Месяц: Май 2019

1. 
   Особенности постклассического периода. К постклассической философии относят ряд философских учений XIX- начала ХХ в., в которых переосмысливаются центральные положения классической философии и закладываются основные принципы философствования ХХ в.
   

Примерно с середины XIX века появляется новая проблематика. Происходит смена принципов, методов и стилей философствования.

1. Главная проблема философии нового времени — проблема познающего разума, в широкой трактовке разума. Считалось, что общество может быть переустроено на началах разума (свобода, равенство, братство). Знание и рациональное познание — главная сила, позволяющая решить все проблемы (непознаваемо — не существует). Философия должна надстраивать верхние этажи науки, культуры, теоретическими размышлениями о всеобщем. Проблемы единичного, индивидуального почти не ставились.

2. Исторический опыт XIX века доказывал негуманность общества, основанного на принципах разума, неоднозначность науки, с помощью которой возможно массовое уничтожение. Это приводило к мысли о иррациональности истории и человеческой души, относительности истины. Поэтому новая философия выдвигает ряд положений:

• изучение жизни отдельного человека важнее исследования больших социальных групп;

• человек понимается, преимущественно, как существо, жёстко определяемое обществом;

• человек наделён помимо разума и сознания интуицией и подсознанием;

• отдельный человек, а так же общественное сознание является объектом манипуляции со стороны СМИ по заказу различных сил;

• современная философия поддерживает идею о двух типах человеческого познания — научного и философского (сциентизм — разделяет взгляды классической философии; антисциентизм — идея антигуманной сущности современной науки, которая может довести до гибели человечества).

Общей характеристикой философских учений этого периода (пожалуй, за исключением марксизма) является иррационализм, связанный с переосмыслением категории бытия. Бытие перестает отождествляться с разумом и предстает в виде воли, жизни, практики, опыта и т.п. Постепенно происходит трансформация взглядов на природу человека, который более не рассматривается как существо, главной характеристикой которого является разумность, и пред стает во всем богатстве своих жизненных воплощений. Постклассическая философия предлагает также новый взгляд на историю, отказываясь от квалификации ее как однозначно линейного процесса или переосмысливая исторический процесс на материалистических началах.

2. Неоидеализм (новый идеализм) представляет собой философскую реакцию на классическую немецкую философию, с одной стороны, и позитивизм — с другой. Он формируется начиная с 40-х п. XIX в. Работа Артура Шопенгауэра (1788-1860) «Мир как воля и представления», являющаяся классическим образцом неоидеализма, появилась в 1818 г. Однако при жизни Г.В.Ф. Гегеля А. Шопенгауэр как философ не привлекал внимания (его больше знали как сына писательницы И. Г. Шопенгауэр).

Артур Шопенгауэр считается создателем философии воли и родоначальником современного иррационализма. В своей основной работе «Мир как воля и представление» философ выступает как продолжатель философии Канта. Мир, считает он, не основан на принципах разума. В мире вообще нет разума, а есть воля. Последнюю, по Шопенгауэру, надо понимать широко — не как качество человеческой души, а как «порыв», существующий в природе и в обществе. Например, в мире животных есть «порыв» — стремление к сохранению жизни, в физическом мире есть притяжение, тяготение, магнетизм, в обществе существуют воля государств, рас, народов и отдельных людей, воля «разлита» в природе и обществе. Но она слепа, не имеет разумной цели, иррациональна. Воля порождает все явления и процессы в мире, но сама она безосновна и беспричинна. Она выступает как бесцельная потребность выжить. На человеческом уровне воля выступает в виде страстей (аффектов): властолюбия, мстительности, половой любви и т. д. Если основа мира — воля — неразумна, то и мир, по сути дела, неразумен. История лишена смысла, в ней нет никакого разумного обоснования. Наука постоянно заходит в тупик, когда пытается обосновать мир из законов разума. Мир не стал лучше из-за развития науки и техники. Последние становятся большим злом.

Время враждебно человеку, оно безжалостно и неумолимо. В религии человек пытается победить время через концепцию бессмертия души. Но это — иллюзия. Пространство тоже враждебно человеку, оно разделяет людей. В целом жизнь людей — это безнадежное длительное угасание и горе. Смысл жизни состоит в понимании того, что мир — это скорбь. Человек может прожить достойно, искоренив в себе «волю к жизни», устранив аффекты, вызванные волей. Человек может придать своей жизни смысл путем избавления от «воли к жизни». Шопенгауэр ссылается на положения древнеиндийской философии, зовущей человека к отрицанию иллюзорного мира и стремлению к «нирване». Таким образом, Шопенгауэр приходит к пессимистическим выводам о бессилии человека и безнадежности его попыток познать не только законы общества, но и самой возможности познать мир (поскольку у воли «разлитой» В мире, нет законов). Он приходит к отрицанию морального прогресса и возможности построения счастливого и разумного государства. Эти идеи Шопенгауэра получили развитие в философии XIX-XX вв., особенно в экзистенциализме и философии жизни.

Дальнейшее развитие идеи А. Шопенгауэра получили в философии Фридриха Ницше (1844-1900) Форма изложения философских идей у Ницше — это афоризмы, мифы, проповеди, полемика, декларации. Он высказывал свою позицию, не заботясь об аргументации, доказательности. Его философские взгляды — это его собственное бытие. «Переоценка ценностей», о чем часто писал Ницше, была его естественным состоянием. Поэтому знакомство с сочинениями Ф. Ницше — это знакомство с его личностью.

Мир, по Ницше, — это жизнь, которая не тождественна органическим процессам: ее признак — становление. Не случайно Гераклит, с его образом мира как огня, был самым почитаемым им философом.

У мира есть и другой признак – воля к власти. В мире существует «иерархия царств»: неорганическое, органическое, общество, где проявляет себя воля.

Для Ницше познание — это интерпретации, истолкования, органически связанные с внутренней жизнью человека, он справедливо отмечает, что один и тот же текст допускает многочисленные интерпретации, так как мысль — это знак со множеством смыслов. Чтобы понять вещь, надо человеческое перевести в природное, поэтому важнейшим средством познания и выступает перевод человеческого в природное. Но истолкование — это низшая ступень познания по сравнению с делом. Он отвергает традиционную трактовку истины в смысле адекватности образа объекту, считает, что надо к истине подойти с точки зрения субъекта, а он разный: толпа, герой, «людское стадо», «сверхчеловек» и др., значит у каждого из них свое понимание мира, своя истина.

Он считает, что человек — это «болезнь Земли» вряд ли «во Вселенной можно. было бы найти что-нибудь отвратительнее человеческого лица», человек — мимолетен, он «в своей основе есть нечто ошибочное»; но надо создать подлинного, «нового» человека — «сверхчеловека», который дает цель, он победитель «бытия и ничто» и должен быть честным, но эту честность необходимо «сохранять прежде всего перед самим собой». «Ложь — непременный спутник и условие жизни», — отмечает Ницше. «Быть правдивым при условии, что тебя поймут»; «Справедливость относительна: то, что справедливо для одного, вовсе не может быть справедливо для другого». Но по причине «лживости жизни» «справедливость» не только относительна, но и вообще сомнительна. «Уравнительную справедливость» он называет «ужасной справедливостью». Вместе с тем его способ размышлять парадоксален: «нелогичное необходимо», «несправедливость необходима», «заблуждение о жизни необходимо для жизни» и т.д.

Проблема человека, его сущности и природы — это проблема его духа. Предлагает три стадии превращения духа:

• 
  дух становится верблюдом (выносливость),
  

• 
  верблюд становится львом (отвага и свобода),
  

• 
  лев становится ребенком (утверждение своей воли).
  

Человек как Я — это созидающее, хотящее и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей. Конечной целью стремлений человека является не польза, не удовольствия, не истина, не христианский Бог, а жизнь. Жизнь космична и биологична: она воля к власти как принцип мирового бытия и «вечного возвращения». «Вечное возрождение» есть признание жизни, какой бы она ни была — «не смеяться, не плакать и не ненавидеть, но понимать». Воля к жизни должна проявить себя не в жалкой борьбе за существование, а в битве за власть и превосходство, за становление нового человека.

Однако понятие «нового человека», или «сверхчеловека», стало основой фальсификации в фашистской Германии всей ницшевской философии. Борьба за его философский архив разгорелась уже в 90-е гг. прошлого столетия, когда стал вопрос о подготовке полного собрания его сочинений, в которое Элизабет Ферстер-Ницше, сестра философа, решила включить огромное количество его неопубликованных рукописей. Она «перекроила» идеи Ницше, выдав их за подлинные. Особенно пострадала работа «Воля к власти», ибо была ею подготовлена в духе нацифицированного ницшеанства. В 1934 г. Гитлер (после вручения ему сестрой Ф. Ницше на память трости брата) обратил свое внимание на философа, признав в нем идеолога движения, которое возглавлял. Попала в ряд «предтеч» национализма и работа Ф. Ницше «Так говорил Заратустра». Сегодня фальсифицированной, оболганной теории Ницше пришел конец: восстановлена ее подлинная сущность.

3. Позитивизм. Позитивизм — философское направление, сложившееся в 40-е годы XIX в., основоположником которого является Огюст Конт (1798-1857) — известнейший французский философ, который отвергал идеи немецкой классической философии, противопоставив «старой» философии как науке о первоначалах бытия новый «позитивный» взгляд на теорию и историю науки. Вся «старая» философия от греков до Гегеля объявляется Контом «спекулятивной», Т. е. ненаучной, необъективной, чем-то вроде сказок и мифов. Дело в том что никаких первопричин бытия нет и быть не может. Есть явления в мире, которые и должна познавать наука, опираясь на методы, которые она сама и вырабатывает. Например, химия имеет свои методы, а математика — свои. Общих же методов, действующих во всех науках, по мнению Конта, не существует.

Общество изучает новая наука — социология, основателем которой и был философ. Главная идея Конта достаточно четко просматривается: 1) философия не наука, 2) а наука сама себе философия.

В своих работах историю человеческого духа О. Конт делит на три стадии:

1. 
   теологическую, на которой человек объясняет мир с помощью взаимодействия сверхъестественных сущностей;
   

2. 
   метафизическую, на которой для объяснения мира применяются вымышленные абстракции;
   

3. 
   позитивную, на которой человечество наконец-то приходит к объективным, научным объяснениям существующих в природе закономерностей.
   

Новая позитивная философия, по Конту, должна обобщать данные естественных наук, их главные результаты и методы, тем самым помогая возникновению нового синтетического знания. В конечном счете новая позитивная философия сможет помочь человечеству изменить общество к лучшему состоянию.

Классическому взгляду на философию позитивизм противопоставляет новый взгляд: философия из науки о первоначалах должна превратиться в методологию. По мнению О. Конта, прежняя философия представляет собой метафизику, Т.е. спекулятивное и необъективное знание о несуществующих вещах. Позитивная философия должна стать наукой о методе и освободиться от всяких признаков метафизичности. Никаких философских законов в мире нет.

По мнению О. Конта, философия не может претендовать на самостоятельное познание реальности, поскольку метафизические поиски первых и последних причин – совершенно бессмысленное и бесполезное занятие. Задачей позитивной философии должно стать обобщение данных естественных наук. Наука сама себе философия,- таков основной тезис позитивизма. Любые науки, в том числе об обществе и человеке, должны строиться по образцу естествознания, поскольку именно естественные науки являются источником объективного знания о мире.

Позитивизм отождествил все существующее знание только с естественно-научным, тем самым не просто сузив сферу философского исследования, но уничтожив саму философию с ее мировоззренческими и смысложизненными вопросами. В парадигме позитивизма философия исчезает в качестве самостоятельной формы духовной активности человека. Позитивизм получил развитие в концепциях неопозитивизма и постпозитивизма ХХ в., продемонстрировавших противоречивость и ограниченность его исходных установок.

А .И. Солодков.

Тема:

«Новое религиозное движение»,

его суть и предпосылки возникновения.

ПЛАН

1. 
   Вступление
   

2. 
   «Новое религиозное движение», его суть.
   

1. 
   Понятия в НРД о Боге.
   

а) О Христе;

б) О Духе Святом.

2. 
   Что объединяет НРД?
   

а) оккультизм;

б) откровенный сатанизм;

в) спиритизм, колдовство, НЛО и т.д.

г) подготовка прихода антихриста.

3. 
   Предпосылки возникновения
   

1. 
   На Западе.
   

2. 
   В России.
   

4. 
   Заключение.
   

«… Не должен находиться у тебя… прорицатель,

гадатель, ворожея, обаятель, вызывающий духов,

волшебник и вопрошающий мертвых,

ибо мерзок перед Господом всякий, делающий это»

(Втор. 18; 10-12)

Среди огромного количества религиозных движений, культов и сект, получивших в последние десятилетия широкое распространение под названием новых, или нетрадиционных религий, большой известностью пользуются религиозно-мистические искания восточной ориентации.¹

«Новый век», «Новая Эра», «Эра Водолея», «Нью Эйдж», — общее название группы синкретических оккультных течений. Разнообразные культы «нового религиозного движения» имеют некоторые общие элементы веры. Сюда относятся такие восточные философии, как пантеизм и монизм. Расширение богоискательства направлено на попытку применения религиозно-философской мистики Востока к специфическим социальным и духовным проблемам Запада.

«Новое религиозное движение» (НРД) не имеет общего вероучительного источника. Библия либо толкуется аллегорически, либо не признается совсем. Господь Иисус Христос признается мудрецом, одним из многих учителей, принесших на Землю новую крупицу истины. О том, что в Нем обитала вся полнота Божества телесно» (Кол. 2; 9) для них, — это точное указание на Богочеловечность Христа, — всего лишь аллегория, но в ряде течений существует, правда, принцип разделения на Иисуса, как человека и Христа, как божество. В этом ясно видна идея неогностицизма, имеющая много общего с античным гностицизмом (то же стремление к познанию трансцендентного и божественного «я», заключенного в самом человеке).

Гнозис, т.е. познание, толкуется и практикуется при этом не как интеллектуальный, а как интуитивно-экзистенциальный процесс, направленный к слиянию с космическим духом через преодоление плена материи.¹ Достичь этого возможно лишь через раскрытие своего «я» или «просветление», когда с помощью углубленной и долгой медитации, или соответствующих духовно-физических упражнений, коренным образом изменяется личное и групповое сознание. В итоге, человек может стать хозяином своего духа и тела, и, благодаря контакту с «божественной энергией» – человекобогом. Для этого ему не нужен Христос, т.к. «спасение» можно обрести самопознанием и «расширением сознания». Наличие Святого Духа либо отвергается, либо приравнивается к безличной божественной энергии.

Все положения о космогонии и человеческой душе заимствованы из восточных религий, преимущественно буддизма и индуизма. Пришедшая с Востока вера в карму и перевоплощение, восприятие внешнего мира, как иллюзии, характерно и для других современных «альтернативных» религиозных течений и теософии, противопоставляющих себя христианству.

Из теософии можно с определенной достоверностью вывести генеалогию НРД, т.к. даже сами термины «Новый век» и «Эра Водолея» были придуманы Алисой Бейли, известной последовательницы Е. Блаватской, основательницей «теософского общества».²

Игнорируя исторические формы религии, теософия (учение, сложившееся под влиянием брахманизма, индуизма, буддизма, а также оккультизма и элементов гностицизма), пыталась объединить различные вероисповедания через поиск тождественности сокровенного смысла всех религиозных символов и создать на этой основе универсальную религию, не связанную определенной догматикой. Отсюда можно наблюдать постоянное осуждение христианства. В так называемом «гуманистическом манифесте», выдвинутым НРД, есть следующее заявление:

«Мы верим…, что традиционное догматическое богословие, или авторитар-

ные религии, которые ставят Откровение, Бога, ритуал или Символ Веры выше человеческих потребностей и опыта, наносят ущерб человеческому роду… мы не видим достаточных оснований для веры в сверхъестественного Бога».¹

Признавая законы кармы и перевоплощения – совершенно чуждые христианскому учению, конечно, сверхъестественный Бог становится ненужным. НРД ставит перед своими сторонниками задачу: через самосовершенствование достичь в новой земной жизни лучшего воплощения, чтобы в конечном итоге слиться с космическим сознанием, из которого адепт с помощью медитации черпает «энергию» во время земного существования.

«Что касается Бога, то мы не можем рассматривать Его, как вечного или бесконечного, или самосущего. Нет места Ему при наличии Материи, неопровержимые свойства и качества которой вполне нам известны, другими словами, мы верим только в Материю, в Материю, как видимую Природу».²

Представление о рае у большинства групп НРД существует в общих чертах и совпадает с представлением о буддистской нирване. Существование ада практически все последователи НРД отрицают. Зло для них является равной силой с добром, частью мировой гармонии. В 1978 году Дэвид Спенглер, возглавлявший один из центров НРД прямо писал: «В каждом из нас действует Люцифер, чтобы привести нас в состояние совершенства, (очевидно, имеется в виду Эра Водолея, т.к. предшествующая ей была Эра Рыб, которая была не благоприятна, т.к. является знаком христианства, по мнению НРДевцев), то любой из нас каким-то способом придет к моменту, который я именую посвящением Люциферу. Это – особые врата, через которые надо пройти, дабы целиком войти в свет и его совершенство».³ Без комментариев.

Во многих группах проводятся спиритические сеансы, магические ритуалы с применением оккультной атрибутики: разные амулеты, гороскопы, заговоры, колдовские приемы. Колдовство вообще можно считать одной из основ движения. Последователи НРД верят в НЛО, тайную жизнь растений, гадания на картах, мистику чисел и камней – в этом можно справедливо усмотреть языческое и пантеистическое влияние, которое неизбежным образом проникает в души людей, отвергших Христа.

НРД призывает к объединению всех религий в одну на том основании, что в каждой из религий находится лишь крупица истинного знания. В этом смысле есть некое совпадение с теорией и практикой экуменизма. В принципе, разбираемое движение исполняет в отпавшем от Христа мире ту же работу, что экуменизм в христианском. Подготавливает создание единой мировой религии, которая будет установлена на планете при новом мировом порядке, необходимом для прихода антихриста.

НРД, у которого нет ни определенного руководящего центра, ни единого вероучительного документа и идейной базы, часто именуется «сетью», состоящей из отдельных тесно связанных ячеек. Благодаря этому, оно может вбирать в себя самые различные еретические, оккультные и мнимо религиозные секты и течения. Объединяющим фундаментом прослеживается антихристианская направленность. Здесь уместно напомнить слова св. аввы Антония: «Я видел сети диавола, простертые по всей земле, возстенал от этого и сказал – горе роду человеческому: кто может избавиться от них? И сказали мне: смирение спасает от них; ибо они не могут спутывать его».¹

Для своей пропаганды НРД использует недовольство многих на Западе чрезмерной рационализацией жизни, изгнанием из нее всякой тайны, отвращение к потребительству и гедонизму, заполонившим Америку и Европу в результате секуляризации, вину за которую несет западное христианство. Это результат измены апостольским первоосновам. В определенной мере НРД можно считать реакцией на эту измену, на обмирщение западного христианства, на господство в нем рационального начала и либерально-модернистских идей, враждебных христианской мистике и аскетике.² Хотя отдельные идеи НРД имеют довольно большую историю, само движение начало набирать обороты в 60-х годах ХХ века в США. В результате, в едином потоке оказались организации самозванных пророков типа Джонса и Муна, с их шарлатанскими доктринами и движение «Харе Кришна», и дзен-буддизм.

Казалось бы, о сходстве между ними не может быть и речи, однако, приходится констатировать факт: по своим проповедническим акцентам, по воздействию на своих последователей эти группы оказываются едва ли не родственными. Объяснить это можно той потребностью общества, которое обеспечивает их появление и процветание.

Другими словами, религиозная ситуация в США вышла на рельсы рыночной экономики – спрос рождает предложение. С 1975 года в этом инкубаторе современных ересей, а затем и в Европе, увлекая главным образом религиозно настроенную молодежь и интеллигенцию, уставшую от рационального протестантизма и предавшуюся богоискательству, отдавая свое предпочтение буддизму, индуизму и оккультизму.

За последние десятилетия вышло более 5000 изданий, пропагандирующих НРД. Только в Германии насчитывается около полумиллиона последователей НРД, а общее число в мире – десятки миллионов.¹

К такого рода движениям, впервые привнесенным в Россию в последние десятилетия и подчиняющимся зарубежным религиозным центрам могут быть отнесены, например, сайентология, «Церковь Объединение Сан Мен Муна, «Международное общество сознания Кришны», «Трансцендентальная медитация» и некоторые другие.

К новым религиозным движениям отечественного происхождения, возникшим и структурно оформившимся в нашей стране в последние десятилетия и по характеру близким к движению Нью Эйдж, можно отнести «Церковь Последнего Завета» Виссариона, последователей П.К. Иванова (ивановцы) и его систему «Детна», Белое Братство – Юсмалос, Бажовское движение и некоторые другие.

С 1990 по 2002 гг. количество представленных в нашей стране конфессиональных разновидностей выросло с 16 до 75. При этом большая часть из названного числа – новые религиозные движения. Причиной открывшихся широких возможностей для НРД, в большей степени послужило несовершенство законодательства. Для регистрации требовалось всего три документа: заявление, список членов (10 человек старше 18 лет) и Устав произвольной формы.

Таким образом, деятельность большинства появившихся в России НРД не могла быть достаточно исследована, либо просто была неизвестна. В органах исполнительной власти, согласно положениям закона, должны были быть упразднены должности и подразделения, занимавшиеся вопросами деятельности религиозных объединений. Ситуация была пущена на самотек.

Закон 1990 года не предусматривал никаких оснований для ограничения или пресечения деятельности любой группы, назвавшей себя религиозной. Хотя в 1997 году была попытка сделать поправки к закону «О свободе совести и о религиозных объединениях», каких-либо серьезных изменений не произошло.¹

Так же необходимо указать на факт, который непосредственно подготовил всплеск интереса к новым религиозным движениям. Этим фактором является атеизм. Известно высказывание Честертона: «Если человек перестает верить в Бога, то начинает верить во все остальное». Человек не может ограничить сферу своей жизни материальным миром. В своем стремлении проникнуть в мир духовный, отвергнув Бога, он неизбежно попадает под власть «духовности» оккультной, которая по своей сути является «духовностью» бесовской. Свт. Игнатий Брянчанинов писал: «Мы неуклонно приближаемся к времени, когда откроется широкое поприще для многочисленных ложных чудес, чтобы привлечь к погибели тех несчастных потомков плотского мудрования, которые будут соблазнены и совращены этими чудесами».² Как правило, далекий от Церкви человек либо полностью отвергает возможность влияния духовного мира на нашу жизнь, либо представляет это влияние в искаженном виде.

Не может не вызывать самого серьезного беспокойства тот факт, что десятки миллионов наших соотечественников открывают себя для совершенно неизвестного им воздействия, о происхождении и последствиях которого они не имеют даже отдаленного представления. Люди подвергают себя самым изысканным и далеко идущим психологическим и оккультным опытам, влиянию опаснейших сил духовного мира. Психические и эмоциональные расстройства, жесточайшая депрессия и, наконец, самоубийства и злодеяния, совершенные под влиянием демонических сил. Но самая большая опасность – вечная погибель души, если человек не оставит общение с духом злобы и не покается.

Святая Православная Церковь содержит знание о духовном мире, данные ей Божественным Откровением, в опыте святых подвижников. Этих спасительных знаний вполне достаточно, чтобы каждый член Церкви мог ориентироваться в духовном мире, различать добро и зло.

ДЕЙСТВУЮЩАЯ МОДЕЛЬ АДА

Купить книгу «Действующая модель Ада»:

«ozon.ru» – 33 р.

(очерки о терроризме и террористах)

ОТ АВТОРА

История этой книги по нынешним временам довольно заурядна — она была инициирована обстоятельствами, а не собственно авторской волей, как в идеале бы следовало. Осенью 2002 года я получил предложение написать десяток-другой очерков, которые могли бы стать основой литературного сценария для документального телесериала о террористах и терроризме — его истории, лицах и базовых трансформациях. Словом, требовалось, что ли, окинуть всю эту цинично-романтическую смесь высоких чувств и низких дел внимательным и бестрепетным «взглядом современника». Нашего современника. С учетом, конечно, того обстоятельства, что нельзя объять необъятное. Окоем был сознательно введен в рамки. Персонажи и сюжеты выбирались не произвольно, а были заранее оговорены с режиссером фильма Василием Пичулом — профессионалом и человеком хорошего вкуса, не терпящим общих мест. В принципе, сюжетов могло быть больше. Или меньше. Это не так уж и важно. Важно другое: высказывать сугубо личный взгляд на подобные вещи было бы слишком самонадеянно — фигура «современного знакового писателя», о ком бы это ни было сказано, насквозь несерьезна. Следовало привлечь к делу людей ответственных и заслуживающих доверия, что я и сделал. Я много разговаривал с ними, обменивался мнениями, прислушивался к интонациям и обертонам их речи. Таким образом я хотел добиться невозможной в принципе объективности в суждениях об этой достаточно серьезной материи. В результате получился взгляд некоего коллективного, многоголосого современника, что вовсе не свидетельствует о диффузии ответственности за все нижесказанное — в основе своей это все равно взгляд петербургского фундаменталиста.

Я благодарен людям, которые помогли мне собрать необходимый материал, а порой и просто являлись для меня легким источником для справок. Спасибо вам Александр Етоев, Николай Иовлев, Сергей Коровин, Илья Стогов и Дмитрий Стукалин — без вас мне жилось бы значительно хуже. Особая благодарность Татьяне Шоломовой и Александру Секацкому — их вклад в некоторые главы этой книги трудно переоценить. Благодаря им (последним из названных), автору подчас оставалось заниматься чисто компиляторской работой. На языке персонажей этой книги мои действия в иных сюжетах можно назвать экспроприацией интеллектуальной собственности — да так оно, в сущности, и было. Есть иезуитский ряд: имуществом, умом, любовью, талантом, почкой поделись с другим — неимущим. Не все найдут этот ряд справедливым. Не нахожу его таким и я, несмотря на то, что вовсе не буржуазен и придерживаюсь мнения, что в дерзком творческом плагиате куда больше артистизма, чем в закавыченной цитате, и в том меня не переубедит ни трибунал, ни суд присяжных.

Что касается телесериала, то в ходе работы над ним идея фильма претерпела определенные изменения — в подобном деле это абсолютно естественно. Особенно если учесть, что вскоре после сдачи литературного материала в работу, новостные программы показали стране зловещий «Норд-Ост». Войдет ли в фильм полный корпус текстов или нет — мне неизвестно, однако результат, надеюсь, скоро будет явлен в ящике.

Вот, собственно, и все.

А теперь пусть простит тот, кто простит, и осудит тот, кто осудит.

1. Марат и Шарлотта Корде: убить дракона

Убивший дракона, сам становится драконом. Пусть родом эта истина из рисового Китая, сомневаться в ее универсальности не приходится. При этом молодой дракон, как правило, куда прожорливее старого — ему надо расти.

Для Европы хрестоматийным примером подобной диалектической метаморфозы традиционно служит Великая французская революция, которой мы обязаны введением в обиход нового времени холодящего и одновременно разжигающего кровь понятия террор, хотя сам термин бытовал ещё во времена античности, где, в частности, обозначал проявление страха и ярости у зрителей древнегреческой трагедии. Что ж, мир не стоит на месте — театр давно вышел на улицу.

Когда времена Инквизиции и Реформации ушли в прошлое, государство стало владельцем исключительного и неоспоримого права на насилие. Такое положение вещей было закреплено юридически и освящено церковью, а посему любая форма негосударственного принуждения уже являлась незаконной. Иными словами, теперь, чтобы убить дракона-государство, отважному витязю и его дружине требовалось совершить беззаконие.

Кто же был идеологом и вдохновителем этого беззакония? Кто подготовил революцию, снабдив ее мировоззрением и идейным скарбом? Кто предоставил лидеров и пропагандистов? Огюстен Кошен — один из самых любопытных по мысли исследователей Французской революции — дает исчерпывающий ответ на этот вопрос (Cochin Augustin. Les societes, des pensees et democratie. Paris, 1921):

«…Во французской революции большую роль играл круг людей, сложившийся в философских обществах и академиях, в масонских ложах, клубах и секциях… он жил в своем собственном интеллектуальном и духовном мире. «Малый народ» среди «большого народа» или «антинарод» среди народа… Здесь вырабатывался тип человека, которому были отвратительны все корни нации: католическая вера, дворянская честь, верность королю, гордость своей историей, привязанность к обычаям своей провинции, своего сословия, гильдии. Мировоззрение сроилось по обратным принципам… если в обычном мире все проверяется опытом, то здесь решает мнение. Реально то, что считают другие, истинно то, что говорят, хорошо то, что они одобряют. Доктрина становится не следствием, а причиной жизни. Среда обитания «малого народа» — пустота, как для других — реальный мир; он как бы освобождается от пут жизни, все ему ясно и понятно; в среде «большого народа» он задыхается, как рыба, вытащенная из воды. Как следствие — убеждение, что все следует заимствовать извне… Будучи отрезан от духовной связи с народом, он смотрит на него как на материал, а на его обработку — как на техническую проблему».

(В скобках следовало бы отметить, что принципиально тот же социальный феномен имел место и в преддверье Русской революции. Любопытно также, что Лев Николаевич Гумилев приводит характеристику «малого народа», данную Огюстеном Кошеном, едва ли не в качестве дефиниции введенного им самим понятия «антисистема», чем явно определяет место этому явлению в более широких исторических рамках.)

Из этого рокового «малого народа» как раз и вышел и Жан Поль Марат — «цербер революции», главный идеолог и вдохновитель доктрины революционного террора.

Родившись в Швейцарии в 1743 году и будучи человеком неукорененным, он сначала учился медицине в Бордо, потом в Париже занимался оптикой и электричеством, затем перебрался в Голландию и наконец поселился в Лондоне в качестве практикующего врача.

В 1773 году Марат опубликовал двухтомный труд «Философский опыт о человеке», где опровергал положение Гельвеция о том, что знакомство с наукой необязательно для философа. Напротив, в своем труде он утверждал, что только одна физиология способна решить задачу соотношений между душой и телом, а также высказывал смелую научную гипотезу о существовании нервной жидкости. Тогда же он увлекся политикой — в 1774 году вышел в свет его первый политический памфлет «Цепи рабства», касающийся британских дел, где Марат выступал против абсолютизма и английской парламентской системы.

В 1777 году Марат получил приглашение стать врачом придворного штата графа Артуа, будущего Карла X. Приняв предложение, он переселился в Париж, быстро приобрел популярность и вместе с ней обширную врачебную практику. Однако, несмотря на карьерные успехи, досуг его по-прежнему занимала политика. В 1780 году Марат написал на конкурс работу «План уголовного законодательства», одно из положений которой гласило: «Никакой избыток не должен принадлежать кому-либо по праву, пока есть люди нуждающиеся в насущном». В целом работа сводилась к мысли, что законы придуманы богатыми в интересах богатых, а раз так, то бедные имеют право на восстание против подобного порядка вещей.

В конце концов увлечение одержало верх над медицинской карьерной перспективой — в 1786 году Марат отказался от придворной должности, а с 1789 приступил к изданию газеты «Друг народа», которая с перерывами выходила до самой его смерти.

На страницах своей газеты, равно как и в публичных выступлениях, он обличал Неккера, Лафайета, Мирабо, Байи, требовал начать гражданскую войну против врагов революции, требовал низложения короля и ареста министров — он словно бы узурпировал право на революционную истину. Еще со времен занятий опытной наукой Марат привык относиться с пренебрежением ко всякого рода авторитетам, ниспровергая их направо и налево. И уже тогда пренебрежение это граничило с нетерпимостью. Словом, нет ничего удивительного в том, что, когда он заделался публицистом и политиком и оказался в гуще партийной борьбы, нетерпимость его дошла до крайнего предела и обратилась в фанатизм, в маниакальную подозрительность — владея эксклюзивным знанием того, как сделать мир счастливым, он всюду видел измену. Марат стал цепным псом революции, готовым перегрызть горло всякому, кто так или иначе приближался к тому, что он считал правом или достоянием народа.

После свержения династии Бурбонов 10 августа 1792 года, Марат был избран в комитет наблюдения, выделенный Коммуной Парижа. Во многом благодаря Марату комитет одобрил практику революционного террора (1 сентября толпа ворвалась в тюрьмы Парижа, где находились заключенные, подозреваемые в роялизме, и устроила трехдневную резню, в результате которой погибли около 10 тысяч человек и среди них 2 тысячи священников, не присягнувших республике), а созванный 20 сентября Конвент обратил террор против врагов республиканской Франции.

После того, как его избрали депутатом Конвента от Парижа, Марат вместе с Робеспьером и другими якобинцами обрушился на жирондистов. В связи с этим, в апреле 1793 года жирондистам удалось добиться постановления Конвента об аресте Марата и предании его суду Революционного трибунала. Однако трибунал не нашел в действиях Марата состава преступления и возмутитель спокойствия с триумфом вернулся в Конвент. Несмотря на благополучный исход дела, Марат не простил оскорбления — он стал главным вдохновителем волнений 31 мая — 2 июня, послуживших причиной падения Жиронды и установления якобинской диктатуры.

Механизм вознесения стар, как мир, — трупы противников на трибуне Конвента послужили Марату пьедесталом. Теперь голос его звучал во всю силу — представленный им закон о проскрипциях казался уже единственным средством спасения республики; каждым словом своим он изрекал смертный приговор.

Справедливости ради надо отметить, что в том избыточном зле, которое он творил, Марат никогда не руководствовался эгоистическими соображениями (что, в общем, не влияет на результат, но лишь на отношение к фигуре злодея) — лично для себя он не хотел ничего: ни почестей, ни материальных благ, ни даже власти. В этом отношении он был полным антиподом Робеспьера, человека холодной мизантропии, карьеризма и властолюбия. На террор Марат смотрел с идеалистической точки зрения, в то время как Робеспьер — с утилитарной. И тем не менее Шарлотта Корде выбрала своей мишенью именно его…

Мария-Шарлотта де Корде д’Армон родилась в Сен-Сатурене, близ Кана (Нормандия), в старинной дворянской семье — отец ее в третьем колене был потомком Марии Корнель, сестры автора «Сида». Несмотря на благородное происхождения, девица была небогата и воодушевлена страстной любовью к свободе. Поэтому крайности революции, зверства террора и торжество лиц, бывших в ее глазах самыми опасными врагами республики, глубоко смутили ее восторженную душу. А как известно, при молодой и энергичной душе смущению совсем не трудно перейти в решимость. Удостоверившись, что партия жирондистов, убеждения которой она разделяла, рассеяна и уничтожена, Шарлотта решила сама освободить отечество от тирании, вознамерившись убить Робеспьера или Марата. В конечном счете жребий пал на Марата, когда тот в «Друге народа» потребовал еще 200 тысяч казней для окончательного утверждения республики.

В июле 1793 года Шарлотта Корде отправилась в Париж, вполне готовая осуществить свой план и спасти Францию, — ей был 25 лет.

В столицу Шарлотта прибыла 11 числа. Марат в это время был болен — вследствие застарелой лихорадки все тело его покрылось безобразными струпьями, против которых бессильны были усилия врачей. Боль снимала только горячая ванна, в которой «друг народа» держал корректуры, писал статьи и принимал посетителей. В связи с болезнью Марат уже несколько дней не был в Конвенте, что нарушило замысел Шарлотты убить его прямо там, во главе партии Горы — девица увлекалась Плутархом и готовилась на заоблачных Елисейских полях встретиться с Брутом.

13 июля со второй попытки ей удалось получить аудиенцию у Марата под предлогом сообщения сведений о якобы готовящемся заговоре в Нормандии. Когда Шарлотта вошла, Марат сидел в ванне, покрытой сукном, сверху была положена доска, служившая ему рабочим столом. Пока Марат записывал имена заговорщиков, Шарлотта Корде вынула кинжал и вонзила его Марату в горло. Удар был нанесен твердой рукой: лезвие, пробив горло, вошло в грудь по самую рукоять и рассекло ствол сонной артерии.

На судебном разбирательстве Шарлотта Корде обнаружила редкую твердость духа. Вот фрагменты ее допроса, произведенного 16 июля председателем Трибунала Монтане:

— Какова цель вашего приезда в Париж?

— Я приехала убить Марата.

— Какие мотивы заставили вас решиться на столь ужасный поступок?

— Его преступления.

— В каких преступлениях вы его упрекаете?

— В разорении Франции и в гражданской войне, которую он разжег по всему государству.

Затем председатель подверг Шарлотту подробному допросу о каждом дне ее пребывания в Париже.

— Что вы делали на третий день?

— Утром я гуляла в Пале-Рояле.

— Что вы делали в Пале-Рояле?

— Купила нож в чехле, с черной ручкой, стоимостью сорок су.

— Зачем вы купили этот нож?

— Чтобы убить Марата.

Наконец, дело дошло до аудиенции.

— О чем вы разговаривали, войдя к нему?

— Он спросил меня о волнениях в Кане. Я ответила, что восемнадцать депутатов Конвента правят там в согласии с департаментом, что все мобилизуются для освобождения Парижа от анархистов. Он записал фамилии депутатов и четырех должностных лиц департамента Кальвадос.

— Что ответил вам Марат?

— Что скоро все они отправятся на гильотину.

— О чем вы говорили дальше?

— Это были его последние слова.

Так же Шарлотта Корде вела себя и на суде.

Монтане: — Кто вам внушил такую ненависть к Марату?

Корде: — Мне нечего было занимать ненависти у других, у меня было довольно своей.

Монтане: — На что вы рассчитывали, убивая Марата?

Корде: — Я надеялась восстановить мир во Франции.

Монтане: — Неужели вы думаете, что убили всех Маратов?

Корде: — Раз умер этот, другим будет страшно.

Вечером 17 июля Шарлотту Корде привязали к доске гильотины. Подручный палача, показывая отрубленную голову народу, дал ей пощечину. Свидетели утверждали, что щека, получившая удар, покраснела от посмертного оскорбления.

Так столкнулись лоб в лоб правительственный террор и террор индивидуальный. Коса нашла на камень. Что было дальше? Ничего хорошего. Убийство Марата лишь способствовало усилению революционных настроений в Париже и провинции, так как Шарлотта Корде была принята народом за агента монархистов. 5 сентября 1793 года в ответ на пролитую кровь Марата и вождя лионских якобинцев Шалье Конвент объявил террор официальной политикой республики, целью которой было скорейшее достижение свободы, равенства и братства всех людей. Все верно, ведь на этих самых людей представители «малого народа» смотрели «как на материал, а на его обработку — как на техническую проблему». Точно также сто двадцать пять лет спустя убийство Урицкого поэтом Леонидом Каннегисером послужило поводом для объявления большевиками красного террора, который обещал разогнать тучи перед зарей всечеловеческого счастья.

По сути, Великая французская революция ознаменовала собой первый кризис гуманистической идеи со славных времен Просвещения. Войдя в свой героический период, гуманизм внезапно обнаружил слабые места — в частности, неспособность впитать и понять естественность непоправимого трагизма жизни, того, что всеобщего счастья и гармонии никогда не будет, как не будет и всеобщего примирения людей. Христианство своим порядком вбирает в себя это противоречие, так как, с одной стороны, не верит в прочность и постоянство людских добродетелей, а с другой — долгое благоденствие и покой души считает вредным. Горе, страдание, разорение, обиду христианство называет даже временами посещением Божиим, в то время как гуманизм просто хочет стереть с лица земли эти необходимые и даже полезные для людей обиды, горести и печали. Хочет стереть и, стирая, сам становится драконом.

Вероятно, милосердию и состраданию все-таки следует подчиниться суровым, но неизменным истинам земного бытия. На это способно христианское сознание, но гуманисты-просветители отвергли Бога, а на его пьедестал водрузили Богиню Разума — капризную даму, которая не скажет нам: «Терпите. Всем лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже. Взаимные колебания благости и боли — такова единственно возможная на земле гармония». Она скажет: «Искореняйте зло, ибо зло безнравственно». Но беда в том, что гуманистическая идея не понимает диалектический характер морали: без зла нет и не может быть никакого добра. В своем стремлении искоренить зло гуманизм непременно разрушает добро и таким образом разрушает мораль. Этот урок французской революции остался невыученным. Либо урок этот стал своего рода эзотерическим знанием политической элиты, поскольку даже сегодня никто из рьяных поборников демократических ценностей не скажет нам откровенно, что сделать нечто лучшее можно только за счет того, что кому-то станет хуже, а стало быть, зло и добро бессмысленно искоренять — есть смысл их просто перераспределить.

2. Сергей Нечаев: искусство создания угодной реальности

Сумерки. Те самые — между собакой и волком. Сумерки гаснущие, глухо ползущие в ночь. Таким предстает порой в нашем сознании один из призраков, одно из порождений нового времени, помимо чудес прогресса и мнимого смягчения нравов, с небывалой наглядностью предъявившее миру практику сгущающегося ужаса — тотальный террор. И сполохи романтической жертвенности, то и дело мертвенно озаряющие размытый контур призрака, лишь добавляют этой тени зловещей убедительности.

Подобный образ, как и множество других ужасающих образов, определенно навязывает нам подсознание, поскольку сознание в экстремальных условиях информационного потопа для нас — редкость. Но до какой степени в действительности черна природа террора? Какая правда таится в ее придонной тьме? Ответить на этот вопрос непросто, как непросто сказать: кто отец вдохновения — верх или низ?

Среди экстремистов, в разные времена радевших о благе народа и сострадавших его тяготам, многие интуитивно, а то и вполне внятно, понимали, что народ вовсе не нуждается в их заботе, а сами они чужды или в лучшем случае безразличны ему. И тем не менее они настойчиво шли по избранному пути, желая во что бы то ни стало облагодетельствовать дальних и ближних, желая любыми средствами сделать человечество счастливым даже помимо его воли. Что же двигало и двигает этими людьми, во многом достойными, честными, жертвенными? В конце концов, ведь не одни же психопаты и «темные личности» уходили в революцию.

Начальной фигурой в летописи русского революционного террора, пожалуй, смело можно считать Дмитрия Каракозова, стрелявшего в Александра II у решетки Летнего сада, но почему-то гораздо больше шума произвел «разбуженный» каракозовским выстрелом Сергей Нечаев, как раз незадолго перед этим прибывший в столицу.

Сын священника, одно время он преподавал Закон Божий в санкт-петербургском Сергиевском приходском училище. После каракозовского дела, став горячим сторонником социалистических идей, Нечаев со всей страстью неофита, обретшего новую веру, отдался делу революции. Уже тогда, 22 лет от роду, он умел подчинять своему влиянию едва ли не всех, с кем ему приходилось сталкиваться. Выражаясь языком современной политической прессы, Нечаев несомненно являлся харизматическим лидером. Он собрал вокруг себя группу студентов Медико-хирургической академии и попытался создать подобие некой революционно-анархистской организации. Он даже составил список лиц «подлежащих ликвидации», куда вошли две самые знаменитые, не считая царя, жертвы террористов XIX века Ф. Ф. Трепов и Н. М. Мезенцов. Однако весной 1869 года, когда в столице прокатилась волна студенческих волнений, Нечаев, скрываясь от полиции, был вынужден уехать — сначала в Москву, потом за границу.

Из Швейцарии он обратился к студенчеству с воззванием, призывающим готовиться к перевороту. В этом воззвании, в частности, были следующие слова: «Будьте же глухи и немы ко всему, что не дело, ко всему, что не мы, не народ». Сам Нечаев, узурпировав право говорить и действовать от имени народа, ради этого вожделенного дела был готов на все, вплоть до обмана, провокации, подлога, преступления. (Так в свое время Нечаев признавался в любви Вере Засулич, но та, будучи умной барышней, быстро сообразила, что дело вовсе не в любви, а исключительно в желании Нечаева привлечь ее к работе за границей.)

В Швейцарии Нечаев, выдав себя за представителя якобы существующего в России центрального революционного комитета, сблизился с Бакуниным, которого поразил силой своего характера и фанатичной преданностью революционной идее. Вместе с Бакуниным он издал в Женеве два номера журнала «Народная расправа», на страницах которого развил свою концепцию заговора и бунтарско-анархистское понимание задач революционного движения. В частности Нечаев настаивал на самых решительных террористических действиях не только по отношению к представителям власти, но и по отношению к публицистам проправительственного и даже либерального лагеря.

Осенью 1869 года с удостоверением за подписью Бакунина, в котором говорилось, что он состоит членом «Русского отдела Всемирного революционного союза», Нечаев возвращается в Россию. В Москве он энергично вербует членов в революционные ячейки, вводя в заблуждение доверившихся ему людей небылицами о «Всемирном революционном союзе» и обществе «Народная расправа». Разумеется, все это Нечаев делает во имя революции и блага народа. Во имя тех же идеалов он убедил своих ближайших товарищей, в числе которых был и литератор Иван Прыжов, убить члена их кружка студента Иванова. Нечаев обвинил Иванова в предательстве, поскольку Иванов казался ему слишком независимым, а следовательно опасным для дела человеком. Одновременно с ликвидацией предателя ячейка как бы «связывалась» его кровью. Подобные методы, получившие впоследствии название «нечаевщины», были теоретически разработаны и обоснованы Нечаевым в «Катехизисе революционера».

Вскоре после убийства студента Иванова в гроте Петровской сельскохозяйственной академии нечаевская организация была раскрыта. К следствию по нечаевскому делу было привлечено более 300 человек, 87 из которых предстали перед судом. Сам Нечаев, однако, и на этот раз сумел скрыться за границей.

Через посредство Бакунина и Огарева ему удалось получить для революционных целей крупную сумму из «Бахметьевского» фонда. После смерти Герцена Нечаев пытался возобновить издание «Колокола», выпускал какие-то прокламации, но, в конце концов, благодаря авантюрному образу действий (обманы, чтение чужих писем, подготовка к экспроприации в Швейцарии etc.), потерял доверие даже расположенного к нему Бакунина.

В 1872 году швейцарское правительство по требованию России выдало Нечаева как уголовного преступника. По обвинению в убийстве Иванова, Нечаев был приговорен к 20 годам каторжных работ. Однако Сибири он так и не увидел — ему был уготован застенок в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Это было страшное место — кто сидел там, было предметом тайны не только для чинов комендантского управления, но и для тех, кто служил в самом равелине. Для заключения в эту тюрьму и для освобождения из нее требовалось повеление государя. Вход сюда был позволен коменданту крепости, шефу жандармов и управляющему III Отделением. Попав в равелин, заключенный терял имя и мог называться только по номеру. Когда узник умирал, тело его ночью тайно переносили из этой тюрьмы в другое помещение крепости, чтобы не подумали, будто в Алексеевском равелине есть заключенные, а утром являлась полиция и забирала тело, имя же и фамилию умершему давали по наитию, какие придутся.

Но Нечаев не спешил унывать — ему удалось распропагандировать охрану и через нее вступить в сношения с партией «Народная воля», которой он предложил план освобождения всех заключенных из крепости, в том числе и из Алексеевского равелина, а также целый ряд не менее фантастических проектов. Осуществлению их помешали события 1 марта 1881 года.

Вскоре после убийства первомартовцами Александра II связь Нечаева с народовольцами была обнаружена и охрана заменена. Прежняя, пав жертвой харизматической личности петропавловского узника, отправилась по этапу в Сибирь. Через год после этого Нечаев умер, по одним сведениям — от водянки, по другим — покончив с собой.

Сергей Нечаев, как своеобразный тип борца за свободу, симбиоз радикала и уголовника, был увековечен Достоевским в «Бесах» в образе Петра Верховенского. (Что говорить, Нечаев просился на бумагу, так как саму судьбу свою выстроил, словно авантюрный роман.) В те времена, когда в политическую деятельность как правило шли люди честные, достойные, подчас истинно благородные, подобный тип революционера был еще редкостью.

Федор Михайлович, во младые лета вместе с другими петрашевцами пострадавший за увлечение умеренным радикализмом, усмотрел в нигилизме Нечаева опасную болезнь — «появились новые трихины», — он вообще питал слабость к болезням, гениально отправляя своих героев в горячку, беспамятство, идиотизм. Но было ли это болезнью? Если да, то болен был и сам Достоевский. Чем, в сущности, занимается художник? Сюжетной и стилистической организацией воображенного пространства в меру отпущенного ему таланта. Тем же занимается и всякий экстремист, с той разницей, что он последовательно стремится преобразовать пространство, до которого физически способен дотянуться. То есть его усилия направлены на создание вокруг себя угодной ему реальности. А не является ли искусством высшего порядка попытка дерзостью поступка, широтой жеста и величием порыва стремительно преобразить вокруг себя саму действительность?

Для обоснования параллели: сфера искусства — сфера политики, — уместно будет привести следующую универсальную схему.

Культура эпохи — это сложное единство различных типов культуры, в котором противоположности оказываются залогом существования как друг друга, так и общего целого. С наибольшей наглядностью логически оформить горизонтальный срез культуры можно при помощи модели Леви-Строса «горячие культуры — холодные культуры», перенеся ее с традиционно исторических культур на современные в системе элитарное — массовое.

Чтобы не возникла путаница в понятиях, следует привести ряд уточнений. Самый горячий полюс — это элита в понимании Воррингера и Ортеги-и-Гасета. Если добавить социологическую характеристику, то получится следующее: творческая элита — это динамическое социокультурное образование, малочисленное, но влиятельное в общей картине культуры. Это люди активные, ярко одаренные, способные к созиданию принципиально новых форм. Все, что они создают, пугающе ново, ломает существующие правила и осознается обществом как нечто враждебное. Культура элиты крайне разнообразна, разнонаправлена, здесь очень высок процент «ложного эксперимента», болезненности, у нее и ангельский, и демонический лики, она порождает и открытия, и заблуждения, но только она способна творить новое. Образовательный ценз и социальное происхождение не играют при формировании творческой элиты особой роли. Действует некий закон вытеснения в элиту: непонимание и враждебность окружающих заставляют людей, способных к созданию новых форм, менять образ жизни до тех пор, пока они не обретут единомышленников.

В массе своей общество не признает подобный элитарный тип культуры, отказывая ему и в элитарности и в культурности, и оценивая его как непрофессионализм, антигуманность, безкультурие. В общественном сознании существует иная элита — та, что стоит на страже традиционного, адаптированного и привитого обществу искусства.

Далее следует массовая культура. Она генетически связана с «большой», профессиональной культурой, по которой обычно устанавливают периодизацию и историю искусства, но ее хронологические границы несколько сдвинуты, поскольку она использует только те культурные явления, которые получили признание, тогда как драматическая перипетия их рождения уже забыта.

Массовая культура — особый феномен, у нее свои законы возникновения и развития форм, своя температура (более холодная), свое время (замедленное). У нее относительно небольшой диапазон версий, она любит однообразие и повторение и обладает избирательной памятью — помнит элементы давно забытых культур, но забывает недавнее прошлое. Массовая культура легка для усвоения, поскольку ориентирована на норму, на среднее. При этом массовое искусство имеет свои каноны художественного и не может быть определено как плохое элитарное искусство.

И наконец абсолютно холодный полюс — это народная культура в этнографическом смысле слова: замкнутый, завершенный, неразвивающийся музей массовой культуры прошлых эпох. Творческая элита обращается к нему, как правило, в периоды культурных переломов, оживляя ушедшие, но ставшие вдруг актуальными идеи и формы.

Если перевести эту модель из контекста культуры в социально-политический план, мы получим следующую схему.

Горячий полюс — это кипящий котел радикализма, поле деятельности экстремистов и политических маргиналов самого разнообразного направления и толка, стремящихся волевым усилием сломать существующие устои, а затем на пустыре воздвигнуть свою, пусть не всегда внятную, идеальную конструкцию, построить небо на земле. Ради этого они готовы на самые крайние меры, вплоть до принесения в жертву как самих себя, так и совершенно посторонних людей. Таков их дар человечеству или какой-то определенной его части, выделяемой по национальному, классовому, конфессиональному или какому-либо иному признаку. При этом, они уже не задумываются над тем, будет ли их дар принят, хотя многие подспудно догадываются, что даруемый о подарке не просит и, возможно, при случае вернет его — неучтиво и даже грубо.

Место массовой культуры в этой модели займут различные центристские силы в промежутке от умеренного либерализма до умеренного консерватизма, не стремящиеся к радикальному слому существующего порядка, но лишь к его постепенной эволюционной трансформации, к медленному дрейфу гражданского общества в лоно личного и государственного благоденствия.

Ну, а холодный полюс — это мечтательный консерватизм пассеистического направления, стремящийся музеефицировать прошлое и там, в этом музее, свить гнездо, чтобы высидеть отсутствующее в нашем отравленном нелепыми новшествами настоящем некое исконное счастье. Однако черпают отсюда и радикалы — ведь теория расового превосходства была выведена едва ли не из культа Вотана.

Подобная универсальная модель дает представление о том, что люди оказываются разведенными в разные категории культурного, социально-политического или какого-то иного поприща не по причине особой организации ума, имущественному цензу или наличию/отсутствию определенных моральных качеств, а лишь из-за разницы температуры их творческого накала. У Достоевского и Нечаева — без какого бы то ни было уязвления личностных свойств каждого — накал этот вполне сопоставим. Ведь художественная практика, как и практика политического радикализма, отнюдь не чужда пламенному ниспровержению традиции. Не эта ли правда таится в придонной тьме природы терроризма?

О том, что экстремизм и горячий полюс культуры родственны по темпераменту, говорит хотя бы тот факт, что русские футуристы с восторгом приняли революцию, а итальянские колонной пошли за Муссолини. О том же самом свидетельствует и участие литератора Прыжова в убийстве студента Иванова, и раскритикованные Ремизовым литературные попытки Бориса Савинкова, и поэтические опыты Блюмкина, и автомат Сикейроса, поливающий свинцом резиденцию Троцкого, и демарш Мисимы, и незавершенная судьба Лимонова… Все они вслед за Константином Леонтьевым, каким бы яростным оппонентом радикализма и революции он не был, могли бы клятвенно воскликнуть: «Эстетика выше этики!» Кроме того, если вспомнить, что террор — инструмент не только оппозиции, но и власти, то вполне естественно будет выглядеть и кифара в руках Нерона, и поэтическое перо за ухом семинариста Джугашвили, и палитра с кистью у Адольфа Шикльгрубера.

Ну, а во что выливается социальный эстетизм пришедших к власти радикалов, мы уже знаем. Как художник стремится к прозрачной чистоте своего детища, к ясности созвучий, гармонии красок, текучести смыслов, так и вожди восторжествовавших радикалов стремятся к удалению того тумана, который портит прозрачность вида на их совершенные социальные конструкции. В этих конструкциях, в этом идеальном завтра, нет места мутному планктону жизни: хромоножке, тусовщику, бесцельному смотрению в окно, собачьей куче на газоне, червивому яблоку… Но это так, литература. На практике же в этом идеальном завтра нет места оппоненту, тунеядцу, гяурам, дворянскому сословию, сразу всем евреям. И не потому, что борцы за идею такие отпетые природные злодеи, а потому, что иначе никак. Иначе социальная картина оказывается незавершенной, замусоренной реликтовыми остатками первичного хаоса, что, безусловно, претит их эстетическому чувству. А то, что за эстетическое чувство можно оказаться проклятым, радикала не очень волнует. То есть волнует. Но все же не очень. Ведь плевать в колодец ему приходится не по злобе и коварству, а просто от избытка слюны, тем более что здесь куда не плюнь — везде колодец.