса», пространство и время субфизического мира. При этом «простота», скажем, «траекторного движения» бильярдного шара является «гениальной простотой», т.е. намного превосходящей сложностью по сравнение с движением не только электрона, но и неизвестного нам субфизического движения. «Примитивная» четкость, дискретность моментов пространства и времени человеческого макромира – выражение его колоссальной сложности в сравнении с любыми «нижележащими» ступенями организации материи.

Если существование субфизического мира допущено, закономерен вопрос – не наблюдаем ли мы, не отдавая себе в этом отчета, каких-либо проявлений этого мира в макромире? Естественно, что эти проявления должны представлять собой какие-то «странности», с которыми мы встречаемся в известном нам мире. Не является ли такой странностью не объясненный до конца парадокс корпускулярно-волнового дуализма? Если микрообъект в одной приборной ситуации ведет себя как дискретная и локализованная частица, а в другой – как простирающаяся в бесконечность волна, не является ли это макроскопическим выражением не просто микрофизического объекта, а субфизической реальности, которая выражается в двух резко несовместимых проявлениях? Во всяком случае логично допустить, что погружение в субфизический мир позволит глубже объяснить корпускулярно-волновой дуализм. При этом и сам парадокс должен быть интерпретирован иначе, чем принято: обычно корпускулярно-волновой дуализм трактуется как проявление сложного микрообъекта в более простых макроприборах. На самом же деле это есть выражение более простого в более сложном.

Известно, что нейтрино – из ряда вон выходящая частица, обладающая огромной проникающей способностью по отношению к веществу и весьма сомнительной массой. Не является ли нейтрино проявлением или «пришельцем» из субфизического мира? В известном нам иерархическом построении мира физического, химического, биологического и социального в каждом круге высшего уровня постоянно обнаруживается влияние нижележащих уровней, так или иначе вмешивающихся в ход процессов высшего уровня. Так, климатические и вообще географические явления постоянно вторгаются в ход социальных процессов. Живое существует в активной химической, химическое – в активной физической среде. Логично считать, что субфизический мир является средой и в целом «нашего мира», построенного известными четырьмя формами материи.

В современной релятивистской космологии, построенной на основе общей теории относительности, идее Фридмана, открытиях «красного смещения» и реликтового излучения, современных представлений о строении вещества, существуют две модели расширяющейся и раздувающейся Вселенной – «открытая» и «закрытая». Согласно первой из них, связанной со средней плотностью материи во Вселенной ниже критической, пространство Вселенной имеет отрицательную кривизну, а Вселенная («наша Вселенная») будет бесконечно расширяться, так что в будущем через 10³³ лет распадутся все протоны, в интервале от 10⁶⁰ до 10¹⁰⁰ испарятся черные дыры (С.Хокинг), материя будет неуклонно деградировать и дальше. Согласно второй при положительной кривизне пространства Вселенная начнет снова сжиматься до нового сингулярного состояния, за которым последует новый Большой взрыв, новое сжатие и т.д. («пульсирующая Вселенная»). Согласно С.Вайнбергу, «единственная наша альтернатива – либо быть сожженными в закрытой Вселенной, либо быть замороженными – в открытой» (16). (Заметим, что речь идет не о Вселенной в философском смысле слова, как бесконечном мире в целом, а о «нашей Вселенной», т.е. о части бесконечной Вселенной, вопреки некорректным представлениям сторонников полукантиансткой «гносеологической концепции философии» в советской философской науке, неправомерно отождествлявшим отрицательную кривизну с бесконечностью пространства, а положительную – с конечностью, «открытую» модель – с бесконечностью, а «закрытую» — с конечностью Вселенной).

С изложенных нами позиций обе модели Вселенной являются чрезмерными идеализациями и в этом смысле – ложными. Они исходят из анализа чисто физических факторов и закономерностей, которые рассматриваются по существу как предельные и абсолютные реальности, «дальше которых» ничего нет. В основу их положен, таким образом, древний постулат о последней реальности, «праматерии» и, следовательно, о конечности мира «вглубь», или «вниз».

Опыт науки ХХ в. убедительно свидетельствует о том, что любая фундаментальная наука – химия, биология, общественные дисциплины – получает зрелый вид только тогда, когда начинает применять понятия и методы «нижележащей» пограничной науки. Это основательно показано в межвузовских тематических сборниках «Философия пограничных проблем науки», издававшихся кафедрой философии ПермГУ с 1967 по 1975 г. (8 выпусков). Науки об обществе и человеке получают зрелый вид только при опоре на теоретический фундамент наук о природе. Генетика становится зрелой наукой лишь на основе молекулярной генетики, открытия роли ДНК и т.д. Теория химической связи имела наивный характер до возникновения квантовой физики.

Современная физика, которая традиционно считается образцом строгой науки, в определенном отношении выступает как достаточно наивная теория. Наиболее фундаментальные понятия физики – массы и энергии получили содержательную трактовку в классической механике Ньютона, электродинамике, квантовой механике и теории относительности, и, вместе с тем, остаются такими же феноменологическими понятиями, какими были, например, понятия химической связи или гена до появления их трактовок на основе понятий нижележащих наук. В какой-то мере такой характер понятия массы был подмечен еще М.Джеммером. «Несмотря на свою первостепенную важность для всех областей физики и несмотря на статус необходимого концептуального инструмента научного мышления, понятие массы представляется как бы уклоняющимся от всех попыток полного и исчерпывающего объяснения и свободного от логических и научных возражений определения… Нужно признать, что, несмотря на совместные усилия физиков и философов, математиков и логиков, не достигнуто никакого окончательного прояснения понятия массы.

Современный физик с полным правом может гордиться своими эффектными достижениями в науке и технике. Однако он всегда должен сознавать, что фундамент его впечатляющего здания, основные понятия его науки, как, например, понятие массы, опутаны серьезными неопределенностями и приводящими в смущение трудностями, которые до сих пор еще не преодолены» (17).

Понятия массы и энергии получат качественно новый, «законченный» характер, очевидно, с обнаружением субфизической формы материи. Открытие нового цикла форм материи внесет и определенные существенные поправки в модели видимой Вселенной. Очевидно, что субфизические основания космологического процесса составляют условия, предпосылки и границы этого процесса. Так, пульсация Вселенной несомненно не может быть бесконечной, т.е. представлять собой своего рода вечный двигатель. Впрочем, Л.Ландау считал такую пульсацию конечной в силу того, что энтропия видимой Вселенной является определенной и, следовательно, количество пульсаций в прошлом было конечным.

В прошлом было хорошо показано, что биология человека создает определенные предпосылки и условия социального прогресса. Эволюция живого глубоким образом зависит от предпосылок и ограничений химического и физического порядка. Почему же физический прогресс, эволюция видимой Вселенной должна составлять исключение – в соответствии с античными наивными представлениями о «праматерии»?

Живые организмы сами по себе способны к практически беспредельному размножению и развитию, что и происходило интенсивно в Мезозое, породившем гигантских звероящеров. Однако физические границы существования биосферы положили конец такой эволюции. Логично предположить, что пульсации Вселенной либо ее расширению положат предел «нижележащие» субфизические факторы и закономерности. Так же логично предположить, что в основе физической Вселенной с ее неизвестными нам пока временными и пространственными границами функционирования и развития лежат значительно большие (количественно и пространственно) субфизические циклы. Согласно В.И.Вернадскому, живое вещество составляет порядка 10^-14 – 10^-17 веса Галактики. Мы пока не можем знать, на сколько порядков субфизический мир превосходит физический.

Понятие «Большого взрыва», в результате которого возникает видимая Вселенная, имеет явный феноменологический характер: взрыв и последующее раздувание и расширение Вселенной обоснованно введены современной физикой посредством «пролонгации» наблюдаемых процессов расширения Вселенной в прошлое. Однако физическая природа «Большого взрыва» остается неизвестной. Лет двадцать назад Римский Папа на встрече с С.Хокингом предложил физикам вообще не касаться «Большого взрыва», который, с его точки зрения, был актом сотворения мира, в то время как расширение Вселенной он отнес к ведению физики. Хокинг обоснованно отверг версию сотворения мира, как и известный американский астрофизик К.Саган (18).

Идя далее, логично предположить, что субфизическая реальность представляет собой не одну форму материи, а цикл субфизических форм материи. Существуют основания полагать, что известный нам отрезок ЕЗМП, составленный физической, химической, биологической и социальной формами материи, либо даже только первые три из них, образующие природную среду существования человечества, составляют целостный цикл. Четкие черты этого цикла пока не удается схватить полностью, однако создается впечатление, что физическая реальность образует фундамент и предпосылку химического и биологического и, следовательно, общественной жизни. Три последние форма материи существуют в физическом пространстве и времени. Попытки ввести представление о такой же специфичности пространства и времени в химической, биологической и социальной реальностях не дали серьезных результатов. Замечательным результатом науки ХХ в., которое приведет в последующем к революционным изменениям в познании мира, является то, что начинает «отслаиваться» тот пласт реальности, который изучает современная система наук. Пласт, составленный физической, химической, биологической и социальной формами материи. Вся материальная и духовная культура общества, логика и язык человеческого общества являются результатом познания, освоения и преобразования этого пласта реальности. В результате развития науки и практики ХХ в. проступили не только контуры, но и в значительной мере пределы современной системы наук. Нижний предел современного конкретно-научного знания связан с началом физической реальности, верхний – с современным этапом развития общества, вступающего в период постиндустриального развития. Последнее, постиндустриальное общество, – не является предметом настоящей статьи. Заметим, однако, что эвристический потенциал современной формы научной философии, прежде всего – материалистического понимания общества позволяет выдвинуть «рамочную» философскую концепцию экономики постиндустриального и пост-постиндустриального общества (19).

Во всех ведущих фундаментальных науках – физике, химии, биологии, социальных дисциплинах в XXI в. сформулированы широкие теоретические концепции, которые позволяют ставить вопрос о конце этих наук в не столь отдаленном будущем, в, так сказать, предсказуемом будущем. В физике, как уже отмечено, эта мысль имеет серьезные основания, связанные с давно обнаруженной недостаточностью двух основных теорий – квантовой механики и теории относительности, с движениями Великого объединения и Суперобъединения. Пределы химической науки в определенной мере просматриваются в связи с конечным числом вариантов белков (10¹²) и нуклеиновых кислот (10¹⁰). Определение состава генома человека, пока довольно формальное, обозначило еще один предел – биологии. Представляется, что XXI век будет временем, когда пределы современной системы наук обнаружатся настолько явственно, что поставят в повестку дня новую серию философских и научных проблем – о судьбах существующей системы наук, ее соотношении с новой, «нижележащей» системой наук, о гносеологической природе новых познавательных форм и методов познания.

Теоретической основой новой серии философских, гносеологических, общенаучных, лингвистических и других проблем может выступить только современная форма научной философии, основанная на концепции ЕЗМП и представляющая собой последовательную реализацию программы перехода к системе философии, построенной на базе логики и смысла конкретно-всеобщих понятий. Логика и смысл философии конкретно-всеобщего основаны на последовательности перехода от эмпирического к абстрактно-всеобщему и от него – к конкретно-всеобщему. Проблема будущего наличной системы наук рассматривалась нами ранее (20).

Несомненно, в будущем современная система естественных наук исчерпает себя. Однако она не превратится в подобие «мертвых языков». Прежде всего, когда основные концепции существующей системы фундаментальных наук будут принципиально завершены, процесс исчерпания их предметов, практическое применение существующих концепций займет длительное время. Так, существующее многообразие живых организмов потребует длительного времени для своего осмысления. На основе известного многообразия органических видов наука приступит к проектированию и созданию огромного множества новых геномов, новых живых существ. Задача сохранения биологического вида человека Homo sapiens потребует неограниченных исследований в ходе неограниченного социального прогресса.

С возникновением новой системы фундаментальных наук возникнут новые функции у старой системы, которая превратится в необходимого посредника между человеком и вновь возникшей системой наук. Познание субфизической реальности может происходить, очевидно, через призму физической, химической и биологической реальностей. Преимущественную роль в этом опосредовании будут играть, несомненно, физика и ее система приборов. Проблема прибора и объекта, получившая в современной физике, как известно, весьма серьезное значение, приобретет в будущем еще более важный характер. Для новой, субфизической реальности вся физическая реальность выступит в качестве своего рода прибора.

Логично предположить далее, что соотношение физической и субфизической реальности, физической и субфизической системы наук будет родственным, аналогичным, сходным с соотношением известных нам высших и низших форм материи. Ранее показано, что такое соотношение включает в себя закономерности: возникновения высшего из низшего, включения части низшего в состав высшей формы материи, сохранения преобладающей части низшего в качестве среды высшего, подчинения включенного низшего высшему, интегральной природы высшего. Нами был сформулирован также всеобщий генетический закон – повторение предшествующих ступеней развития в процессе функционирования высшего, имеющего иерархическую структуру, составленную «включенными» уровнями низшего (21). Существование и функционирование химического, биологического или социального (человека) представляет собой «стационарный» процесс непрерывного воспроизведения высшего из включенных в него ступеней низшего. Так, биологическая жизнь есть непрерывное вопроизведение живого из химических структур в процесс обмена веществ. Человек своей деятельностью, включающей биологические и другие процессы, непрерывно производит себя из физического, химического и биологического основания. Каждая форма материи представляет собой, таким образом, «стационарное развитие».

Важнейшим последствием обнаружения цикла субфизических форм материи будет кардинальное углубление, своего рода пересмотр существующих фундаментальных концепций традиционных фундаментальных наук. Новый цикл фундаментальных наук позволит глубже понять корпускулярно-волновой дуализм, Большой взрыв, раздувание и расширение Вселенной и т.д. Хотя философские и физические страсти вокруг «не до конца» понятого единства корпускулярных и волновых свойств, борновской интерпретации волновой природы микрообъекта к XXI в. заметно поутихли, существенная неудовлетворенность принятыми интерпретациями сохраняется. Борновское объяснение волновой природы микрообъекта как волн вероятности заставляет все же искать какой-то отсутствующий «субстанциальный» элемент, с которым связаны это «волны вероятности». Естественно, что этот элемент может быть определен, абстрагирован, мысленно выделен только при существенном расширении понятия объективной реальности.

Наиболее широким следствием обнаружения нового цикла основных форм материи явится, по нашему убеждению, радикальное расширение важнейшего понятия научной философии – объективной реальности, материи. В свою очередь, появление радикально расширенного понятия материи окажет мощное влияние на развитие системы наук, расширит объяснительные и предсказательные возможности научной философии – современной формы диалектического материализма.

_______________________

1. 
   См.: Орлов В.В. Проблема научности в философии // Новые идеи в философии. Пермь, 2000. Вып. 9.
   

2. 
   Там же.
   

3. 
   См.: Орлов В.В. Материя, развитие, человек. Пермь, 1974; он же. Человек, мир, мировоззрение. М., 1985.
   

4. 
   См.: Орлов В.В. Материя, развитие, человек. Пермь, 1974; он же. Человек, мир, мировоззрение. М., 1985; он же. Основы философии. Ч.1. Общая философия. Пермь, 1991, 1997, 2001; он же. История человеческого интеллекта. Ч. 1,2,3. Пермь, 1995, 1998, 1999.
   

5. 
   Там же.
   

6. 
   Там же.
   

7. 
   Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.31. С. 209.
   

8. 
   Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т.1. М., 1970. С. 76.
   

9. 
   Гегель Г.В.Ф. Наука логики // Энциклопедия философских наук. Т.1. М., 1974. С.82.
   

10. 
    См.: Орлов В.В. Психофизиологическая проблема. Философский очерк. Пермь, 1966; он же. Материя, развитие, человек. Пермь, 1974; он же. Человек, мир, мировоззрение. М., 1985. он же. Основы философии. Ч.1. Общая философия. Пермь, 1991, 1997, 2001; он же. История человеческого интеллекта. Ч. 1,2,3. Пермь, 1995, 1998, 1999.
    

11. 
    См.: Орлов В.В. Психофизиологическая проблема. Философский очерк. Пермь, 1966.
    

12. 
    Фейнман Р. Характер физических законов. М., 1968. С. 190.
    

13. 
    Компанеец А.С. Может ли окончиться физическая наука? М., 1967.
    

14. 
    Захаров С.Д., Тугов И.И., Явелев Б.Е. Физика наших дней. М., 1977. С. 14.
    

15. 
    Барашенков В.С. Существуют ли границы науки. М., 1982.
    

16. 
    Вайнберг С. Первые три минуты. М., 1982.
    

17. 
    Джеммер М. Понятие массы в классической и современной физике. М., 1967. С.230.
    

18. 
    См.: Хокинг Стивен. Краткая история времени. СПб., 2000.
    

19. 
    См.: Орлов В.В. Проблема будущего человеческой цивилизации // Новые идеи в философии. Пермь, 1999. Вып. 8.
    

20. 
    См.: Орлов В.В. Философский манифест: накануне XXI века // Новые идеи в философии. Пермь, 1998. Вып. 7.
    

21. 
    См.: Орлов В.В. Материя, развитие, человек. Пермь, 1974.