Месяц: Декабрь 2018

16 В, Ф. Эри

вавший рождение прагматизма, спас новорожденных прагматистов от возможного безделья и доставил им много, впрочем, самого обыкновенного дела: корреспон­денцию, полемику, разъяснения, пропаганду и тому по­добные принадлежности всякого живого литературного движения.

Кислороду тут много. Живость прагматического дви­жения поистине американская и внушает даже какие-то нефилософские мысли. Но вот в чем вопрос: есть ли у прагматизма реальная сущность? Есть ли в нем хоть од­но новое слово, которое сообщило бы ему действительно оригинальную физиономию? Которое утвердило бы его права не только в европейско-американских обществен-ных настроениях, но и в царстве благородных мыслителей, открывавших новые точки зрения, созидавших новые фи­лософские ценности? В своей попытке ответить на этот вопрос я остановлюсь лишь на Джемсе, бесспорно самом крупном и самом значительном прагматисте, но все ска­занное—именно потому, что Джеме самая большая сила прагматизма,— a fortiori ^:t будет относиться и вообще ко всему прагматизму.

Прежде всего необходимо устранить одну иллюзию. Да не поставят знак равенства между Джемсом и праг­матизмом! Прагматизм в изложении Джемса и Джеме в рамке и под стеклом прагматизма—^то далеко не одно и то же. В прагматизм попадает лищь кусочек Джемса — прагматизм случайное одеяние Джемса,— а сам он, ду­ша его бесконечно значительнее, бесконечно глубже и сложнее прагматизма. Автор “The principles of psycho­logy”, автор “Многообразия религиозного опыта” — как редко одаренная личность, как окрыленная поистине фи­лософским Эросом натура, не может исчерпаться и адек­ватно выразиться в эклектическом и по существу неопре­деленном прагматизме*^.

Он придает чарующую прелесть прагматизму. Под его пером прагматизм блещет всеми красками жизни, пе­реливается трепетом и тревогой мирового искания. Нель­зя всей душой не откликаться на его речь, сдержанно-вдохновенную, питаемую внутренним огнем и сердечным жаром. Обаянию личности Джемса поддашься невольно и безраздельно. Но прагматизм? Можно ли прагматизму

Борьба за Логос. Размышления о прагматизме 17

уделить хотя частицу восторга, непрерывно называемого Джемсом? Отставьте Академию от Ломоносова — и в Академии останутся лишь стены да мебель. Отставьте прагматизм от Джемса, и в прагматизме останется бес­принципный хаос самых разнообразных философских от­рывков. Софистический релятивизм, столь характерный для прагматизма, заимствуется прямо у современных ев­ропейских философов. Софистический релятивизм есть болезнь современного духа, захватившая десятки мысли­телей, имеющая огромную сферу действия, и прагматизм,. всецело принявший эту болезнь внутрь себя, быть может и поступил очень “практично”, ибо поплыл по течению, но этим лишил себя всякой идейной оригинальности. Прагматизм эклектичен, не созидает новых точек зре­ния, не имеет ни одного творческого fiat*, которое отли­чает всех великих мыслителей; он в идее своей лишь гид, путеводитель, имеющий целью лишь ориентировать. За­дача все же почтенная, но, к сожалению, этот гид себе на уме и, как всякий гид, норовит провести мимо истин­ных сокровищ духа и останавливает перед банальностя­ми. Джеме, извлекающий из прагматизма столь сильные звуки, подобен самородку, который передает свою вели­кую душу через три самодельные струны, но заставьте играть на этих трех жалких струнах другого, самого ге­ниального музыканта — и эти струны будут бессильно бренчать. Очевидно, инструмент не годится. Вечно новое вино философского Эроса вливается Джемсом в мехи старые, обветшавшие. Что ж, вино это будут сбирать те, у кого мехи поновее, а концепции Джемса—его случай­ный философский костюм — будут сданы в архив.

II

Если б Платон, не встретив Сократа и не нашедши се-ся, остался при точке зрения Протагора и свою велико­лепную писательскую деятельность посвятил пропаганде протагоровского релятивизма, он все же остался бы Пла­тоном. Изложение его было бы страстным, блестящим, божественно отражающим конкретность и сложность жизни. И сквозь рубища релятивизма проглядывал бы таинственный гений, ниспосланный свыше. Так и талант­ливый Джеме, очевидно, не встретивший своего Сократа, не переживший безмерную реальность невидимого цар­ства Идей, даже в рубищах прагматизма являет собой

и адекватности теоретического мышления

По самым актуальным проблемам современности (о сущности социализма, о сущности перестройки, о сущности способа преодоления экологической катастрофы и о стратегии перестройки общества) назрел разговор по существу, ибо самое существенное ещё не было сказано.

Наша печать, если аналитически и синтетически осмыслить первостепенный предмет её внимания, сосредоточена не на самом главном. Она сосредоточена на кризисе экономики. Кризис экономики у всех на виду. Всем бросаются в глаза пустые магазинные полки и все аномалии, порождённые дефицитом товаров. Что видим, о том и говорим. «Голодной куме хлеб на уме». Но главное – гораздо сложнее, чем экономика.

Не из экономики должен исходить сущностный анализ ситуации.

Нам надо прежде всего проникнуть в глубинные сферы и понять день сегодняшний в его сущности. А понять его так можно только в ретроспективе: с позиции будущего. Надо знать, каким это будущее должно быть по логике вещей, сообразно логике истории. Такой метод познания может и должен быть разработан: «анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны». Экономические проблемы нашей страны и современного мира нельзя решить экономическими методами, ибо современная эпоха – это переход в новую МЕРУ социальной динамики. Экономика сегодня – это «зависимая переменная»…

Надо затем, рассуждая в этом ключе, выяснить, почему нас систематически постигают неудачи?..

Причина неудач в том ещё, что ещё с 1917 года руководящие установки были изначально неадекватны. Вот уже 73 года не выверялось само теоретическое мышление: его социально-философская фундаментальность и его гносеология. Устарелым оказался тот материализм, которым оснастили партию.

Совершив революцию, страна не знала истинного пути в будущее. И не знает его до сих пор. И, не владея адекватной теорией и гносеологией, знать его нельзя.

Известно, что «материализм меняет свою форму» с каждым эпохиально-новым историческим периодом¹, т.е. в соответствии с состоянием труда и технологии. Известно также, что законы мышления не являются вечными законами².

Следовательно, для успешного осуществления процесса становления социализма (вместо чего у нас занялись его «строительством»!) надо было выработать адекватный философский материализм и адекватную теорию познания (гносеологию), располагающую адекватными социализму категориями, системой понятий, схватывающей сущность социализма.

Но сделать это оказавшиеся у власти после Ленина руководители СССР не могли, ибо это было выше их компетентности, подготовки и способностей. Но так как этот факт остался неосознанным в должной мере до сих пор, то и сегодня эта причина наших систематических неудач сохраняет всё своё значение. Участники многочисленных обсуждений и рассуждений о социализме никогда не анализировали своего собственного мышления (кто же позволит себе сомневаться в своём собственном мышлении, в своей способности суждения!) и поэтому не замечают, что стоят на позициях устаревшего философского материализма, специально разработанного и применявшегося для марксистского анализа капитализма XIX века, как общества экономического, как общества, производство которого основано на меновой стоимости.

Вследствие неспособности категориально отличать общество капиталистическое (как насквозь экономическое) от общества социалистического, как общества гуманистического, и получается, что рассуждения о социализме оказываются псевдотеоретическими. А теоретическая ложь не может не вести к практическому вреду, как очень удачно сказал Н.Г. Чернышевский. Из этого надо сделать вывод, что в истоке своём мы имеем сегодня не кризис социализма, а кризис устаревшего материализма, который на сто процентов остаётся экономическим материализмом. И у нас нет адекватного аппарата мышления, а значит и адекватной теории.

Устарелость философского материализма, находящегося в обиходе нашего обществоведения, а также в обиходе практических экономистов, юристов, политиков, выражается в том, что к социализму и его становлению в качестве ведущих категорий применяются категории экономического ряда: собственность, стоимость, общественная экономическая формация, средства производства, производительные силы, производственные отношения, товар, двойственный характер труда, производящего товары, экономический базис, политическая и юридическая надстройка, прибавочная стоимость, меновая стоимость, потребительная стоимость, производство материальных благ (под которым подразумевается производство вещественных потребительных стоимостей), рабочая сила, рабочее время, эксплуатация человека человеком и т.д. Посредством всех этих категорий принципиально невозможно описать социализм, и применение их к интерпретации социализма надо рассматривать как проявление гносеологического кризиса нашего общества: в старых понятиях пытаются осознать принципиально новое общество.

Исторически не так уж давно, в начале XX века, был пережит кризис научного мышления в физике. Заключался он в том, что физики не умели категориально осмыслить различие между «веществом», и «материей». Им казалось, что «вещество» это и есть «материя», и они не понимали, что ситуация, созданная новыми открытиями в физики (открытие делимости атома, открытие электрона, открытие α, β, γ-лучей, открытие χ-лучей, открытие теорий относительности А.Эйнштейна) требует от них изменения самого понимания природы вещей.

Применительно к ПОНИМАНИЮ социализма как новой формы «социальной материи» происходит сегодня кризис научного мышления в политической экономии и практической экономике, в социологии, в философии истории. Во всех этих науках и в практике социального управления продолжают пытаться в старых категориях понять и истолковать новую социальную реальность (социализм). Кризис у нас происходит потому, что экономисты и политики не могут понять, что эпоха экономической истории и экономической детерминации жизни кончается. Сложность положения, однако, состоит ещё и в том, что становление социализма может осуществляться только сознательно. Здесь нельзя экспериментально предварительно открыть «свои электроны» и «свою делимость атома», чтобы от эмпирических данных перейти к теоретизированию нового уровня. Впрочем, практика жизни даёт богатый «эмпирический материал» негативного свойства, показывающий, что прежние законы (законы прежнего общества) не работают. Ситуация требует новых открытий в понимании социума, в понимании законов детерминации «социальной материи» нового исторического уровня. Экономические законы – не вечные законы истории, они как родились, так и исчезнут (исчезнут, разумеется диалектически, «сохранившись» в изменённом, превращённом и подчинённом виде). Классики марксизма предупреждали об этом.³ Но у нас этого предупреждения как-то никто не заметил. А у них сказано, что «кодекс современной политической экономии, поскольку экономисты составили его объективно правильно, является для нас лишь совокупностью законов и условий, при которых только и может существовать современное буржуазное общество. Словом, этот кодекс есть абстрактное выражение и резюме условий производства и обмена современного буржуазного общества».⁴

Сегодня те, кто анализирует факты наших неудач, приходят по-видимому к этому же мнению. Но наши уважаемые экономисты продолжают по инерции ориентировать нас на производство «экономического вещества», забыв, что к концу XX века родилось много необычного. В реальную жизнь уже входит (но незаметно) «социальная материя» нового исторического уровня, ибо материя (и социальная в том числе), схваченная в теории – это философская категория. Здесь необходима «сила абстракции» и гносеологический опыт ленинского «Материализма и эмпириокритицизма».

Нашим же уважаемым экономистам кажется (как это было и с физиками начала века), что «экономическое вещество» («огромное скопление товаров») – это и есть та «социальная материя», из которой будет соткан социализм.

Ориентация на изобилие товаров, которая просматривается через доказательства необходимости введения у нас рыночной экономики, имеет один существенный изъян: в этой аргументации перед нами предстаёт мышление, в котором нет даже признака историзма, мышление, в котором наше общество существует будто бы вне времени. Будто человечество застыло в состоянии товаропроизводящего механизма. И нам будто бы ТОЛЬКО этого не хватает для счастья.

Не без влияния голоса экономистов у нас сложился ложный стереотип понимания общества, когда за основу социальной динамики приняли отношения собственности. В результате с этой самой собственностью все дискутирующие о социализме буквально заблудились в двух соснах. Один доказывает, что социализму должна соответствовать «общественная собственность на орудия и средства производства», а другие – что собственность должна быть частной, кооперативной, словом – дифференцированной. И все эти формулировки произносятся с удручающей серьёзностью. Люди не чувствуют фальши и неадекватности этих формул по отношению к социализму.

Ошибочность этих суждений есть следствие того, что к социализму, которого никто воочую не видел и никто теоретически не вывел из ЕГО (социализма) условий, прилагается заведомо несоциалистический (досоциалистический) масштаб понимания.

Социализм – это настолько грандиозно, беспрецедентно и ново, что истолкование его сущности при посредстве существующей терминологии и традиционной социальной гносеологии – просто бессмысленно и бесплодно. Основу социализма составляет НЕ собственность (не та или иная её юридическая модификация), а деятельность нового исторического типа – ассоциированный труд. Если мы хотим мыслить о социализме материалистически, то не должны основывать его на юридических основаниях и институтах. Если социализм противоположен капитализму (а он, кстати сказать, противоположен всем видам классового общества и, таким образом, противоположен более фундаментально – так сказать, – во второй степени), то «противоположностью» собственности является типологически новая деятельностная субстанция, а не модификация всё тех же отношений собственности, будто социализм не знаменует собой новую МЕРУ социального прогресса!

«Собственническое понимание» социализма есть плод сталинского невежества. Ещё П.Лафарг писал, что социализм означает конец «собственничества» в истории.⁵

Собственность может быть только собственной и никакой иной. Низкий уровень мыслительной культуры, присущий ещё с 20-х годов дилетантам и эпигонам от марксизма, привёл к тому, что у нас создались самые превратные мнения по этому вопросу. И когда классики в своём «Манифесте» 1848 года писали, что их целью является уничтожение частной собственности⁶, то это есть не что иное, как популярное (и даже – популистское) изложение сути дела. Фундаментальное исследование было осуществлено в «Немецкой идеологии» (1845 г.). Кто штудировал «Немецкую идеологию», тот, несомненно, должен был запомнить, что «разделение труда и частная собственность, это – тождественные выражения: в одном случае говорится по отношению к деятельности то же самое, что в другом по отношению к продукту деятельности»⁷. Из этого следует, что невозможно «уничтожить» частную собственность, не «уничтожая» разделения труда, на котором держится всё классовое общество. У нас же с 1917 г. по невежеству стали НЕПОСРЕДСТВЕННО уничтожать «частную собственность» и НЕПОСРЕДСТВЕННО истреблять миллионы людей, зачисленных (некомпетентностью власти) во враждебные классы. Но поскольку разделение труда классового типа сохранялось, то неизбежно должна была возродиться частная собственность субъектов командно-административной системы, а сами они интегрировали в себе функцию господствующего класса. В контексте этой марксистской концептуальности понимания общества надо по достоинству оценить попытки «строить социализм» на тех же устоях, на которых стоит современное западное общество, т.е. на экономике, которая, таким образом, превращается во внеисторический Абсолют. И это – в эпоху глобальных проблем, вызревших в лоне экономического общества, с его разделением на своё и чужое. И это в условиях универсальной взаимозависимости государств, призванных решать социальные задачи выживания человечества и создания новой культуры, что требует нового мышления, а не классовой борьбы.

С марксистской точки зрения собственность есть эпифеномен и как факт и как категория науки. Слово «эпифеномен» означает придаток к явлению, побочное явление, сопутствующее другим явлениям. Собственность есть эпифеномен определённой исторической типологии труда и именно – труда, разделённого на сельскохозяйственный и промышленный, на умственный и физический, что в свою очередь делится на отраслевые, а затем и на профессиональные виды труда.

Вне контекста разделённого труда собственность вообще не может быть понята. Собственность – это не вещь, а определённое общественное отношение, опосредствованное разделением труда и вытекающим из него обменом и, следовательно, стоимостью. При обмене необходима категория и отношение стоимости, ибо необходима мера (эквивалент) обмениваемых продуктов разделённого труда. Таким образом, собственностью может быть лишь то, что обладает стоимостью. Но в мире есть вещи, которые не созданы трудом. Поэтому они не обладают стоимостью и, следовательно, не могут считаться собственностью. Для них есть другое терминологическое обозначение – «всеобщее достояние». Всеобщим достоянием является солнечный свет, без которого не может быть не только урожая, но и жизни на Земле. Всеобщим достоянием является атмосферный воздух, содержащий кислород, произведённый зелёными растениями. Водные источники и сами водные ресурсы есть всеобщее достояние, но не собственность, ибо они не обладают стоимостью.

Точно так же Земля и земельные угодья не могут быть собственностью, ибо они не обладают стоимостью. Но у нас вообще нет ПОНИМАНИЯ, что кроме стоимостных есть ещё ценностные феномены, неподвластные экономической детерминации. У нас безнадёжно путают отношения собственности, которые возникли из разделения труда и которые сопряжены с феноменом стоимости, и отношения всеобщего достояния, которые генетически не опосредствованы разделённым трудом, приобретшим двойственный характер вследствие этого разделения. Из-за этой путаницы у нас уже 100 лет, если не больше, не понимают Маркса, не понимают, например, когда он пишет, что «земля не может создавать прибавочной стоимости»⁸, не понимают, например, когда Маркс говорит, что три таких компонента, из которых исходит политическая экономия, как земля-рента, капитал-процент, труд-заработная плата есть «три невозможных компонента», которые относятся «к совершенно различным сферам и не имеют ни малейшего сходства между собой. Они относятся друг к другу примерно так же, как нотариальные пошлины, свёкла и музыка»⁹.

Сталкиваясь с фактами такого непонимания, невольно хочется спросить уважаемых экономистов, как это они себе мыслят осуществить у нас становление гармонического гуманистического общества, называемого социализмом, если предпосылки, из которых они исходят, заведомо несопрягаемы и ведут себя (перед лицом перехода к гуманистическому будущему), как лебедь, рак и щука? Ответ может быть только один: ни к какому гуманистическому будущему наши уважаемые экономисты и не собираются переходить. Но тогда так прямо и надо об этом сказать народу: цель, которую наметили экономисты, – это «огромное скопление товаров»¹⁰ (как сейчас в Японии или на худший конец – в Польше) и что достижение этой цели планируется через введение экономического принуждения. А это значит, что будет огромная безработица (в Польше через 8 месяцев после введения рынка она составила 700 тыс. человек)¹¹. Это значит, что будет происходить дифференциация на богатых и бедных, т.к. власть меновой стоимости товаров и денег над «потребительной стоимостью» рабочей силы становится безраздельной, собственность становится повелителем деятельности.

Таким образом, плохо и то и другое. Плохо то, как было в сталинско-брежневский период (т.е. до 1985 г.), когда у нас была «экономика наоборот», т.е. когда потребительная стоимость товаров (посредством монополизации собственности на средства производства в руках командно-административной системы и пресловутого сталинского несбыточного «основного закона социализма») господствовала над меновой стоимостью действительного эквивалента затрат на производство продукции, и ценообразование было административным: так хотелось достичь «максимального удовлетворения постоянно растущих» потребностей. Плохо и то, когда это положение теперь переворачивается вверх дном и экономисты устремляют реформу к производству, основанному на меновой стоимости, которое, по Марксу, несовместимо с гуманизмом.

Метания между двух сосен (между двух сторон товара как клеточки буржуазного общества) происходят потому, что социализм в «экономические координаты» не вписывается и требует более широкого социально-философского мышления, изменения всей методологии и гносеологии гуманитарных наук! В гуманитарных науках социализм должен предстать как система более высоких отношений, которые фиксируются в сознании как новая система категорий. Но искусству оперировать этими новыми понятиями надо ещё научиться¹². В данном случае трудность состоит в том, что эту новую систему категорий надо построить не эмпирически, исходя из данности жизни, а логически, ибо в жизни социалистических отношений нет, и без логического их предвосхищения они появиться не могут, ибо, как это давно уже было сказано, «социализм приходит из науки», которая «схватила», осознала, что экономика не работает и даёт у нас негативные факты. Экономика – это система, которая насквозь классово-антагонистична, ибо в ней собственность поставлена НАД деятельностью. Где уж тут быть социализму?! У нас же поголовно все теоретизирующие о собственности не понимают этого. Не понимают, что разговор этот бесплоден, если мышление остаётся в рамках посылки об экономической субстанциональности общества. Не осознаётся, что «собственность» при социализме должна быть подчинена деятельности и что объективно существует «бином», «собственность-деятельность» и главенствующим моментом в этом «биноме», с точки зрения социализма, является деятельность. Для социализма чрезвычайно важно, каков исторический тип труда (является ли этот труд разделённым или же имеет тенденцию, сознательно поддерживаемую обществом, к его ассоциированию).

Вот только при таком подходе теоретизирование о социализме и о собственности будет иметь смысл. Нам надо модифицировать НЕ собственность, а деятельность. Собственность же, повторяю, это – эпифеномен. Но это остаётся непонятым, и мысль уходит в «заколдованный круг».

Путаницу вносит то обстоятельство, что есть как бы два уровня присвоения: материальное (фундаментальное), реализующееся через деятельность, и надстроечное (юридическое), оформляющее результаты фундаментального процесса. Люди, чтобы действительно присвоить нечто (а в этом и заключается собственность), должны осуществить более эффективный материальный процесс труда, и только посредством этого процесса вещество внешней природы может быть присвоено, усвоено. Юридическая регламентация присвоения сама по себе невозможна, она, эта регламентация, сопутствует фундаментальному процессу. Но люди не всегда мыслят фундаментально. Многих соблазняет юридическая регламентация присвоения, и они начинают думать, что всё дело в юридических актах, в том, как регламентировано распределение продуктов труда. Это вполне обосновано можно назвать юридическим идеализмом, с которым рука об руку идёт политический идеализм. Политики в наивности своей полагают; что ключевая и фундаментальная роль в обществе принадлежит политике (это и есть политический идеализм). Это ещё бы ничего, когда мы имеем дело с традиционным (т.е. – классовым) обществом. Но когда речь идёт о таком историческом переломе, как становление (в условиях глобальных зависимостей) социализма, то в этом случае труд неизбежно выходит на первый план и обнаруживает мистику юридических и политических ухищрений. Тут надо менять историческую типологию труда: труд, производящий товары с присущим ему двойственным характером, должен уйти, так сказать, в «подпочву» социальной субстанции, а «почву» надо создавать заново, интегрируя в неё старый труд и таким образом должно совершаться становление труда нового типа, ориентированного прежде всего на развитие сущностных сил личности, её способностей, на развитие социальной дееспособности нового типа, благодаря чему и старый тип труда заработает с неизмеримо большей продуктивностью.

Термин «экономика» измызган до такой степени, что о сущностном понимании его смысла никто не задумывается и не выстраивает своего мышления по этому предмету ни гносеологически, ни исторически: это кажется всем само собою известным (экономика есть экономика). «Экономика должна быть экономной» – перл недавней партийной премудрости. Поэтому-то представляется, что сегодня остро необходимо внести ясность в исторический объём и содержание этого понятия, ибо иначе смысл термина «экономика» так и остаётся неуловимым. Прежде всего надо, если не усвоить, то напомнить, что «экономика» – это историческое понятие и что, следовательно, есть исторические рамки действенности экономики, рамки актуальности (эффективности) экономического подхода, экономических методов. К сожалению, наши уважаемые экономисты этот момент тщательно обходят стороной.

Экономика есть процесс такой организации производства товаров и их обмена, который поворачивается к исследователю своими разными сторонами: то – двойственным характером труда, производящего товары, то – системой отношений собственности, то – стоимостью факторов, участвующих в производстве; при этом представляется необходимым ещё раз подчеркнуть, что собственностью может быть лишь то, что обладает стоимостью, а субстанцией стоимости является рабочее время, кристаллизовавшееся в продукте товаропроизводящего труда.

Экономика – отнюдь не вещь без тени. Теневыми, т.е. негативными сторонами экономики является то, что она превращает в товар рабочую силу (а через это и её носителя), превращает в товар науку (а значит и творческий дар), превращает в товар землю (и всё относящееся к Земле), превращает человека в средство для производства товаров. Негативной стороной экономики является и то, что она фактически реализует тезис о том, что труд имеет стоимость. Экономисты вопрос этот вообще стремятся обходить. Негативной стороной экономики является и то, что она репродуктивно воспроизводит самоё себя со всеми её негативными качествами, и эта её репродуктивная устойчивость заложена в двойственности характера присущей ей исторической формы труда, два измерения которой замыкают процесс в круговой тип существования, т.е. из экономики, под влиянием её внутренних факторов, исторический процесс НЕ может перейти на восходящую (трёхмерную) спираль. Введя диктатуру «двойни»: меновой и потребительной стоимости, экономика исключила «самокритику» и «самоотрицание», т.е. развитие общества в новое историческое качество. Этого она добивается путём редукции факторов, которые по природе своей не могут быть приравнены к стоимости (человека и его созидательных сил, науки, творческого дара, труда как космической созидательной силы, созидательных сил природы, фотосинтетической продуктивности растений, например), к факторам, которые обладают стоимостью – к сумме жизненных средств, которые необходимы для поддержания жизни людей. Экономисты об этом молчат.

Но молчать об этом в эпоху всё возрастающей наукоёмкости производства, в эпоху возрастающей приоритетности таланта над товаропроизводящим трудом – недопустимо. Раньше (в классической политической экономии) был известен только труд, производящий товары. Ныне надо ОСОЗНАТЬ, что всё большее значение приобретает труд, производящий таланты, а вместе с этим актуально необходим социум, формирующий принципиально новую ДЕЕСПОСОБНОСТЬ людей и коллективов. Сегодня само ПРОИЗВОДСТВО надо понять в духе тенденций XXI века, до которого рукой подать. А нам толкуют про рынок, то есть про товар как клеточку социума, в котором господствует меновая стоимость и в котором, следовательно, есть отношения производства товаров, но нет отношений развития талантов. Ибо когда господствует меновая стоимость, когда ТОВАР заключает в себе тотальность жизнедеятельности общества, то формирование талантов – дело случайное и второстепенное: на первом месте – профит и меркантильность.

Если наша перестроечная стратегия выльется в рынок и только в рынок, то это значит, что мы в какой-то мере воспроизведём у нас то положительное, что даёт там рынок. Но ведь у рыночной экономики западного образца есть и негативные стороны. И вопрос в том, в какой мере это негативное проявится у нас?! Например, Мишель Рокар, премьер министр Франции, указывает, что европейцы живут «на финансовом вулкане». «Реальная экономика перестала быть фундаментом финансовой политики. Никто не знает, чем это кончится»¹³. Поэтому необходимо оценивать рыночную экономику целостно и конкретно, а не только с той точки зрения, что рынок позволит «накормить страну» (что в условиях рынка в Италии и Швейцарии изготавливают 120 видов колбасы). Если ориентироваться односторонне (т.е. только на утилитарные цели), то мы упустим цели гуманистические, которые в XXI веке заведомо станут ведущими. И тогда мы опять окажемся в положении страны, которая систематически переживает неудачи из-за того, что не умеет правильно осмыслить и определить свои действительные цели и найти адекватные методы. Из-за непонимания мы уже много раз страдали. Например, все попытки ввести в СССР «общественную собственность» путём директивной национализации промышленности и посредством директивной организации колхозов и совхозов есть ярчайшее свидетельство непонимания сути дела, поскольку не учитывалось, что сохраняется фундаментальная предпосылка частной собственности – разделение труда…, которое тождественно частной собственности. В результате, как известно, получалась частная собственность командно-административной системы и множественный спектр эгоистических «личных материальных интересов», являющихся, в лучшем случае, синонимом «разумного эгоизма».

Разделение труда – это фундаментальное общественное отношение и категория, которая обозначает ныне преходящую субстанцию системы экономической общественной жизни. Эта система проявляется во многом.

Основой деления общества на классы явилось разделение труда¹⁴.

Основой обмена, спроса и предложения и, следовательно, рынка, меновой стоимости, денег – является общественное разделение труда, которое пришло на смену естественному разделению труда, характерному для родового общества. Разделение труда является причиной, из-за которой «собственная деятельность человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того, чтобы он господствовал над нею»¹⁵. И т.д.

Без теории исторической эволюции труда серьёзный разговор о социализме невозможен. А у нас в течение десятилетий обходятся без этого; толкут в ступе «воду частной собственности» и её отрицания, забывая, что труд остаётся разделённым.

История развивается в наш век в чём-то подобно формированию коралловых островов: отмирающие коралловые полипы и их известковые скелеты (аналог экономики) образуют основу для жизнедеятельности и новой системы жизненных отношений и новых поколений.

Точно так же и экономика и соответствующий ей категориальный ряд понятий и терминов в наше время всё более утрачивает роль ведущих сил и категорий, и над этими силами и над этим категориальным рядом неизбежно должны надстроиться новые ведущие (базисные) силы и новый категориальный ряд отражающих их сущность понятий.

Ведь неизбежно должны начать действовать новые социальные отношения, поскольку есть история, поскольку в истории нельзя, невозможно без развития. Уже сегодня возникают неосознаваемые пока базисные отношения и силы нового общества (социализма), которые не отбрасывают и не перечёркивают роли экономических отношений, но чтобы эти силы увидеть, надо снять «экономическое бельмо» со своего социально-исторического зрения. Надо, наконец, назвать эти новые ведущие базисные силы и отношения, ибо они выполняют свою функцию – функцию социально-культурного развития, и назвать их надо социально-культурными отношениями, или отношениями развития. Пока люди на Западе и на Востоке поглощены своими утилитарно-потребительскими заботами, в которых есть и меркантильные мотивы, и располагают сознанием и мышлением, выкроенным по меркам этих утилитарно-потребительских да и меркантильных забот, История незаметно передвинула свои стрелки по циферблату счёта исторического времени – в новую исторически-временную сферу. И это изменение характера времени, характера исторической эпохи произошло вследствие того, что изобретены были совершенно уникальные технологии, которые и технологиями-то назвать будет не вполне точно, и употребить этот термин приходится только потому, что нет другого. Традиционные технологии, как известно, утилитарны, они направлены на захват энергии и вещества внешнего мира, на их трансформацию при помощи системы механических машин, химических и физических воздействий. Новые технологии (биотехнология, генная инженерия, социальная технология, интеллектуальная технология, использующая компьютеры), поскольку они возникли в меркантильно-утилитарно ориентированном обществе – по инерции всё ещё остаются утилитарно и меркантильно направленными.

Однако с использованием этих (органических) технологий в перспективе просматриваются возможности придать им не меркантильно-утилитарный, а творчески-гуманистический характер. Социальная и интеллектуальная технология прямо могут влиять на человека, на развитие более эффективных форм коллективизма на развитие труда, наконец, ибо труд есть основа социальности. И здесь есть ещё над чем поработать. Перспективы здесь огромны, ибо, изменяя типологию труда, мы в состоянии фундаментально (т.е. гуманистически) изменить общество. И никаким другим способом этого невозможно достичь. В общественном же сознании наших уважаемых экономистов отсутствует сама ВОЗМОЖНОСТЬ иного, неэкономического, взгляда на природу общества, идущего к будущему.

Экономика генетически (т.е. по происхождению) коррелируется с механико-физико-химическими методами утилитаризации вещества и энергии. На этом и стоит экономический тип производства.

Социализм же может превзойти старую экономическую организацию производства только тем, что сумеет увидеть в новых технологиях их гуманистическо-творческие возможности, увидеть в них материальную основу развития человека, развития нового (не утилитарно-, а творчески-ориентированного) коллективизма, основу становления типологически нового труда, наконец. Создав эти новые технологии, История уже передвинула Время (как форму существования социальной материи) в новую историческую эпоху. В идее использования этих технологий не просто для достижения утилитарно-меркантильных целей, а для целей гуманистических – содержится рациональное зерно для перспективной работы АН СССР – с приданием в её системе приоритета гуманитарным наукам как наукам о человеке и о развитии его сущностных сил и способностей. Здесь же – зерно для разработки стратегии ГКНТ¹⁶. Но главное в том, что здесь, в этой идее, содержится основной момент научной и действительно перспективной концепции стратегии перестройки для нашей страны и всего мира.

Мы не очень-то глубоко вдавались в смысл того положения Ф. Энгельса в его письме к К.Боргиусу, что в понятие «экономические отношения» входит вся техника производства и транспорта»¹⁷. Да и где нам было «вдаваться в смысл», когда до сих пор наше понимание техники достаточно не разработано и в основном сводится к представлениям «о чём-то техническом». До сих пор не осознано, что техника эпохиально делится на неорганическую (механико-физико-химическую), как адекватную капитализму, и технику органическую (био-социо-интеллектуальную), которая в сочетании с техникой предшествующей истории впервые образует целостность техники и технологии в том смысле, что позволяет опираться в материально-деятельностном процессе на использовании всех форм движения материи, что и создаёт реальные предпосылки для всестороннего развития способностей личности в самом процессе производства. Но во время написания упомянутого письма (1894 г.) техника, «входившая в экономику», была механической с элементами химических и физических технологий. И это очень важно в концептуальном отношении, так как только из такой (неорганической техники) вытекает обмен и прочие экономические «прелести». Именно эта техника адекватна капитализму¹⁸, ибо она лишь частично из­меняет предмет труда и, таким образом, порождает профессиональное разделение труда, меновые отношения, стоимость, деньги и другие феномены экономических отношений.

Соответственно – социализму как теории свойственен следующий ведущий категориальный ряд: «средства развития», «отношения развития», «силы развития», «социально-культурный базис», «социально-культурная надстройка», «тройственный характер труда», «ценность» (приходящая на место доминирующей сейчас «стоимости»), на место «производства материальных благ» как доминирующего процесса, придёт «производство действительной жизни»¹⁹ и т.д. Разумеется, что категории и отношения экономического ряда не утрачивают своего значения, но тенденция такова, что доминирующая функция, по логике вещей, переходит к отношениям и категориям социально-культурного ряда.

Социализм как система и как концепция должен, наконец, быть понят как процесс диалектического взаимодействия отношений стоимостного и ценностного ряда, то есть как процесс взаимодействия экономических (= стоимостных) и социально-культурных (= ценностных) отношений при доминирующей роли последних. И понимать это таким образом надо потому, что в самой материально-деятельностной и технической основе социализма ведущее место займёт не утилитарно-меркантильно ориентированная деятельность и не физико-механико-химические технологии как технологии, опосредствующие достижение утилитарных целей, а технологии и деятельность, непосредственно и в первую очередь направленные на развитие социально-культурных составляющих жизни социума: на развитие способностей личности. Разница здесь громадна: экономические отношения и соответствующая им механико-физико-химическая техника стихийно формирует человека главным образом как рабочую силу, а социально-культурные отношения и соответствующие ей органические технологии (био-социо-интеллектуальные технологии) развивают человека как творческую личность, включённую в принципиально новую коллективность, формируемую сознательно, по законам социальных (гуманитарных) наук.

Только таким образом может произойти диалектическое снятие (т.е. развитие по закону отрицания отрицания) всех негативных моментов, содержащихся в попытках экономически детерминировать перестройку.

Все попытки осуществить перестройку ТОЛЬКО на основе экономических методов, ТОЛЬКО посредством перехода к регулируемому рынку – это ТУПИК. Это тупик потому, что экономический тип труда, имеющий двойственный характер, репродуктивно замкнут на воспроизведение своей антигуманной субстанциональности, в которой меновая стоимость товара господствует над потребительной стоимостью рабочей силы, и это обстоятельство исключает то интенсивное развитие человеческих сущностных сил, развитие новой типологии коллективизма и новой исторической типологии труда, которые сегодня, в эпоху грозящей экологической катастрофы, стали приоритетнейшей необходимостью, чтобы человечество смогло выжить, а тем более мы.

Перестройка на почве экономической концептуальности немыслима как успешная перестройка, немыслима для нашей страны по крайней мере по двум причинам.

1. Наш переход к рынку не может произойти «в одной, отдельно взятой стране», ибо он предполагает включение в мировой рынок. А мировой рынок – это отнюдь не гуманистическая ассоциация, а система, в которой господствует чистоган. Наивно думать, что мировой рынок станет нам помогать из чисто альтруистических побуждений. На июльском совещании 1990 г. в Хьюстоне страны «семёрки» приняли решение о непредоставлении прямой экономической помощи СССР по той причине, что в наших декларациях о намерениях относительно будущего присутствует формула о «рыночном социализме». Страны семёрки не приемлют никакого социализма, и М. Тэтчер заявила в Хьюстоне: «Мы не должны поставлять кислородные подушки старой системе…», экономические эксперты правительств ведущих Западных стран прямо заявляют, что «на пути трансформации Восточной Европы надо отказаться от химер «рыночного социализма», основанного на государственной собственности или рабочем самоуправлении, переходить непосредственно к рыночной экономике западного образца»²⁰. Требования, которые они формулируют в качестве условий нашей интеграции в рыночную экономику, не просто жёстки, не просто жестоки, но это жесточайший диктат на основе чистогана, конвертированной и сильно девальвированной нашей валюты. Выдвигаются прямо-таки ультимативные требования: отмена всех форм контроля цен, ликвидация или в крайнем случае ограничение всех видов субсидий, отмена лицензирования внешней торговли, должны быть приняты законы о свободе торговли и т.д.²¹ Иными словами, замышляется перекачка нашего национального достояния на Запад. Осетров нашей экономики не только выпотрошат, но и выполощут… до последней икринки…

2. Когда читаешь статьи наших уважаемых экономистов, то не­вольно создаётся такое впечатление, что собрались шахматисты-одноходовики и по трафарету решают судьбы миллионов людей страны, которая отличается уникальным своеобразием своего исторического процесса! Нам толкуют про опыт рыночной экономики ДРУГИХ стран… Но другие страны – это другие страны. Они не вынесли на своих плечах в течение 2/3 XX века индустриализации, коллективизации, «великих строек», целины и БАМа, ВСЕЙ тяжести борьбы с гитлеровским нашествием, не прошли через ГУЛАГ, то есть не вынесли такого массового внеэкономического принуждения, попросту – рабства, которое изменило интеллектуально-психологический менталитет сотен миллионов людей. Другие страны не жили десятки лет под прессом подозрительности и идеологической инквизиции аппарата ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ и аппарата административно-командной системы, от которых громадная масса народа укрылась теперь под сенью самогонного аппарата, под сенью безразличия ко всему и вся.

И вот этому народу доказывают теперь, что рынок – необходим и ненавязчиво внушают, что Л.И. Абалкин умнее Карла Маркса, тогда как раньше был фактически культ К. Маркса. Явно, что мы бросаемся из крайности в крайность, но…

«Не растёт трава на камне, поливай – не поливай!» Неужели у наших уважаемых экономистов не хватает аналитической смётки, чтобы отдать себе отчёт, что ситуация иррациональна, и в рамках «экономических координат» иной она быть не может.

В такой ситуации, как бы убедительно Л.И. Абалкин ни доказывал, что для поправки всех наших бед надо ввести экономическое принуждение (и при этом – чтоб «в мировом масштабе!»), так как, видите ли, это как раз то, чего нам больше всего не хватает: всяческое принуждение уже было, а вот экономического принуждения ещё не было; и нам непременно надо его испытать на себе, чтобы потом, испытав и взвесив («взвешенный подход»), начать думать, что бы ещё придумать, – иррациональность суждений уважаемых экономистов оказывается явной, ибо экономика – иррациональна. Стала такой сегодня.

Ситуация иррациональна и сверху и снизу: народ не хочет думать и вдаваться во все тонкости рационалистических анализов по поводу рынка и просто голосует за тех, кого притесняли верхи. Для верхов же ситуация иррациональна в том смысле, что они не могут понять, что народ не верит в их рацио (в их разум) и вообще не хочет знать никаких словесных аргументов.

Вообще надо сказать, что сама задача «трансформировать» нашу экономику, как высказался американский экономист Дж. Сакс²², или, как это формулируют у нас, «осуществить переход от административно-командных к экономическим методам управления народным хозяйством» есть иррационалистическое понимание сути дела.

Есть такое понятие в философии как «социальное время». Социальное время необратимо, как и астрономическое время. Социальное время наполнено определённым материальным общественно-производственным процессом, который необратимо влияет на всё общество и который за 70 лет увёл наше общество, его людей, его дееспособность – в совершенно иное, чем на Западе, состояние. И вот теперь – бух в рынок? Будто и не было громадного различия во всей предшествующей эволюции Запада и нашей страны! Оказавшись фактически с субъектами западной экономики «на равных» (конвертируемость валют и свободная игра цен), тогда как в сущности мы (через эти 70 лет различия в эволюции) не равны, мы проиграем, и выигрывать от этого «рыночного взаимодействия» будет Запад!

Парадокс нашей эпохи состоит в том, что: чтобы накормить страну – надо вводить рынок, но, вводя рынок, мы отдаёмся во власть системы, которая приравнивает к стоимости творческие факторы общественной жизни, которые в принципе не имеют стоимости и не должны подпадать под диктат отношений меновой стоимости.

Хочу попросить внимательности при чтении этой статьи, чтобы быть правильно понятым: автор этих строк не собирается отрицать значения рынка, но когда трактуют ТОЛЬКО про рынок, когда закрывают глаза на невероятную сложность ситуации в стране и в мире (которая – сложность – существует при наличии рынка в других развитых странах при их сугубо изощрённой экономической компетентности, при высокой квалификации в области менеджмента и маркетинга), то та примитивность суждений, что на нас извергают наши уважаемые экономисты, ЗАМАЛЧИВАЮЩИЕ НЕГАТИВНЫЕ СТОРОНЫ ЭКОНОМИКИ и НЕ делающие даже ПОПЫТКИ творчески преодолеть эти негативные стороны, то естественно рождается протест против примитивизма суждений и уверений, что рынок нас спасёт. Ну, введём мы рынок в нашей стране. А дальше что будет? Ведь это же величайшая наивность (в лучшем случае) полагать, что рыночная экономика – некий идеальный саморегулятор и лечебный для нашего общества процесс. Сделав мысленный ход «в рынок», надо же мысленно (теоретически, прогностически) просчитать и ответ жизни на рыночную экономику в нашей стране, надо продумать и ход № 2 и ход № 3 и т.д. А чтобы ПРОДУМАТЬ, надо ставить вопрос НЕ ТОЛЬКО о рынке, но глубже и шире: об исторической оправданности в сегодняшних условиях сохранения экономической субстанциональности жизненного процесса вообще. Ибо что такое се­годня сохраняющаяся экономическая субстанциональность жизненного процесса вообще, о чём экономисты и не думают? Это новая проблема! Она означает, что сегодня необходимо дать философскую анатомию экономики и экономического сознания применительно ко дню сегодняшнему, а не бросаться-кидаться с бухты-барахты наобум в «рынок». Нельзя же быть абсолютно некритичными.

Не надо забывать, что критичность назрела уже в XIX веке, была начата Марксом: уместно напомнить, что весь смысл томов «Капитала» – это критика политической экономии (таков ведь подзаголовок «Капитала», хотя мало кто об этом думает, помнит и знает!). Уместно сказать даже больше: В.И. Ленин считал, что в плане марксистской научности нельзя ограничиваться только научными (в данном случае – экономическими) аргументами. В.И. Ленин считал, что мы должны помнить, что нам выпало «продолжение дела Гегеля и Маркса»²³ и что дело это состоит «в диалектической обработке истории человеческой мысли, науки и техники»²⁴. А это значит, что философская анатомия экономического сознания и экономики сегодня совершенно необходима: чистые экономисты сегодня вообще выводят себя из круга современно мыслящих людей.

О диалектической обработке техники выше уже было сказано нечто в связи с диалектикой средств производства. И далее об этом, видимо, ещё надо сказать.

Итак, о философской анатомии экономики применительно ко дню сегодняшнему – к эпохе глобальных проблем и резкого повышения гражданской активности сознательной части населения Советского Союза.

Парадоксальность переживаемого нами жизненного процесса состоит в том, что требования жизни (или скажем так: объективные потребности эпохи) чрезвычайно возросли, а мыслительные стереотипы уважаемых наших, да и зарубежных, экономистов остались прежними.

Поэтому когда-то бывшее научным мышление экономистов функционально опустилось до уровня обыденного сознания, до так называемого «здравого смысла» – тема, развёрнутая одним из наших уважаемых экономистов, в интервью корреспонденту «Литературной газеты»²⁵. Наши уважаемые экономисты открыто гордятся, что они выступают с позиции «здравого смысла», не догадываясь, видимо, что здравый человеческий рассудок переживает самые удивительные приключения, лишь только он отважится выйти на широкий простор исследований²⁶.

Объективная необходимость нашей эпохи (или объективная потребность нашего времени как социального времени) состоит в том, чтобы человечеству ВЫЖИТЬ.

Так вот, если подходить с точки зрения здравого смысла, то нам необходим рынок, ибо рынок задуман с расчётом, чтобы удовлетворить субъективные потребности индивидов, простаивающих в магазинных очередях «за продуктами», как у нас говорят.

Но если это так, то это противоречит основному принципу «нового мышления», принятому у нас с начала перестройки и согласно которому интересы общественного прогресса выше, чем интересы пролетариата (= трудящихся), ибо человечеству надо ВЫЖИТЬ.

С точки зрения обыденного сознания – нам необходимо достичь высокого уровня потребления. Так, собственно, и думают высококвалифицированные экономисты в верхних эшелонах государственного управления. Так думает и народ: народ хочет, чтобы за его труд у него всё было. – Типичнейшее проявление обыденного сознания. –

Но если сейчас в качестве генеральной линии возобладает обыденное сознание, («здравый смысл») – курс на непосредственное обеспечение сытости и довольства (попытка пересадить на нашу почву модель потребительского общества Запада), то с сосредоточением усилий на такой простой цели (а простота, как известно, хуже воровства) будет упущено из виду (и упущено непоправимо!), что главное-то сегодня не в том чтобы есть, пить, одеваться, иметь жилище и другие «предметы длительного пользования», а в том, чтобы ВЫЖИТЬ. – Естественно, что выжить нельзя, не живя. – Это – трюизм, – как нельзя и умереть, не живя.

Ориентация (через рынок) на субъективные потребности индивидов (и только!) приходит в противоречие с объективными потребностями эпохи, с требованиями прогресса, развития фундамента жизни. Когда-то Маркс в письме к Вере Засулич высказался в том смысле, что для того чтобы быть в состоянии развиваться, необходимо прежде всего жить.²⁷ Сегодня в СССР, в мире (в конкуренции, например, между США и Японией) с силой объективного закона пробивает себе дорогу другой принцип: «Чтобы жить, надо развиваться!» – И ещё не осознано в полной мере, что значит развиваться. – Развитие, тем не менее, стало приоритетной предпосылкой жизни населения повсюду, где осознаётся пафос современности. Особенно же у нас – в связи с необходимостью «перестройки».

Ситуация в современном мире чрезвычайна, потому что в середине XX века произошёл ПЕРЕЛОМ (которого никто не ощутил, ибо созерцательно он не фиксируется), о котором А.Эйнштейн сказал, что изменилось всё, кроме человеческого мышления. Не заметили этого перелома и наши уважаемые экономисты. Суть перелома в том, что с открытием ядерной энергии, созданием ядерного оружия и других феноменов современной НТР человечество исторически передвинулось (постепенно и незаметно) в иную МЕРУ общественных отношений, в иную, чем экономическая, МЕРУ прогресса, господствовавшую много тысячелетий с тех пор, как люди стали сеять пшеницу, как земледелие отделилось от скотоводства, возникли ремёсла, торговля, города и произошло отделение умственного труда от физического. Сегодня уже фактически (хотя этого всё ещё не замечают) наступила ситуация новой необходимости, новых законов социального бытия, новых оценок реальности, на фоне которых экономическое мышление и экономическое сознание превратились в форму обыденного сознания, которое НЕ выражает действительную необходимость современного общественного бытия. Экономическое мышление ныне – не что иное как форма реликтового мышления, форма атавистической рефлексии.

NB Перелом, в котором необходимо осознать себя всему нашему обществу и человечеству, есть перелом в типе культуры. Он состоит в том, что старая культура выражалась преимущественно и главным образом в искусстве возделывания внешней природы, в совершенствовании способов её утилитаризации. И это считалось – главным и достаточным. На этом, собственно, и стоят наши уважаемые экономисты, наследуя опыт Адама Смита и других создателей и продолжателей трудовой теории стоимости.

Новая культура состоит в том, чтобы главный акцент сделать на возделывании сущностных сил человека – на развитии талантов и способностей личности, НЕЗАВИСИМО от какого-либо заранее заданного масштаба. Новая культура необходима, чтобы человечеству ВЫЖИЬ. Чтобы ВЫЖИТЬ, необходим невероятный всплеск в развитии способностей. А для этого главным «предметом труда» надо сделать человека. А чтобы это стало возможным надо подвергнуть глубоким преобразованиям сам тип коллективизма, ибо человек формируется не в вакууме. Надо позаботиться о сумме и системе положительных влияний, особенно в период пластичного возраста и становления личности. Это же, в свою очередь, предполагает развить активность по развитию труда: включить в труд, производящий товары, деятельность по возделыванию талантов.

В недавно опубликованной у нас статье Альберта Эйнштейна «Почему социализм?» (великий физик, как человек с философским складом ума, имел в виду: «Почему социализм выдвигается на пер­вый план социального и социально-философского мышления?») высказана очень важная мысль о том, что экономическая наука способна пролить «очень незначительный свет на социалистическое общество будущего»²⁸. В этом высказывании примечательно то, что Эйнштейн мыслил социализм не как экономически детерминированное общество. По Эйнштейну экономическая рефлексия нетождественна социалистической рефлексии. Для многих же наших теоретиков это совершенно неожиданная постановка вопроса.

У нас настолько привыкли поклоняться идолу экономики, что наше общество идеологически оказалось во власти, экономмистики – своего рода мистического сознания, в котором потребности первенствуют над способностями. И происходит это потому, что экономика – это система отношений собственности, сущность которой состоит в том, что собственность (=накопленный труд) господствует над деятельностью (= над живым трудом). А это и есть перевёрнутое, то есть мистическое, отношение. Экономика характеризуется тем, что когда встречается такая потребительная стоимость как рабочая сила и такая меновая стоимость как деньги, то именно меновая стоимость господствует над потребительной стоимостью (над рабочей силой, над человеком), а это и есть перевёрнутое, то есть – мистическое отношение. Это – неадекватно будущему, в котором мы можем найти спасение.

Экономика характеризуется тем, что способности людей, талант, человеческий гений – это для неё не нечто уникальное, не гуманистическая ценность, а нечто такое, что поставлено в отношение пропорциональности к сумме заработной платы, к сумме жизненных средств, которые могут быть куплены на эту зарплату (на её меновую стоимость). Тем самым экономика не признаёт, что «в известное отношение друг к другу ставятся две несоизмеримые величины»²⁹, что это – «невозможные компоненты».

Экономическая теория с самого начала базируется на фальшивом основании, так как она игнорирует, что меновая стоимость и потребительная стоимость, – эти два кита, на которых держится вся система её идей, – сами по себе величины несоизмеримые³⁰. А у нас об этом молчат.

И вот сегодня, в конце XX века, когда система механических машин перестаёт уже выступать в качестве тотального фактора, организующего производство, и когда появляются безмашинные, гуманистически ориентированные, технологии – такие, которые могут быть направлены на развитие человека, его способностей, его информированности, являясь предпосылкой творческой человеческой деятельности, – не стоит ли нашим эконмистам – реформаторам «хозяйственного механизма», как они выражаются, – задуматься над тем, что факт появления этих новых технологий, которые были названы выше «органическими технологиями», коренным образом меняет содержание и объём самого понятия ПРОИЗВОДСТВА, и что в связи с этим надо решить, на какую сторону производства (на утилитарно-экономическую или на гуманистически-творческую) надо сделать акцент, глядя в лицо перспективе?!

Предметом непосредственного экономического интереса и, следовательно, – содержанием экономических отношений является товар, но никак НЕ будущее существование людей в будущем обществе (то есть – не развитие человека и общества), ни будущее существование нормальной природной среды, ни будущее (адекватное будущему) развитие талантов и способностей, поднятое на уровень приоритетной цели, ни будущее самоутверждение и самореализация личности, поскольку в рамках экономики человек – лишь средство для производства товаров. Экономика НЕ в состоянии осуществить всё перечисленное, ибо всё это – вечные ЦЕННОСТИ. Она же имеет дело с сиюминутными стоимостями. А экономисты об этом молчат.

Поэтому экономические отношения и неотъемлемо сопровождающий их непосредственный утилитарно-меркантильный интерес – «близоруки» и, если не враждебны, то индиферентны по отношению к человеку как к личности, стремящейся к историческому обновлению, самоутверждению и самореализации себя НЕ как носителя денег, а как ЛИЧНОСТИ творческой, независимо от денежного «эквивалента» самоутверждающейся. Экономические отношения и интересы фактически враждебны экологической целостности и благополучию природы, ибо в рамках их «поля тяготения» природа – лишь средство меркантильной идеологии и психологии. И опять экономисты об этом молчат.

Экономические отношения в нашей стране соответствуют интересам только такого человека, который постоянно обуреваем (один больше, другой меньше) психологией и идеологией «жрательного материализма». Человека с такой психологией и идеологией у нас старательно воспитывали свыше 70 лет, и это выдавалось за марксистское понимание социалистической действительности. В результате такой эволюции в нашей стране сформировался как массовое явление особый тип индивида – «индивид с интеллектом желудочно-кишечного типа», который, – особенно когда он выбивается в начальство, – совершенно невосприимчив к феноменам современной НТР и крайне нетерпим к людям творческого интеллекта. Поэтому-то нас и ожидает «утечка мозгов» и «бегство умов»: у нас есть (и с приходом рынка будут развёрнуты) отношения производства товаров, но нет и не намечается становления ОТНОШЕНИЙ РАЗВИТИЯ и реализации личности как творческого субъекта.

Поэтому-то у нас по 10-20 и более лет не внедряются изобретения. И не случайно, что именно в нашей литературе на эту тему написан ещё в 50-е годы (не потерявший актуальности до сих пор!) роман – «Не хлебом единым», в котором изображены все муки изобретателя в нашей стране. Именно у нас закупленное на валюту новейшее технологическое оборудование по многу лет лежит под дождём и снегом – не установленное по назначению.

Экономика не бывает абстрактной. Она всегда существует на определённой национально-психологической почве (= зависит от качества субъектов экономики, от исторического пути народа. Поэтому нельзя игнорировать это обстоятельство и пытаться формулировать суть ситуации в стране просто как «переход от административного управления к экономическим методам хозяйствования», как это, например, формулирует уважаемый академик А.Г. Аганбегян³¹. Дело в том, что «административное управление» также является экономическим по содержанию, совершается при посредстве меновой стоимости, денег, разделения труда, «личного материального интереса», преследует утилитарно-меркантильные цели и НЕ предполагает (как и «экономические методы» хозяйствования!) ни преобразования исторической типологии труда, ни становления отношений развития талантов – в качестве ведущего приоритета в целеполагании государства и общества! А в этом-то всё дело: мало того, что «основанный на стоимости обмен, или основанная на обмене стоимость» выступает «как граница производства», ибо при экономической системе мы имеем «ограничение производства потребительных стоимостей меновой стоимостью…»³², но здесь (в нашей стране) мы сталкиваемся ещё с таким субъектом экономики, который неадекватен нормам респектабельной экономики и вообще – респектабельного образа жизни. Всё это убедительно описано в двух статьях Л.С. Труса «Введение в лагерную экономику»³³, в которых лагерная экономика по всем параметрам так перекликается с нелагерной, что обнаруживается их тождество.

Причина, по которой экономика нашей страны испытывает кризис и уже много десятилетий не даёт желаемых результатов, объясняется не просто тем, что мы плохие экономы (хотя и это – правда и имеет своё влияние на конечные итоги!), но главное сосредоточено в том, что в нашем частном случае проявляются и ОБЩЕ ПРИЧИНЫ: то, что ЭКОНОМИКА ВООБЩЕ (и политическая экономия как наука XVIII века, когда она достигла апогея своего величия) в веке XX и XXI будет не единственным и не лучшим способом организации общественной и личной жизни!

Но экономически зашоренный взгляд на природу общества, на мотивы личного поведения, на причины прогресса не даёт нам возможности понять ВСЕЙ сложности действительного фундамента социума. А в этом фундаменте – разнообразные материальные отношения: и семейно-родовые, и меркантильно-экономические, и социально- культурные.

Мы же, по инерции, идущей от примитивизма и вульгаризации в толковании философии истории, закрепили в своём понимании фундаментальных (так называемых «базисных») основ общества экономизм – сводим ВСЁ к экономике и не находим в себе сил и способностей критически отнестись к экономическому началу как к исторически меняющему свой «потенциал эффективности». У Западной Европы иной, преимущественно экономический, путь эволюции. Ведь это же не случайно, что в XVII и XVIII веках мы находим там целую плеяду крупнейших экономистов. В Западной Европе, начиная с Монкретьена (его «Трактат политической экономии» издан был в 1615 г.) можно назвать такие имена как Ф. Кенэ, Д. Ло, А. Смит, Д. Рикардо, А.Тюрго, Ж. Сей, Ж. Кольбер, П. Буагильбер, У. Петти, американец Б. Франклин, который за 50 лет до Адама Смита в одной из своих статей сформулировал основные положения трудовой теории стоимости, приписываемой обычно знаменитому шотландскому классику из Глазго.

У нас же в XVIII веке был один Иван Посошков с его «Книгой о скудости и богатстве». Поистине – скудно!

В силу этих обстоятельств сама эволюция Западной Европы была, так сказать, экономикотропной, (от слова «тропизм»), т.е. – подчинённой такому ростовому движению, которое вызвано преимущественно односторонним действием «экономического раздражителя» и меркантильного (т.е. – денежного) интереса. За прошедшие 400 лет это сформировало тип субъекта общественной жизни, ориентированного на предпринимательство и инициативу. У нас же в последние 70 лет индивид ориентировался главным образом на потребительство, которое ему внушалось даже через «основной экономический закон социализма». Даже в формулировке «конечной цели» всего социального прогресса значились все те же потребности: «от каждого по способности – каждому по потребности». Это значит, что в нашем обществе отсутствовало понимание беспрецедентности и новизны будущего социума: людей не готовили ни к новаторству, ни к творческому пафосу жизни как к преобладающим тенденциям их личностного облика. И если сейчас будет введена «рыночная экономика» (вдумайтесь в эту формулу: «ввести» рынок!), то найти людей с тягой к предпринимательству (не говоря уже о современной компетентности в области современного предпринимательства, ставшего международным и необыкновенно гибким) будет очень трудно. «Критической массы» таких людей просто нет, а без этого нельзя двинуть этот процесс. И получится нечто жалкое и нелепое. Не можем же мы признать предпринимателями торгашей из Закавказья, которые торгуют у нас виноградом, яблоками, и кинзой? Трудность эта обусловлена исторически: не та эволюция социума, не та «анатомия души» человека, не та ориентация духа личности, не тот пафос (т.е. – воодушевление) культуры.

Ко всему этому надо добавить, что конец XX века и вступление в век XXI неизбежно будет характеризоваться «сдвигом доминанты» в системе материальных жизненных отношений и интересов: ценность творческого потенциала личности получит преобладание над стоимостью товара рабочей силы, ценность творчески обработанной информации будет пользоваться явным преимуществом над стоимостью суммы денег, в которую оценивается первоначальная информация. Деятельность творческого типа получит явное преимущество над собственностью на вещественные условия производства. Вообще – отношения развития таланта, личности и труда (в котором информационная и творческая составляющие получат всё большую роль и «долю») – будут явно иметь преимущество над отношениями производства товаров. И мы вновь поймём, – в контексте современной истории – «как государство богатеет и почему не нужно золота ему, когда простой талант имеет». У Пушкина – продукт.

Существующее производство ориентировано на «продукцию» (под которой подразумевается товарная продукция), в системе производства которой рабочая сила остаётся главным условием производства³⁴. Но так как рабочая сила исторически дегуманизирована и имеет стоимость, – т.е. – втиснута в колодки стоимости, – то становится возможным экономический процесс, в котором все факторы производства оцениваются по стоимости, хотя бы они и обладали способностью производить большую стоимость, чем они стоят. Наша политэкономия ошибочно считает рабочую силу главным условием производства в ЛЮБОМ обществе³⁵. Это – догматическая точка зрения. А теория экономики об этом молчит.

В XVII и XVIII веке рабочая сила выступала как ремесленная, мануфактурная и машинная рабочая сила, как часть частичной машины, которую можно (допустимо) было приравнивать к стоимости жизненных средств, необходимых для её воспроизводства. Сегодня – конец XX века, и возникновение интеллектуальных технологий (искусственного интеллекта) и процесса компьютеризации товарного производства и традиционных технологий – изменило процесс воспроизводства рабочей силы посредством внедрения в это воспроизводство деятельности по развитию самого индивида, прежде всего – его интеллекта и его творческих функций. Вследствие этого рабочая сила фактически перестаёт быть «рабочей силой», которой она остаётся, пока она равна сумме жизненных средств, пребывая в качестве «машинного феномена», встроенного в систему механических машин.

XX век уже в значительной степени развил творческий и образовательный ресурс рабочей силы за счёт того, что химические и физические технологии невольно сопровождались внесением значительно большего количества элементов образования в сознание рабочих масс и вообще – за счёт общего подъёма технологический культуры. Но коренное изменение процесса воспроизводства рабочей силы будет достигнуто только тогда, когда компьютеризация станет массовой (в США, по прогнозам, к 2000 году 70% семей будут иметь персональный компьютер, сейчас же его имеют только 20%) и когда искусственный интеллект будет непосредственно использован для развития самого индивида (его творческой, исследовательской, новаторской деятельности) тогда как сейчас ЭВМ используется преимущественно для обеспечения утилитарной, т.е. – экономической деятельности. Формирование творческого индивида и самого труда творческого типа должно стать предпосылкой производства «продукции» в её традиционных товарных формах. С осознанием этого мы придём к выводу, что экономика в перспективе есть «зависимая переменная», тогда как сейчас безоговорочно господствует экономический детерминизм. Но главное (при осмыслении этой тенденции) выражается в том, что развитие человеческой личности освобождается от диктата меновой стоимости, и человек не должен рассматриваться и развиваться как стеснённая экономическими условиями особь.

Экономическая зашоренность нашего мышления не позволяет нам понять, что экономическая реформа в нашем, исторически своеобразном, обществе не даст нам того избавления, которого всем хотелось бы, и что для этого экономические отношения, как отношения производства товаров, недостаточны и их необходимо органически дополнить отношениями развития способностей и талантов, т.е. стоимостные отношения – дополнить ценностными отношениями. Такая постановка вопроса никому не приходит в голову по той причине, что люди за тысячелетия экономической организации своей жизни настолько привыкли к ней, что считают её вечной, естествен­ной, единственно возможной и само собой разумеющейся. Но порочность этой системы ныне обнаруживается в том, что она, являясь «репродуктивно-круговой», подчиняет личность стоимости, деятельность – собственности и не способна обеспечить ТОГО РАЗВИТИЯ, которое ныне необходимо нашей стране, оказавшейся в системе координат иного социального времени, чем преуспевающие страны Запада. Если мы сегодня перейдём на устои рыночной экономики, то всё равно останемся в системе координат прошлого социального времени и будем «повторять зады» экономики XVIII-XIX века в условиях конца XX века.

Хороши же мы были бы как реформаторы, если бы проигнорировали категорию социального времени – тот факт, что материально-производственный процесс существования нашей страны в последние хотя бы 70 лет и соответствующая духовная эволюция – были наполнены другим содержанием, чем практический и духовный опыт народов Запада.

Запросто ввести у нас рыночную экономику, да ещё так, чтобы была гармония с Западом, с его стереотипами, ценностями, образом жизни, – не удастся. Поэтому нам позарез нужны механизмы социально-культурного РАЗВИТИЯ в дополнение к тем заботам о сытости, в плане которых работают наши уважаемые экономисты.

И ещё надо помнить, что Маркс не был глуп, как бы сегодня не истолковывали его теоретическое наследие. А это значит, что, занимаясь экономикой, нельзя забывать его предупреждение о том, что «не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег предполагать контроль объединённых индивидов над их совокупным производством»³⁶…

Экономика-то вообще небезгрешна: она у нас порождает теневую экономику, мафию (см. в ЛГ от 12 сентября 1990 года публикацию «Спрут», на стр. 12), преступность, которая имеет тенденцию к росту, проституцию, подрывает эффективность борьбы с преступностью через феномен коррупции… А мы собираемся на основе меновой стоимости и денег реформировать наши люмпенизированные структуры…

Ясно, что без развития ценностных отношений нам не обойтись! И ещё: о национализме и об отделении республик от Союза. Существует надежда и при том – благая, что рынок как экономический механизм, в основе которого лежит суверенитет и собственность, будет работать на объединение рес­публик в Союз.

Благими надеждами, как говорится, вымощена дорога…

Собственность как базисная категория всегда дезинтеграционна. И когда республики обзаводятся своими парламентами, правительствами, президентами, своими судами и другими правоохранительными органами, то дезинтеграция от этого только будет усиливаться, так как местный собственнический интерес неизбежно заявит о себе, и не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег строить союзную интеграцию республик, в которых разделение труда и частная собственность есть тождественные выражения…³⁷

В начале статьи говорилось о «биноме», «собственность – деятельность» и о том, что в ходе перестройки акцент надо делать на проблеме исторической эволюции деятельности – на развитии новой исторической типологии труда как субстанции нового социума. Деятельность по природе своей интегративна, она объединяет и объединит. И если мы поймём, что в нашей стране и в современных исторических условиях нам в генеральном плане необходимо ассоциирование труда, то тогда только мы поймём ситуацию в стране адекватно и фундаментально: найдём путь в будущее.

Труд не может быть ассоциирован (= объединён) если технологии остаются по своему функциональному содержанию – частичными. А механико-физико-химические технологии – частичны как раз с точки зрения их функциональной эффективности: они лишь частично трансформируют вещество и энергию. Соответственно этому формируется и человек.

Ассоциирование труда предполагает ассоциирование технологии: введение в систему технологий, основанных на законах механики, физики, химии, технологий органических – основанных на законах биологии (физиологии растений, биохимии, биофизики, генной инженерии, искусственного фотосинтеза и т.д.), на законах наук, изучающих социальную форму движения материи, на законах наук, изучающих информационные процессы и – моделирования искусственного интеллекта.

Всё это в совокупности и есть предпосылки к объединению труда, а следовательно, и к осуществлению подлинной перестройки.

Главное заключается в том, чтобы понять перестройку в духе новых (адекватных социализму!) гносеологических установок: исходить надо не из экономики (т.е. – из феноменов накопленного, прошлого труда), а из труда нового живого, развивающегося и развиваемого – из новой КУЛЬТУРЫ ТРУДА.

ФИЛОСОФИЯ Г. ГЕГЕЛЯ И Л. ФЕЙЕРБАХА.

План.

I. Вступление. Немецкий идеализм в первой половине XIX века.

II. Основная часть. Философия Г. Гегеля и Л. Фейербаха.

1. Объективно-идеалистический характер философии Гегеля.

2. Противоречие между методом и системой в философии Гегеля.

3. Антропологический материализм Л. Фейербаха.

III. Заключение. Значение философских трудов Гегеля и Фейербаха.

Немецкий идеализм в первой половине XIX века.

Отказ от традиций метафизики, который произошел в XVIII веке, разрушил основу единства всей системы знания. В результате произошло никогда прежде с такой определенностью не проводившееся разделение бытия на мир природы и мир человека. Это разделение последовательно осуществил Кант, основоположник немецкого идеализма. Видным представителем немецкого идеализма был Гегель (1770-1831). Отправляясь от философии Канта, он в то же время подверг пересмотру его понятие трансцендентального субъекта, предложив рассматривать в качестве такового историю человечества в целом. Гегель создал на объективно-идеалистической основе систематическую теорию диалектики. Последователем Гегеля первоначально был Фейербах (1804-1872), но затем 1839 году подверг критике гегелевский идеализм, показав его связь с религией. Фейербах выдвинул в центр своей философии человека, трактуемого как биологическое существо, абстрактный индивид.

Объективно-идеалистический характер философии Гегеля.

В основе диалектики Гегеля лежит идеалистическое представление о том, что источник всякого развития — как природы, так и общества, и человеческого мышления — заключен в саморазвитии понятия, а значит имеет логическую, духовную природу. Согласно Гегелю, ”только в понятии истина обладает стихией своего существования”¹, и поэтому диалектика понятий определяет собой диалектику вещей — процессов в природе и обществе. Диалектика вещей, по Гегелю, есть, отраженная, ”отчужденная”, ”овнешненная” форма подлинной диалектики, присущей ”только жизни понятия”, или, иначе говоря, жизни бога, как он существует сам по себе, как бы в его мышлении. Сам бог мыслится Гегелем не как личный бог христианской религии, а как безличный процесс самодвижения понятия, с неуклонной необходимостью развивающего свои определения в диалектическом процессе — через развертывание исходного противоречия и его последующее преодоление.

Своеобразным введением в гегелевскую систему является ”Феноменология духа” (1807), одна из наиболее сложных и наиболее содержательных работ немецкого философа. В ней он ставит задачу преодоления точки зрения индивидуального сознания, для которого, по его утверждению, только и существует противоположность субъекта и объекта. Снять эту противоположность можно лишь путем поступательного развития сознания, в ходе которого индивидуальное сознание проходит весь тот путь, все те этапы, которые прошло человечество на протяжении своей истории. При этом Гегель дает философскую интерпретацию всего того богатства исторического знания каким обладал сам. Тем самым Гегель предлагает как бы лестницу, поднимаясь по которой каждый отдельный человек приобщается к духовному опыту, накопленному человечеством, приобщается к всемирной культуре и поднимается с точки зрения обыденного сознания до точки зрения философской. На вершине этой лестницы любой индивид в состоянии, по мнению Гегеля, посмотреть на мир и на себя с точки зрения завершившейся мировой истории, ”мирового духа”, для которого больше нет противоположности субъекта и объекта, ”сознания” и ”предмета”, а есть абсолютное тождество, тождество мышления и бытия.

Достигнув абсолютного тождества, философия покидает точку зрения обыденного сознания и только теперь попадает в свою подлинную стихию — стихию чистого мышления, где, по Гегелю, все определения мысли развертываются из нее самой. Это — сфера логики, где протекает ничем субъективно не замутненная жизнь понятия.

Противоречие между методом и системой в философии Гегеля.

Всякое развитие протекает, согласно Гегелю, по определенной схеме: утверждение, или полагание (тезис), отрицание этого утверждения (антитезис) и, наконец, отрицание отрицания, снятие противоположностей (синтез). В синтезе как бы примеряются между собой тезис и антитезис, из которых возникает новое качественное состояние. Однако не следует думать, что в этом третьем моменте полностью уничтожены два первых. Гегелевское снятие означает в такой же мере преодоление, в которой и сохранение тезиса и антитезиса, но сохранение в некотором высшем, гармонизирующем единстве. Каждое понятие, а стало быть, и каждое явление в природе, обществе и духовной жизни человека проходит, по Гегелю, такой тройственный цикл развития — утверждение, отрицания и отрицания отрицания, или нового утверждения, достигнув которого весь процесс воспроизводится вновь, но на более высоком уровне; и так до тех пор, пока не будет получен высший синтез. В качестве примера диалектического цикла Гегель приводил почку растения: ”Почка исчезает, когда распускается цветок, и можно было бы сказать, что она опровергается цветком; точно так же при появлении плода цветок признается ложным наличным бытием растения, а в качестве его истины вместо цветка выступает плод. Эти формы не только различаются между собой, но и вытесняют друг друга как несовместимые. Однако их текучая природа делает их в то же время моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но один так же необходим, как и другой; и только эта одинаковая необходимость и составляет жизнь целого”².

В ”Науке логики” (1812-16) Гегель ставил своей задачей показать самодвижение понятия. Он говорил, что надо занять такую позицию по отношению к понятию, когда субъект полностью устраняется, не вмешивается в движение понятий, его задача — только наблюдать за понятием, предоставив ему самостоятельно осуществлять свою жизнь. При этом наблюдатель-философ замечает, что у каждого понятия есть своя односторонность, в силу которой оно оказывается конечным и в качестве такового с необходимостью уничтожает себя, переходя в свою противоположность. При этом существенно иметь в виду, что каждое из понятий оказывается односторонним именно в том отношении, в каком и обнаруживается его сущность; точнее, его сущность и есть эта самая односторонность. Отсюда ясно, что у каждого понятия — своя односторонность, вполне конкретная; именно поэтому каждое понятие переходит не во все другие понятия, а в свое другое. Это последнее опять-таки обнаруживает свою конечность, а потому переходит в свою противоположность, и так до тех пор, пока не будет достигнут высший синтез, не будет обретена ”абсолютная и полная истина, мыслящая самое себя идея”³.

Весь путь самодвижения понятия осуществляется диалектическим путем. Заключенная в каждом понятии ”отрицательность”, которая как раз и составляет его ограниченность, односторонность, оказывается пружиной саморазвития этого понятия. Пока понятие не достигнет высшего пункта — абсолютной идеи, до тех пор каждая из ступеней его развития дает только относительную, не полную истину.

Диалектический метод Гегеля вступает в противоречие с требованием системы, которая обязательно должна быть завершена, а это значит, что абсолютная истина должна быть в конце концов достигнута. Гегель рассматривал свою систему как философию, венчающую собой развитие всего человечества, в которой достигнута абсолютная истина.

Антропологический материализм Л. Фейербаха.

В середине XIX века с острой критикой идеализма выступил немецкий философ Людвиг Фейербах. С точки зрения Фейербаха, идеализм есть не что иное, как рационализированная религия, а философия и религия по самому их существу, считал Фейербах, противоположны друг другу. В основе религии лежит вера в догматы, тогда как в основе философии — знание, стремление раскрыть действительную природу вещей. Поэтому первейшую задачу философии Фейербах видел в критике религии, в разоблачении тех иллюзий, которые составляют сущность религиозного сознания. Религия и близкая к ней по духу идеалистическая философия возникают, по мнению Фейербаха, из отчуждения человеческой сущности, посредством приписывания богу тех атрибутов, которые в действительности принадлежат самому человеку.

Согласно Фейербаху, для освобождения от религиозных заблуждений необходимо понять, что человек — не творение бога, а часть — и притом наиболее совершенная — вечной природы. Он писал: ”Мое учение или воззрение может быть поэтому выражено в двух словах: природа и человек. С моей точки зрения, существо, предшествующие человеку, существо, являющиеся причиной или основой человека, которому он обязан своим происхождением и существованием, есть и называется не бог — мистическое, неопределенное, многозначащие слово, а природа — слово и существо ясное, чувственное, недвусмысленное. Существо же, в котором природа делается личным, сознательным, разумным существом, есть и называется у меня — человек”⁴. Ф. Энгельс писал о сочинении Фейербаха ”Сущность христианства”: ”Природа всегда существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего, и высшие существа, созданные нашей религиозной фантазией, это — лишь фантастические отражения нашей собственной сущности”⁵.

Материализм Фейербаха существенно отличается от материализма XVIII века, поскольку, в отличие от последнего, не сводит всякую реальность к механическому движению и рассматривает природу не как механизм, а скорее как организм. Он характеризуется как антропологический, так как в центре внимания Фейербаха — не отвлеченное понятие материи, как у большинства французских материалистов, а человек как психофизическое единство, единство души и тела. Исходя из такого понимания человека, Фейербах отвергает его идеалистическую трактовку, при которой человек рассматривается прежде всего как духовное существо. Согласно Фейербаху, тело в его целостности как раз и составляет сущность человеческого ”Я”. Духовное начало в человеке не может быть отделено от телесного, дух и тело — две стороны той реальности, которая называется организмом. Человеческая природа, таким образом, толкуется Фейербахом преимущественно биологически, и отдельный индивид для него — не исторически-духовное образование, как у Гегеля, а звено в развитии человеческого рода.

Критикуя идеалистическую трактовку познания и будучи недоволен абстрактным мышлением, Фейербах апеллирует к чувственному созерцанию. Полагая, что ощущение составляет единственный источник нашего познания. Только то, что дано нам через органы чувств — зрение, слух, осязание, обоняние, — обладает, по Фейербаху, подлинной реальностью. С помощью органов чувств мы познаем как физические объекты, так и психические состояния других людей. Фейербах не признавал никакой сверхчувственной реальности и отвергал возможность чисто отвлеченного познания с помощью разума, считая последнее изобретением идеалистической спекуляции.

Антропологический принцип Фейербаха в теории познания выражается в том, что он по-новому интерпретирует само понятие ”объект”. По Фейербаху, понятие объекта первоначально формируется в опыте человеческого общения, и поэтому первый объект для всякого человека — это другой человек, ”Ты”. Именно любовь к другому человеку есть путь к признанию его объективного существования, а тем самым к признанию существования вообще внешних вещей.

Из внутренней связи людей, основанной на чувстве любви, возникает альтруистическая мораль, которая, по убеждению Фейербаха, должна встать на место иллюзорной связи с богом. Любовь к богу, согласно немецкому философу, есть лишь отчужденная, ложная форма подлинной любви — любви к другим людям.

Значение философских трудов Гегеля и Фейербаха.

Гегелевский диалектический метод носил революционный характер, тогда как система Гегеля, предполагающая достижение абсолютной истины, оказалась консервативной.

Антропологический материализм Фейербаха возник как реакция на идеализм, и прежде всего на учение Гегеля, в котором господство всеобщего над единичным было доведено до предельной степени. До такой степени, что отдельная человеческая личность оказалась исчезающе-ничтожным моментом, который надлежало полностью преодолеть, чтобы встать на всемирно-историческую точку зрения ”абсолютного духа”. Фейербах встал на защиту именно природно-биологического начала в человеке, от которого в большой мере абстрагировался немецкий идеализм после Канта.

Список использованной литературы:

1. Мир философии. Ч.1,2.-М.: Политиздат, 1991.

2. Введение в философию: Учебник для вузов. Ч.1 /Под общ. ред. И.Т.Фролова.-М.: Политиздат, 1989.

3. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии. С прил.: К. Маркс. Тезисы о Фейербахе.-М.: Политиздат, 1985.

4. Советский энциклопедический словарь/ Гл. ред. А. М. Прохоров. — 4-е изд. — М.: Сов. энциклопедия, 1986.