Месяц: Февраль 2020

Общественные науки и современность, 1995, № 4, стр. 95-104.

http://ecsocman.edu.ru/db/msg/162354.html

В течение многих десятилетий – с начала 20-х и до конца 80-х годов – на всем пространстве бывшего СССР (а по окончании второй мировой войны и в странах так называемого социалистического лагеря) изучение и преподавание философии вращалось вокруг проблемы, которую принято было называть «основной вопрос философии». Всю историю философии надлежало рассматривать как историю противоборства двух направлений – материализма и идеализма. Характеристика любой философской школы и взглядов какого-либо мыслителя начиналась с ответа на вопрос, к какому из двух названных направлений относится данная школа или философ имярек.

С тех пор ситуация в обществознании радикально изменилась и продолжает меняться, однако вопрос о соотношении материального и духовного начал (его наиболее резкая формулировка: что первично – материя или сознание?) по-прежнему нередко именуется основным. Сошлюсь хотя бы на известный вузовский учебник, где этому вопросу посвящен специальный параграф¹.

Хорош или плох этот принцип жесткой дихотомической классификации? Оценивая сегодня наше «философское вче6ра», многие склонны усматривать внем не одни только негативные черты. Это относится и к так называемому основному вопросу философии, который способен порождать весьма неоднозначные реминисценции. Нельзя не признать, что он был достаточно удобным отправным пунктом для усвоения огромного и весьма разнообразного историко-философского материала, для его упорядочения в научно-исследовательской и особенно педагогической практике. Дихотомия «материализм-идеализм» представлялась надежным компасом для курсирования в безбрежном море философских учений. Универсальность применяемого критерия вроде бы убедительно подтверждалась многочисленными примерами, а редкие исключения, казалось, лишь укрепляли общее правило. Конфронтация материализма и идеализма легко усматривалась и в противостоянии «линий Демокрита и Платона», и в современной философской жизни, где мощной составляющей материалистического направления считалась сама марксистская философия.

Ясно, что сегодняшняя деидеологизация обществознания не может обойти стороной и проблему, которую принято было называть основным вопросом философии. Но каковы должны быть эти диктуемые временем перемены? Заслуживает ли основной вопрос философии полного отвержения или его применение нуждается лишь в определенных коррективах?

Отвечая, следует начать с самого начала.

Начало.

Ретроспективно оценивая возникновение и развитие марксистской философии, трудно отделаться от впечатления: выделение одного из множества философских вопросов и его маркирование термином «основной» не лишено элементов случайности.

В самом деле, припомним, что само выражение «основной вопрос философии» впервые было введено в употребление лишь в 1886 году в работе Ф. Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». Вслед за журнальной публикацией, спустя два года, вышло в свет отдельное издание (с приложением «Тезисов о Фейербахе» К. Маркса). Именно тогда Энгельс и выдвинул несколько положений, которым досталась удивительная судьба и фантастическая цитируемость (преимущественно на русском языке). «Великий основной вопрос всей, в особенности новейшей, философии, — говорилось в работе Энгельса, — есть вопрос об отношении мышления к бытию». И далее: «Философы разделились на два больших лагеря сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, в конечном счете так или иначе признавали сотворение мира… составили идеалистический лагерь. Те же, которые основным началом считали природу, примкнули к различным школам материализма»².

Итак, 1886 год. Три года назад умер Маркс. Энгельсу уже 65 лет, и он занят по преимуществу приведением в порядок и подготовкой к печати экономических рукописей покойного друга и соратника. Марксизм как политическое течение и как социальная доктрина, включающая определенное философское содержание, существует уже четыре десятилетия; к середине 80-х годов он достиг своей зрелости. Не странно ли, что за всё это время ни Маркс, ни сам Энгельс ни разу не назвали какой-либо из философских вопросов основным. Ничего похожего не обнаруживается и в работах Энгельса, опубликованных после 1886 года. Невольно хочется спросить: а если бы Энгельс не написал работу «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»?..

Припомним далее, что появление этой работы было вызвано определенной частной причиной: она была написана в ответ на книгу датского философа К. Штарке, посвященную жизни и творчеству Фейербаха. А если бы Штарке почему-то не написал этой книги?

Принято считать, что история не знает сослагательного наклонения: как было, так и было. Однако элементарный здравый смысл почти всегда подвергается искушению разнообразными «если бы». Заслуживает ли этот здравый смысл порицания, не превращает ли категорический отказ от подобных «если бы» любое событие в фатально предопределенное? С достаточной вероятностью можно предположить, что если бы Штарке не издал своего сочинения и Энгельс не ответил бы ему, то словосочетание «основной вопрос философии» не стало бы одним из центров философской жизни на огромном интеллектуальном пространстве.

Во избежание недоразумений замечу, что тема соотношения материи и духа, а стало быть, и конфронтации материализма и идеализма, разумеется, была в работах Маркса и Энгельса одной из существенных. Пройдя этап увлечения гегелевской диалектикой, а затем период фейербахианства, свое собственное мировоззрение они однозначно характеризовали как материалистическое. Есть и ещё один аспект проблемы, заслуживающий особого упоминания.

По словам Энгельса, в марксизме материалистическое мировоззрение было впервые «последовательно проведено» во всех областях знания³. Речь идет прежде всего о той части марксистской философии, которая была названа материалистическим пониманием истории, а позднее – историческим материализмом. Современные представления о социальной философии заставляют отнестись к этому словосочетанию с изрядной долей скептицизма, поскольку слово «материализм» в нём слабо связано с понятием материи в собственном смысле. Невольно думается, что здесь перед нами всего лишь аналогия между понятием материи и так называемой материальной жизни общества. Термин «исторический материализм» есть нечто вроде метафоры по отношению к материализму как философскому направлению. В самом деле, весь набор краеугольных понятий, на которых покоится эта концепция («способ производства», «экономический базис», «производительные силы» и т.д.), соответствует тому направлению, которое нынче определяется как экономический детерминизм (или даже технологический детерминизм)⁴. Отдавая должное марксизму в развитии этого направления, исследователи, однако, не усматривают его прямой связи с той философией, которая исходит из первичности материального начала. С этой точки зрения квалификация всей домарксистской историософии как идеалистической (даже в «исполнении» таких незаурядных исследователей, как Г. Плеханов⁵) сегодня представляется наивной.

Увы, то действительно новое, что марксистская историософия сумела дать в русле экономического детерминизма, связано с утопическими представлениями о формационном характере социального процесса, якобы завершающегося коммунизмом, этим последним звеном «предыстории» и одновременно началом истории подлинной. Гегелевский панлогизм, спроецированный на социальную «материю» (без кавычек в данном контексте это слово не может быть использовано), привёл Маркса к выводу, что «экспроприация экспроприаторов» есть лишь частное выражение отрицания отрицания – одного из всеобщих законов движения материи (без кавычек). Недвусмысленным замечанием на эту тему, как известно, заканчивается первый том «Капитала»⁶.

Основоположники склонны были к явно завышенным оценкам своего вклада в социальную философию. Может быть Г. Уэллс и перегнул слегка палку в своём ядовитом замечании о бороде Маркса, которую «патриархально возносят над миром»⁷, однако нужно признать, что многие характеристики марксистской философии в авторском исполнении не отличаются особой скромностью, как, например, следующее высказывание Энгельса: «Маркс и я были едва ли не единственными людьми, которые спасли из немецкой идеалистической философии сознательную диалектику и перевели её в материалистическое понимание природы и истории⁸.

Из сказанного видно, что сознательное отстаивание позиций материализма в марксистской философии, как и её негативное отношение к философскому идеализму, бесспорны.

Разумеется, говоря об основном вопросе философии, Энгельс не мог предвидеть тех удивительных последствий, к которым привела жесткая дихотомия материализм-идеализм всего через каких-нибудь тридцать с небольшим лет, когда марксистская философия была возведена в ранг государственной.

Начало, однако же, положено.

Продолжение.

Продолжение последовало ещё до октябрьского переворота, когда В. Ленин с присущей ему решительностью экстраполировал сугубо политическое понятие партийности на всю духовную жизнь общества и, в частности, на философию. Это было уже иное, качественно новое осмысление основного вопроса философии – его слияние с печально знаменитым впоследствии принципом партийности.

По-видимому, семантический сдвиг термина «партийность» в сознании самого Ленина происходил постепенно, по мере его всё большей увлеченности политической борьбой. Во всяком случае, в статье «Партийная организация и партийная литература» (1905) слово «партийность» ещё употребляется им в естественном для русского языка значении партийной принадлежности литератора. Речь идет всего лишь о «партийной литературе и её подчинении партийному контролю»⁹. Под партийной литературой при этом понимались научные или публицистические произведения членов партии. Принцип партийности в таком понимании означал всего-навсего, что вступивший в политическую партию литератор должен либо подчиняться установленной дисциплине, либо выйти из партии. Но эта элементарная мысль спустя каких-нибудь три-четыре года трансформируется в зловещую формулу с неопределенно широким диапазоном применения: в «великом произведении творческого марксизма» (как долгие годы официально именовалась книга «Материализм и эмпириокритицизм») уже утверждалось, что «новейшая философия так же партийна, как и две тысячи лет тому назад»¹⁰.

Крайняя нетерпимость к инакомыслию, безапелляционность, выходящий за границы приличий тон полемики, и прежде всего примитивная «классовая» квалификация идеализма (или псевдоидеализма) XIX-XX веков как «буржуазной философии» – всё это не оставляло сомнений в том, каким будет дальнейшее применение принципа партийности в случае благоприятного для большевиков политического развития событий. И вряд ли слишком гиперболична оценка, которую дал «Материализму и эмпириокритицизму» Н. Валентинов: «От этой книги идет уже прямая, хорошо выглаженная бульдозерами дорога к государственной философии, опирающейся на ГПУ-НКВД-МГБ»¹¹.

Патологическая ненависть Ленина к идеализму (как и к религии) хорошо известна; достаточно красноречивы слова «сволочь идеалистическая» (в адрес Гегеля)¹², начертанные вождём на полях своего конспекта гегелевской «Логики» всего за несколько лет до октябрьского переворота. После прихода большевиков к власти судьба «идеалистической партии» в России не вызывала сомнений.

Одним из первых результатов применения принципа партийности в послеоктябрьский период, как известно, стала массовая высылка деятелей культуры в 1922 году. Это событие многократно описано и проанализировано. Отмечалось, что, выслав из страны, стоявшей тогда на перепутье, лучших представителей её интеллигенции, большевизм нанёс урон отечественной культуре. Это так, но о философии нужно сказать особо. Будучи одной из наиболее свободных форм развития человеческого духа, она и пострадала едва ли не более всего. Недаром изгнание 1922 года часто маркируется знаком философии – выражение «пароход философов» стало своего рода символом этого трагического события (среди высланных было много философов, вскоре снискавших мировую славу, — Н. Бердяев, Н. Лосский, П. Сорокин и др.). Дело в том, что философия с её тягой к свободомыслию, с её потенциальным неприятием всякого антиплюрализма (в духе основного вопроса философии, а тем более принципа партийности) оказалось по отношению к большевизму одним из самых резистентных элементов русского общественного сознания. По самой своей сути она несовместима с внедрением единомыслия, задуманного в государственном масштабе.

Прекрасные слова записал в своем дневнике Э. Ионеско: «Думать не так, как другие, это значит просто думать. Другие, которые считают, будто они думают, обычно без всяких размышлений принимают все лозунги и призывы, вынесенные временем, или же становятся жертвой кипящих и всепожирающих страстей»¹³. Это замечание как нельзя лучше соответствует ситуации, сложившейся в послеоктябрьской России, и поведению тех, кто был изгнан. Они «просто думали», т.е. думали «не так как все», а точнее – не так, как всем приказано было думать. Их оппозиция большевистской диктатуре носила характер не политического, а нравственно-интеллектуального сопротивления. За редким исключением никто из них не участвовал в «контрреволюционной» деятельности, что со всей очевидностью подтверждается сохранившимися материалами. Так, например, фамилия Бердяева многократно упоминается в протоколах допросов ВЧК, однако инкриминировать ему какие-либо политические противоправные действия так и не удалось¹⁴. Фабрикация же дел о «шпионаже», «вредительстве» и т.п. тогда не получила ещё столь широкого распространения, как впоследствии.

Иногда задаются вопросом: в какой степени изгнание 1922 года было закономерным и в какой – случайным, связанным с самодеятельностью Ленина, Троцкого, Дзержинского? Вероятно, в той же степени, в какой случайным или необходимым для России стал процесс трансформации марксизма в ленинизм. Несколько десятилетий спустя Бердяев объяснял большевистскую примитивизацию марксизма его «русификацией и ориентализацией»¹⁵. Нельзя не признать, что в этом явлении определенную роль сыграли деревенская отсталость России и то, что принято называть её евразийством. И всё же я рискнул бы утверждать, что в самом марксизме были заложены возможности именно такого («ленинского») его прочтения. Это относится и к основному вопросу философии, который так быстро и успешно был трансформирован в пресловутый принцип партийности.

Как бы то ни было, на деле это привело к растянувшемуся на десятилетия процессу фактической дефилософизации России. То, что существовало под названием диалектического материализма, что преподавалось как марксистская (или марксистско-ленинская) философия, в конце концов было примитивизировано до уровня, несовместимого с понятием философии как таковой. Начало «философского возрождения» исследователи связывают с возвращением идей плюрализма и датируют шестидесятыми годами¹⁶. Но до «возрождения» основной вопрос философии и принцип партийности успели как следует «поработать».

Апогей.

Философия была втянута в политический водоворот так называемого социалистического строительства и вкупе с другими общественными науками подверглась жесточайшему идеологическому прессингу. Апогей этого процесса приходится на 30-50-е годы. Лишь в самом конце 50-х годов под влиянием общеполитической «оттепели» стали оттаивать и некоторые участки философского ледника.

В публикациях последнего времени, где в общем-то с достаточной полнотой и объективностью рисуется картина деградации отечественной философии в указанный период, нет-нет да и проскальзывают попытки усмотреть нечто рациональное во взглядах отдельных идеологических функционеров, например А. Деборина¹⁷. Однако достаточно беглого знакомства с материалами так называемых дискуссий 30-х годов, одним из самых активных участников которых был Деборин, чтобы убедиться в их псевдофилософском характере¹⁸. По мнению В. Вернадского (кстати сказать, выступавшего против избрания Деборина академиком), советская философия этого времени занималась по преимуществу тем, что выискивала «сознательные и бессознательные ошибки и ереси, уклонения от официально признанной государственной философии»¹⁹. Сочинения партийно-философских функционеров были пронизаны не только не скрываемым, но, напротив, культивируемым духом «классовой борьбы», причем главным объектом массированных атак был, разумеется, идеализм – реальный или (чаще) мнимый. Итак, основной вопрос философии не был забыт, он то и дело воспроизводился в разнообразных политических контекстах (о чём свидетельствует нелепейшее по смыслу словосочетание «меньшевиствующий идеализм»). Удивительно, но факт: Н. Бухарин, находясь в тюрьме и, быть может, почти уже не заблуждаясь относительно своей дальнейшей судьбы, пишет «Философские арабески», главным содержанием которых является всё та же критика идеализма²⁰. Публикацию отдельных глав этой работы журнал «Вопросы философии» снабдил вступительной статьей, автор которой, как мне представляется, слегка фантазирует, пытаясь усмотреть в ней некие глубокие подтексты (впрочем, и подтексты-то политические)²¹. Работа Бухарина не лишена определенных литературных достоинств, и уже одно это ставит её выше сотен безликих, безграмотных, косноязычных статей и брошюр периода так называемого социалистического строительства с их псевдофилософским содержанием. Но, внимательно перечитав опубликованные фрагменты, я не смог обнаружить в них каких-либо особых достоинств, имеющих отношение к философии. Надо ли добавлять, что «Арабески» писались тогда, когда были сочтены дни П. Флоренского и Г. Шпета, арестован и брошен в концлагерь А. Лосев, отлучены от науки и высшей школы сотни «буржуазных» ученых. Отчетливое «педалирование» идеи взаимосвязи между философией и политикой в «Арабесках», хотел того Бухарин или нет, фактически оправдывало практику преследования философского инакомыслия. (Здесь, вероятно, уместно заметить, что академик И. Павлов относился к Бухарину примерно так же, как Вернадский – к Деборину. Павлов достаточно хорошо знал философию; особенно ценил Р. Декарта и Г. Спенсера, считая их предтечами создания теории рефлекторной деятельности живого организма. Однако он был невысокого мнения о философии Маркса и его российских последователей. Согласно одному из мемуарных источников, Павлов голосовал против избрания Бухарина академиком²².)

Уже к началу 30-х годов уличение в идеализме рассматривалось как едва ли не равносильное обвинению в контрреволюционной деятельности со всеми вытекающими из этого «организационными» последствиями. Это было страшное обвинение, его боялись не только философы, но и все, кто занимался интеллектуальной деятельностью.

Вторая половина 30-х годов ознаменовалась появлением ещё одного «великого произведения творческого марксизма». В виде параграфа известного учебника по истории ВКП(б) публикуется работа И. Сталина «О диалектическом и историческом материализме», которая спустя некоторое время была названа «подлинной вершиной марксистско-ленинской философской мысли»²³. Не стоило бы ни комментировать эту оценку, ни даже упоминать саму работу, если бы она не представляла собой ещё одну наипримитивнейшую вариацию на тему двух дихотомий: «материализм-идеализм» и «диалектика-метафизика». Антиидеалистические заклинания становятся после этого почти ритуальными для каждой философской статьи, брошюры, монографии, для каждой лекции. В конце 40-х — начале 50-х годов под аккомпанемент этих заклинаний осуществляются и все философские агрессии на территориях иных наук (борьба с генетикой, кибернетикой и т.д.).

Что касается философии и особенно истории философии, то и здесь может быть зафиксирован любопытный сдвиг в сторону усиления принципа партийности (в ленинском понимании термина). По-видимому, на партийно-политическом Олимпе было сочтено, что правило жесткой дихотомической классификации не соблюдается с должной степенью строгости, и оно было введено в само определение предмета истории философии как науки. Это произошло в 1947 году на известной дискуссии по книге Г. Александрова «История западноевропейской философии»²⁴. Соответствующее определение – фактически на уровне идеологического постулата – было дано А. Ждановым, главным партийным идеологом того времени. Вот как об этом «выдающемся» событии говорится в одном из солидных историко-философских сочинений: «А.А. Жданов… дал определение предмета истории философии, согласно которому история философии есть история зарождения, возникновения и развития научно-материалистического мировоззрения и его законов, а поскольку содержанием истории философии является борьба материализма с идеализмом, постольку история философии есть история борьбы материализма с идеализмом»²⁵. В течение длительного времени ждановское определение в качестве преамбулы прилежно воспроизводилось во всех работах по истории философии, включая самые авторитетные академические издания²⁶. После этого любой философ всех времен и народов, по определению, как принято говорить в математике, должен был быть отнесен к материалистическому или идеалистическому направлению.

Эта, если можно так выразиться, дефиниционная обреченность истории философии на борьбу материализма против идеализма (м прогнозируемой неизбежной победой первого над вторым!) оказалась одним из самых стойких элементов отечественной философии, включая даже постперестроечный период. Ещё какой-нибудь десяток лет назад солидные монографии посвящались «великой конфронтации» материализма и идеализма²⁷. При этом основной вопрос философии не только характеризовался как великое открытие Энгельса, но и по-прежнему связывался с ленинским принципом партийности: «Маркс и Энгельс… установили существование буржуазной философии», а «разработанное ими философское учение они назвали философией пролетариата»… «Противопоставление партийности и научности, столь характерное для буржуазных исследователей, выражает основные особенности буржуазной деятельности, которая по природе своей ненаучна»… «Партийность философии – это её социальный пафос, конкретно-историческая направленность, которая определяет всё её содержание»²⁸.

Разумеется, события последнего десятилетия не могли не повлиять на общий подход к противопоставлению материализма и идеализма в истории философии. Сразу и полностью отказаться от принципа партийности было не так-то легко, но с некоторых пор ссылки на него стали сопровождаться оговорками разного рода. Так, в уже упоминавшемся вузовском учебнике говорится: «Фронтальное противостояние направлений (материализм-идеализм, диалектика-метафизика) и социальную ориентированность философских взглядов В. Ленин называл партийностью философии. Это не надо понимать упрощенно – как непременную принадлежность философа к той или иной партии или ориентацию на определенные социальные силы общества. Социальная обусловленность концепций носит сложный опосредованный характер»²⁹. По-видимому, это было одной из последних апелляций к принципу партийности, одним из последних его «обозначений» в более или менее позитивном контексте.

Возвращаясь к истокам этого идеологического атавизма, следует констатировать, что главным его стимулятором был провозглашенный в марксизме инструментальный подход к философии, гипертрофированный в ленинизме. Согласно этому подходу, философия должна была принять непосредственное участие в «изменении мира». Марксистская философия была якобы призвана разделить с пролетариатом его «великую историческую миссию» – миссию «могильщика буржуазии». Россия стала одним из главных полигонов испытания этого губительного тезиса.

Лишь политическим затмением, характерным для определенного периода нашей истории, можно объяснить, почему философия, одна из высших форм проявления человеческого духа, была объявлена партийной, в каком бы смысле это слово ни употреблялось. Похоже, лишь в самые последние годы наконец-то осознали, что негоже унижать философию словом, торопливо, в угоду злобе дня заимствованным из политического лексикона. Словом, которое не принесло отечественной культуре ничего, кроме позора.

Отказ от принципа партийности в решении проблемы соотношения материального и духовного должен рассматриваться как первое из действий, направленных на отделение плевел от пшеницы.

Первое, но не единственное.

Еще в начале 1990-х гг. А. Немзер, один из самых проницательных современных представителей профессии, почти провидчески ощутил: золотая пора отечественной критики, «прекрасная эпоха» ее перестроечного успеха находится на излете. Несмотря на кажущуюся активность участников литературного процесса, разговор о ключевых проблемах самой словесности, диалог с установкой на понимание собеседника, на совместные поиски истины, на коллективное строительство культуры и постижение истории все чаще подменялся демонстрацией собственной индивидуальности, конструированием личного имиджа, своей литературной роли. «…Не хватает воздуху. Не хватает неожиданности. Не хватает общей свободы, невозможной вне общей культуры. Не хватает полутонов и оттенков, доверия к словесности, духа совместной работы. <…> На критику ложится печать общей интеллектуальной и духовной усталости – нет новых идей, нет подлинного азарта, нет бескомпромиссности», – с тревогой, как позже оказалось, во многом обоснованной, писал А. Немзер [1, с. 247]. А в 1994 году он уже уверенно констатировал: «…Мы никому не нужны, вымирающие журналы цепляются за нас по инерции, критиком быть смешно и стыдно» [2, с. 112]. Позже один из современных литераторов даже поспешил объявить, что «1997 год останется в истории русской критики концом русской критики» [3, с. 262].

Список изданий, сумевших в это время сохранить достаточно качественный уровень критических публикаций, исчерпывался «Новым миром», «Знаменем», «Вопросами литературы». «В «Юности», в «Нашем современнике» критики вовсе нет, в «Октябре», в «Дружбе народов» она смотрится как желанный, но все-таки случайный гость. И даже высокочтимая мною «Звезда», кажется, расхотела быть журналом современной литературы, заняв – прежде всего набором роскошных историко-литературных публикаций – экологическую нишу между позавчерашним «Нашим наследием» и нынешним «НЛО». <…> Вот и возникает ощущение бытовой духоты и тесноты, когда П. Басинскому и А. Немзеру, А. Немзеру и В. Курицыну некуда… разойтись и они попросту обречены толкаться локтями не в одной литературе, а на одних и тех же площадках», – так пессимистично обрисовал ситуацию, сложившуюся к середине 1990-х годов С. И. Чупринин (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 15). К тому же ему как редактору журнала представлялось, что в профессии стала ощущаться острая нехватка критиков высокого уровня: мало кто хочет и умеет работать в аналитических жанрах критической статьи, полноценной рецензии, аргументированного литературно-критического комментария. Другими словами, критикам, имеющим различные эстетические предпочтения (то же самое относится и к читателям), необходимы дифференцированные по своим художественным программам издания, а «толстые» журналы в этот период, как мы уже писали выше, либо отказывались от литературной аналитики вообще, либо сознательно стремились стать эстетически нейтральными площадками [4].

Несомненно, правы и те критики и теоретики (Б. Дубин, А. Василевский, Н. Иванова, Глеб Морев – главный редактор журнала «Критическая масса», Михаил Эдельштейн – обозреватель сетевого «Русского журнала»), которые в качестве одной из главных причин утраты феноменом литературной критики прежней монолитности назвали стремительное расслоение постперестроечного культурного пространства и образование в нем автономных и разноуровневых субкультур. Этот процесс немедленно сказался и на состоянии критики, поскольку «критика – сила средообразующая. Критика создает литературу. Она множество разных произведений разных писателей связывает, скрепляет, склеивает в то, что называется литературой. И если у нас одновременно существуют «разноформатные» литературы, то значит и «разноформатных» литературных критик тоже должно быть много» [5].

Ближе к концу 1990-х годов в российской критике действительно обозначилось несколько хорошо различимых потоков, или, по выражению Н. Ивановой, ниш, которые, мало соприкасаясь друг с другом, существовали в собственном информационном режиме, потому что у каждой группы появилось свое автономное поле деятельности: «В каждой из сублитератур есть свой набор прозаиков, поэтов, критиков. С жанровым репертуаром. В каждой есть свои классики, свои авторитеты, свои эпигоны, свои последователи, ученики. В каждой теперь есть и свои журналы, альманахи, даже газеты, свои премии, свои съезды…» [6, с. 216]. В этом смысле можно согласиться с мнением Д. Бака: «Литературной критики как единого словесного и смыслового пространства больше не существует» [7, с. 172]. 

Критика, конечно, не исчезла, но в ней, как и в художественной словесности, на какое-то время возобладали центростремительные тенденции. Раздробление критики на почти изолированные направления – «у каждого направления свой сегмент, своя самодостаточная «ниша», свой замкнутый уровень» – это был закономерный и неизбежный для данного этапа литературного развития процесс. Поэтому на каком-то отрезке исторической эволюции самообоснование и самоидентификация выделившихся сегментов стало стратегической задачей критики [8]. 

К чести российской литературной аналитики, когда в 1990-е года она оказалась в очень сложной ситуации, то нашла в себе силы к рефлексии и самоанализу, подчас даже излишне строгому и бескомпромиссному. Другими словами, произошла значительная активизация «синхронного самосознания» отечественной литературной критики. Процесс, происходящий в недрах самой современной критики, в результате которого она в режиме реального времени «продуцирует, выверяет, совершенствует художественно-эстетические и критико-методологические идеи – в прямом творческом контакте с реальностью искусства», вырабатывая систему воззрений на сущность, задачи, специфику творческих принципов и путей осуществления своего собственного общественно-литературного призвания, М. Г. Зельдович назвал «синхронным самосознанием» литературной критики [9, с. 194].

Стремление к самопознанию, самообоснованию, самосознанию – неотъемлемое свойство критики и обязательное условие ее плодотворного функционирования, ее собственный регулятивный механизм. Потребность в подобном «теоретическом» направлении критической рефлексии возникла практически одновременно с приобретением критикой статуса профессионального рода литературных занятий. Однако особенно интенсивно литературно-критическая саморефлексия проявляет себя в переходные эпохи, когда устоявшиеся литературные нормы, эстетические идеалы уже разрушены, а новые только начинают осознаваться. Поэтому совершенно закономерной представляется консолидация усилий постперестроечной критики по собственной профессиональной идентификации. 

Именно в этот период проходят острые дискуссии и появляются многочисленные проблемные статьи, где квалифицированные профессионалы, прежде всего журнальные, попытались понять свое место и задачи в новых историко-культурных обстоятельствах, предъявив и себе, и своим коллегам по цеху множество претензий, в том числе и справедливых [10].

Обозначим наиболее важные тенденции в развитии критики и ключевые проблемы, обнажившиеся в ходе проходивших дискуссий, опираясь прежде всего на корпус литературно-критических текстов, в которых наиболее ярко эксплицировалось именно «синхронное самосознание» литературной аналитики 1990-х годов [11].

1. Одна из главнейших среди обсуждаемых проблем – уточнение предмета критики, который и в XIX и в XX столетии традиционно формулировался как «литература и жизнь». В начале 1990-х одна часть критиков стала терять из виду художественный текст и творческую авторскую индивидуальность, подменяя их анализ рассмотрением внелитературных, часто просто скандальных или далеко не первостепенных, обстоятельств. Другая, как отмечали А. Турков и И. Роднянская, напротив, «эстетизировалась» и «филологизировалась», то есть начала замыкаться на «соображениях при тексте», исключив из зоны своего внимания отраженную в тексте действительность. Обе позиции были одинаково непродуктивны, так как в результате критика почти перестала отслеживать общие силовые линии и тенденции культуры. 

2. В постперестроечный период критика, которая в России всегда была больше чем чисто литературное суждение и всегда базировалась кроме эстетики еще и на определенной философской и идеологической доктрине, по словам Д. Бака, «впервые утратила ощутимую, понятную для всех внешнюю (научную, политическую и т. д.) опору». Отсюда, считал Вл. Новиков, ее растерянность перед новыми непривычными артефактами, «аллергия на новаторство» и разноголосица мнений, не имеющих какого-либо внятного объяснения и мотивировки. Одновременно именно эта разноголосица, как тогда хотелось верить Д. Баку, свидетельствовала о рождении новой критики, которая не будет иметь каких-либо общепринятых идеологических ориентиров за пределами литературы. 

3. Крайне негативную реакцию, особенно у критиков-«традиционалистов» (С. Чупринина, Ст. Рассадина, И. Роднянской) [12], вызывало отсутствие «общей категориальной и критериальной базы», внятной, отрефлектированной и стабильной, ясно заявленной и аргументированной, что неизбежно привело к размыванию оценочно-прагматического дискурса современной критики в целом. «…Мы столкнулись с невероятным хаосом, путаницей, отсутствием взаимопонимания. Взаимоисключающие оценки вызывают не только романы Кабакова или Королева, но и новые рассказы Солженицына (лично мне эти рассказы импонируют своей юношеской негладкостью, своей жанровой экспериментальностью, но я чувствую, что сочувственные мои рецензии на новеллистику Солженицына вызывают оторопь у моих единомышленников). Наверное, это нормальная постмодернистская ситуация, когда на смену твердой иерархии ценностей пришла анархия», – заключает Вл. Новиков (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 30). Хуже другое: «…Понятие критерия сместилось куда-то в сторону, за пределы… «текста», за пределы литературы, в область внутрилитературных – точнее, внелитературных – разборок и свар, самоутверждений и самовыдвижений. И даже в лучшем – не в худшем по крайней мере – случае критерий выглядит чем-то весьма и весьма подвижным, зыбким, меняющимся вместе с модой. Понятием чуть ли не поколенческим. <…> …критериев-то и нет, вот в чем беда. Нет даже потребности в них» (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 25–26). А поскольку все-таки преобладающим в критическом сообществе является мнение, что оценка произведений литературы есть природная доминанта критики, «оправдание самого факта ее существования», то «хаотичность и бессистемность эстетических оценок» (Вл. Новиков) расценивались как проявление непрофессионализма и некомпетентности [13].

Речь шла, конечно, не о возрождении прежнего единомыслия советского образца. Тревога имела под собой реальные основания, так как отсутствие критериального тезауруса, конвенциального по крайней мере общим целям и задачам критической деятельности, – это одно из условий успешности литературно-критической коммуникации, которое и делает возможным осуществление критикой ее функциональных обязанностей по установлению диалога между всеми участниками литературного процесса – писателем, обществом, читателями и критикой.

4. Утрата внятной ценностной ориентированности вполне закономерно вела к кризису литературно-критических публикаций аксиологического типа. В 1994 году Д. Бак констатировал «умирание» самых популярных литературно-критических жанров – жанра журнальной рецензии и почти повсеместное исчезновение из «толстых» журналов ежегодных критических обозрений [14, с. 240]. К примеру, в критике не последовало сколько-нибудь внятной реакции на выход переводов таких культовых книг, как «Даниэл Мартин» Дж. Фаулза и «Улисс» Джойса [15].

По замерам Б. Дубина и А. Рейтблата, во второй половине 1990-х годов некоторые журналы («Звезда», «Молодая гвардия», «Наш современник») вообще перестали печатать текущие рецензии. И даже специализированное «Литературное обозрение», выходившее с 1973 года, за 1990-е годы, по сути, поменяло профиль, переориентировавшись на выпуск тематических «именных» номеров – юбилейных или мемориальных. В результате общее количество рецензий в «толстых» журналах по сравнению с концом 1970-гг уменьшилось почти вдвое [16, с. 563].

5. Что приходило на смену аксиологически ориентированной критике? В российской литературной аналитике этого периода (преимущественно в сегменте критиков молодого поколения), как и культуре в целом, происходило замещение философско-эстетической парадигмы мышления и, соответственно, принципов художественного осмысления действительности, базирующихся на рационалистическом основании, постмодернистским типом сознания. К примеру, один из самых известных защитников постмодернизма В. Курицын писал об этом течении как о качественно новом витке культурной эволюции, где происходит формирование «новой первобытной» ритуально-мифологической синкретической культуры, в которой так же, как и на заре человеческой цивилизации, отсутствует персональное авторство и жанрово-видовая дифференциация искусства [17].

Постмодернизм теоретически декларировал и в различных сферах деятельности, в том числе и в литературной критике, практически реализовывал отказ от осененных традицией общепринятых авторитетов, скептическое отношение к всемогуществу научного знания, эпистемологический релятивизм. Постмодернистское мировосприятие и мироощущение были маркированы «кризисом веры» во все ранее существовавшие ценности – витальные, духовно-нравственные, эстетические. Ведущий теоретик постмодернизма американский исследователь Ихаб Хассан утверждает, что именно «кризис веры», берущий свое начало от «Воли к власти» Ф. Ницше и уже в 1940-е годы приведший к разрушению в западной культуре всех существовавших ранее авторитетов и ценностных иерархий, лежит в основе феномена постмодернизма [18].

Российские адепты постмодернизма делали акцент на пересмотре и отрицании культурных традиций, прежде всего классических [19]. Поэтому для постмодернистского менталитета характерно специфическое ощущение мира как хаоса, лишенного причинно-следственного детерминизма, иерархической упорядоченности, общепринятых смысловых и ценностных ориентаций. Российские теоретики постмодернизма, вслед за западными, хотя и значительно позже, формулируют аналогичные принципы отношения к действительности и искусству. Характерны в этом смысле рассуждения А. Гениса о чертах, присущих, на его взгляд, постсоветской литературе: «Обнажившая свою иллюзорность литература стремится избавиться от себя самой. <…> Те, кто хотят добиться правды от искусства, вынуждены выжимать ее из себя. Исповедь – единственная антитеза вымыслу. Литературная вселенная сжимается до автопортрета. Подменяя внешнюю реальность внутренней, писатель сталкивается с хаосом, который он отказывается упорядочить. Авторское… искусство приносит само себя в жертву. Оно озабочено только одним – искренностью. Писатель освобождается от прокрустова ложа жанра, потому что любой литературный канон – условность, дань вымыслу. Выстраивая иерархию событий, художник вносит критерий ценности. Следуя логике развития действия или характера, он лжет, ибо избегает противоречий. Отбирая факты, он присваивает себе прерогативы провидения – откуда ему известно, что на самом деле важно? Даже сама книга, у которой есть первая и последняя страница, – обман. Раз есть начало и конец, значит, автор насилует жизнь, приписывая ей некую последовательность и завершенность. Так современный писатель, избавляясь от поэзии, остается с голой, обнаженной до болезненного неприличия правдой о себе. Книга превращается в текст, автор – в персонажа, литература – в жизнь» [20, с. 27].

Соответственно, постмодернистские тексты, в том числе литературно-критические, формируют фрагментарную, зыбкую, размытую на аксиологическом уровне модель мира, свободную «как от апологетической, так и критической направленности» сознания» [21, с. 38] и основанную лишь «на максимальной энтропии, на равновероятности и равноценности всех конструктивных элементов» этой картины мира [22].

Отсюда следует и постулируемая теоретиками постмодернизма равнозначность любой экзистенциональной позиции – философской, художественной, критической, литературоведческой, культурологической, а также литературных практик, конвенциальных действительности, и виртуальных гипертекстовых объектов. Ими культивируется также идея преобладания «метадискурсивных языков над первичными объектами». В проекции на литературную критику это означало «сознание неизбежности такой ситуации, когда сама критика порождает свой предмет и реальность текста выступает как иллюзорная проекция семиотической власти критика» [23, с. 38, 20].

Таким образом, литературная критика постмодернизма начинает претендовать «на равный с искусством статус, самоидентифицируясь как монологичная, не эксплицитная, безоценочная, эстетически самоценная в плане доставляемого ею интеллектуального и эстетического наслаждения. Процесс создания критического текста мыслится как продукт теоретизированной фантазии» [24, с. 301–302].

Как программный мировоззренческий и эстетический манифест постмодернистских авторов, пишущих «по поводу литературы» и претендующих на равный с художником статус, звучат размышления яркого представителя современной российской литературной эссеистики Д. Бавильского. В одной из дискуссий конца 1990-х годов вначале он предельно ясно сформулировал свое наивно-механистическое и редуцированно-феноменологическое представление о творческом процессе писателя-художника: «…Для чего писателю-беллетристу выдуманные обстоятельства, наспех сочиненные персонажи? Понятно, что с помощью этих служебных институций, колесиков и винтиков фабульной машинерии идет освоение и передел окружающей действительности. Писатель раскрывается и прирастает за счет написанного, за счет всей этой текстуальной массы. Он, как скульптор, вырубает себя из слов, про-являет и материализуется в как бы новом здании, стоящем даже не в написанном, а где-то вовне, за спиной написанного, мерцающем. Точно текст оказывается оптическим прибором, приближающим к писателю эйдические прообразы, некогда замысленные другим, куда как более главным автором. И не важно, за счет чего, как это достигается – с помощью хитро устроенного сюжетного аттракциона (интенсивный способ) или через последовательность и системность сотворения своего мира (экстенсивный метод). Нам важно отметить, что подобные «феноменологические» мотивации лежат и в работе критика, продирающегося сквозь писательский текст к писательскому замыслу-жесту. А еще, так же, как и другие, к своим собственным эйдическим прототипам» (Знамя. 1999. № 12. С. 146).

Затем (почему-то с некоторым недоумением и обидой) изложил логично и закономерно вытекающие из подобных эстетических представлений выводы о «единоначатии» критики и художественного творчества: «Отчего только сложилось так, что романисту и его выдумкам выдается бесконечный кредит доверия, что все его построения, оборачивающиеся в конце символической фигурой, иероглифом морали («во как бывает»), заведомо ложные измышления принимаются на веру? Тогда как от критика, психологически мотивирующего себя и потому занимающегося примерно тем же самым, требуют странного буквализма. Которого нет и не может быть в природе художественного творчества. И если искусство – это «ложь», то исследование и описание искусства оказывается ложью в квадрате» (Знамя. 1999. № 12. С. 146–147).

И, наконец, исходя из этой «теоретической» базы Д. Бавильский эксплицировал предмет, цель, специфику деятельности новых «критических беллетристов», в его интерпретации значительно превосходящих по качественным параметрам собственно писательское творчество: «Критик использует текст как единственный источник информации о реальности, исходя из которой он, в свою очередь, сочиняет свою собственную модель данного ему мира. <…> Сегодня совершенно не важно, от какой реальности, первой или второй, ты отталкиваешься. Сильный, цельный беллетристический текст может оказаться не менее важным источником «новых сведений о человеке» вообще и жизни в целом. Критик – это тот же беллетрист, но беллетрист-экстраверт более высокого интеллектуального порядка, это писатель, готовый заниматься не только своими личными проблемами… но и замечать чьи-то попутные. Просто он, в отличие от сермяжного прозаика-интроверта, носящегося со своими комплексами, оказывается прозаиком-экстравертом, ориентированным на общение и диалог. И оттого замечающий, помимо своего, кровного, еще и чужие тексты. … Критик – это тот же прозаик, в силу разных причин жертвующий непосредственной жизненной фактурой и предпочитающий более сложно организованные, искусственные системы – вторичные, какие угодно моделирующие системы. <…> Проблема не в креативном потенциале творческой личности (она либо творческая, либо нет), но в сознательном следовании определенным наклонностям и предпочтениям: хочешь ли ты говорить о себе (курсив наш. – О. Ш.) напрямую или через посредство чужого слова. А беллетристические таланты наших критиков в доказательствах не нуждаются. Вспомним, как свободно они манипулируют поводами и темами, легко перескакивая с жанра на жанр. Другое дело, что нарративные стратегии критика на порядок выше, чем у беллетриста: они более отвлеченны, изощренны, разнообразны. И хотя бы потому – более культурны» (Знамя. 1999. № 12. С. 148, 147) [25]. Отсюда неизбежное стремление постмодернистской критики к всеохватности проблематики, к «метафорической эссеистике», беллетризации, или, по крайней мере, филологизации, и общее для постмодернистской эстетики усиление индивидуализма, выразившееся в желании личности создать собственную вселенную, отстоять ценность индивидуальных творческих проявлений, свое право быть услышанным и понятым и в то же время право «на автономность, желание, счастье» [26].

Не случайно все больше отечественных критиков «последнего призыва» позиционируют себя в качестве литераторов широкого профиля, самоидентифицируясь кто как прозаик-беллетрист (М. Новиков), кто как «отравленный» актуальностью журналист (Н. Александров), кто как культуролог (А. Генис), а кто и вовсе как представитель «лирической прозы» (Д. Бавильский) [27]. Речь при этом идет не о тех произведениях, в которых критики, к примеру Д. Быков («Борис Пастернак»), П. Алешковский («Жизнеописание хорька»), О. Славникова (романы «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки», «2017»), В. Ерофеев («Жизнь с идиотом», «Исповедь икрофила», «Ядрена Феня»), П. Басинский («Московский пленник»), действительно выступают в роли традиционных романистов или поэтов. Речь о некоем нейтральном, внежанровом, слабо структурированном как в смысловом, так и в формальном отношении и оттого открытом для экспериментов всех и каждого полисемантическом гуманитарном текстовом пространстве, где возникала возможность сопряжения и осмысления разнохарактерных и разноуровневых проблем человеческого бытия, духа, действительности. А. Колобродов не без основания полагает, что формирование подобной «синкретической» сферы гуманитарной мысли свидетельствовало о начале интеграции России в мировой культурный процесс, где постмодернистское мировосприятие уже достигло своего апогея. В постперестроечный период и у нас «стихийно образовался особый жанр междутекста с общим гуманитарным знаменателем. Последний на паритетных началах составляют проза, критика, литературоведение, эссе. Плюс философия, социология, антропология, их сложносочиненные гибриды и прочие актуальные дисциплины. Связано это, видимо, все с тем же ощущением эпохального зависания – мир, … убедившийся в странности и эфемерности своего существования, равно как и в разнородности способного что-то объяснять опыта, затребовал компетентных летописцев. Священный долг и почетную обязанность предсказуемо взяли на себя гуманитарии. Так сложилось, что в России наиболее образованной и мобильной группой литературной публики были критики, они и дополнили русской речью предложенный временем общемировой контекст» (Знамя. 1999. № 12. С. 153–154).

Литературной формой, помогающей конгениально реализовать названные интенции, стало эссе в разных его вариантах – беллетристическом, литературно-критическом, историческим, автобиографическом, поскольку эссе, по замечанию М. Эпштейна, скорее, «некая наджанровая система», оно «бывает всем сразу», характерные его особенности – «всеобщность и неопределенность», «это первая проба пера, которое еще не знает, что напишет, но хочет выразить сразу “все-все”» [28, с. 36].

Справедливости ради следует отметить, что тотальная тяга критики к беллетризации и эссеизации своих текстов достаточно быстро «выдохлась» и сама стала предметом иронической литературно-критической рефлексии. «Мы все грешили понемногу. Кто из критиков, раньше или позже, от обиды или радостного сознания своих возможностей, не полагал себя не то что не слугою, но даже и не ровнею художнику («беллетристу»), а несопоставимо выше? Грех тот многообразен: беллетризация от лукавого – и мы не лыком шиты!, яростная политизация своих текстов – и мы трибуны!, простодушная мемуаризация (mea culpa!) и, наконец, высокомерный литературоведческий Олимп, у подножья которого копошатся несмышленые необразованные маленькие оборвыши – романисты, поэты, драматурги, к которым иногда можно снизойти для их вразумления и пользы. И – уже настоящее падение! – седовласые прозаические и поэтические дебюты», – так спустя всего лишь десятилетие оценил амбиции критики 1990-х С. Боровиков (Знамя. 2005. № 5. С. 222). 

В архитектонике «толстого» журнала означенная тяга российской словесности к эссеизации немедленно вызвала структурную реорганизацию. В них появляются специальные эссеистические рубрики: «Эссеистика и критика» – в «Звезде», «Критика. Эссеистика» – в «Неве», «Мемуары», «Эссе» (пульсирующие) – в «Дружбе народов», «Статьи и эссе» – в «Иностранной литературе» (пульсирующая).

Строго говоря, постмодернистскую рефлексию, так или иначе связанную с художественным творчеством, все-таки трудно отнести к собственно критической деятельности в традиционном, исторически сложившимся варианте, поскольку в ней происходит трансформация и предмета, и функций, и методов осмысления материала. Скорее всего, данное явление свидетельствовало о концептуализации теоретической рефлексии на постмодернизм как художественное течение, то есть о появлении специфической литературоведческой методологии как новой самостоятельной дисциплины, но в рамках, скорее, научного, а не критического дискурса. 

Между тем представители данного направления в России настойчиво претендуют на право называться именно литературными критиками. Отчасти именно это обстоятельство в совокупности с чрезмерной озабоченностью постмодернистов самовыражением, тотальной тягой к эссеизации литературно-критического дискурса, с пренебрежением аргументацией, с их аксиологической сумятицей, а также внедрение в публикации «молодой» российской критики начала 1990-х годов общих для всех типов постмодернистских текстов принципов построения (коллажность, псевдодокументализм, эклектичность, нонселекция, уравнивание незначительного и существенного, сочетание фактического и явно фиктивного, эстетические и этические провокации, использование эффекта информационного шума, преднамеренно затрудняющего целостное восприятие текста, пермутация текста и социального контекста, ориентация на семантическую и структурную полифонию текстов и возможность неоднозначности трактовки заложенной в текстах информации), уже проявившиеся в литературно-критических публикациях второй половины 1990-х годов, вызвали неоднозначную, чаще негативную реакцию «критиков-традиционалистов» – Ст. Рассадина, А. Туркова, И. Роднянской, М. Ремизовой. Н. Ивановой.

По сути, это было дальнейшее развитие конфронтационного сценария, развернувшегося в российском литературно-критическом дискурсе на рубеже 1980 – 1990-х годов и связанного с неожиданной для многих участников литературного процесса экспансией постмодернизма. В тот период предметом обсуждения стало постмодернистское искусство. Развернувшаяся дискуссия быстро переросла в яростную полемику, вызвавшую широкий общественный резонанс. Сторонники нового течения, по большей части представленные критиками молодого и среднего поколения, отстаивали право «другой» литературы на существование и необходимость ее беспристрастного исследования (М. Эпштейн, В. Курицын, О. Дарк, В. Ерофеев, И. Яркевич). В числе их заслуг – варианты классификаций, выделение характерных черт и своеобразия художественной стилистики постмодернистов.

Большая же часть критиков старшего поколения, независимо от своих идейных приоритетов, заняла непримиримую позицию концептуального неприятия постмодернистского искусства и резкого отрицания его философско-эстетических и этических принципов. Нельзя не согласиться с Б. Менцель, считающей, что спор о постмодернизме приобрел такую остроту, так как совпал со сложными социально-экономическими процессами внутри российского общества. Он начался в самом начале 1990-х, когда либерально настроенной интеллигенции стало ясно, что романтические надежды перестроечных лет не оправдались, а традиционные ценности русской и советской литературы вызывают серьезные сомнения. В этих условиях на первый взгляд чисто эстетическая дискуссия закономерно обернулась конфликтом не только поколений, но и противопоставлением культурных моделей и ценностных систем [29].

В середине 1990-х объектом экспертизы и строгого анализа со стороны старшего поколения и «традиционалистов» стала уже сама «новая» критика, точнее, ее критический метод, то есть интенциональные установки, способы, формы, теоретические и мировоззренческие основания эстетических суждений. Так, М. Ремизова писала, что следование постмодернистким установкам – это гибельный для критики путь. Она связывала существование двух течений в литературе и критике 1990-х годов с противоположными типами мировосприятия и мировоззрения. Представители одного направления остаются в рамках традиционной культуры, что предполагает наличие некой объективно познаваемой реальности, за которой «можно увидеть некие предметы в их совершенно реальных связях и каким-то образом все это исследовать». Другие – исходят из принципа «допустим, что…», ведущего к предельной инвариантности текстов, к отсутствию внутренних закономерностей развития, предельному субъективизму. И современная критика следует в своих принципах за этими двумя направлениями: «если более «арьергардное» крыло до некоторой степени уверено, что есть нечто объективно-познаваемое, и тем или иным способом пытается анализировать текст, то его более «авангардные» оппоненты исходят из того, что всякий текст можно прочесть ста пятьюдесятью различными, но равно допустимыми способами, а можно и вовсе не прочитывать – достаточно взять и независимо от этого текста просто рассказать о себе, горячо и нежно любимом. Это, в общем-то, гибельный путь, для критики в особенности. Если литература может еще как-то существовать в этой размытой реальности – она сама ее в какой-то мере создает, – то критика окончательно превращается в «вещь в себе», не нужную никому, кроме создавшего ее автора» (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 51–52).

С. И. Чупринин даже экстраполировал литературный «нарциссизм» постмодернистов на всю когорту молодых критиков. Несмотря на разномыслие и разный масштаб одаренности, критиков последнего поколения, их объединяет то, что «каждый из них понял свободу слова как свободу ничем не стесняемого самовыражения. Интересы литературы, читателей, «своего» издания, разумеется, и тут берутся в расчет, но главный интерес для критика (и вообще журналиста) новейшего типа – себя показать. Причем (важнейшая оговорка!) не столько свое мнение показать, сколько свою натуру. Свою моноидею. Свои комплексы – хоть по Фрейду, хоть по Юнгу, хоть по Кашпировскому. Свой – как правило, хотя и не обязательно, дурной – характер. И показывают. Читая, например, Мальгина или, например, Немзера, видишь литературу «по Мальгину» или «по Немзеру». Читая же Дениса Горелова или Павла Басинского – вне зависимости от того, о чем они в данном случае взялись писать, – видишь только и исключительно Горелова или Басинского. Андрей Мальгин… мог бы сказать: я провожу в жизнь такие-то убеждения и этим интересен. Андрей Немзер может сказать: я имею такое-то профессиональное мнение и этим, в свою очередь, интересен. Что же до Вальцева или Федякина, то они кому-то, вероятно, безумно интересны, а кому-то, наоборот, решительно не интересны именно как Александр Вальцев и Сергей Федякин. Человеческое, слишком человеческое, вне всякого сомнения, берет в высказываниях критиков-внуков верх и над идеологией, и над эстетикой, и над этикой…» (Знамя. 1994. № 6. С. 187–188).

Опора на новые мировоззренческие и философско-эстетические принципы рождала иную поэтику критического текста и новые профессиональные поведенческие стереотипы, резко конфликтные по отношению к методологически монолитной, аксиологически выверенной и одномерной «серьезной» советской традиции. С известной долей уверенности можно говорить о возникновении в «новой критике» двух противоположных стилистических парадигм, которые, впрочем, не пересекались и не вступали в конфронтацию друг с другом.

Критики, склонные к теоретизированию, к выявлению философско-эстетических и историко-философских оснований нового искусства, к масштабным обобщениям, тяготели к онтологизации, акцентированию в рассматриваемых артефактах космологического и метафизического измерений, к синкретизму различных методологических подходов – культурологических, социологических, литературоведческих. Соответственно, их стилистическая манера отличалась не всегда оправданной усложненностью изложения, метафоричностью, ассоциативной импрессионистичностью, что не способствовало успеху их публикаций у массовой аудитории [30].

Формирование второй новой парадигмы в критике этого периода было связано с такими атрибутивными характеристиками постмодернистского гуманитарного сознания, как абсолютизация игрового, иронического, карнавального модусов [31], с попытками теоретически аннигилировать категорию суверенной творческой личности и практически редуцировать субъективное сознание критика до превращения его в артефакт собственного текста [32].

«Зрелищность и персонажность – вот что стало складываться в начале 90-х годов как новая парадигма критики» (Знамя. 1994. № 5. С. 188). Литературное пространство начала 1990-х, преимущественно газетные полосы, действительно заполнилось самыми разнообразными «масками». Причем, как справедливо подчеркивает Н. Иванова, это были не просто выступавшие под псевдонимами критики, а именно оригинальные литературно-критические персонажи со своими, отличными от «автора биографического», критическими амплуа, стратегией литературного поведения, стилем выступлений. «В толстых журналах те же самые «карнавально-валентные» критики продолжали печатать более чем спокойные, увесистые статьи и высокопрофессиональные переводы, но новое-то открывалось именно в лицедействе, в игре» [33, с. 189]. Заметим, что новой эта тенденция была лишь по сравнению с критикой советского периода. В целом же игровая традиция литературной критики ведет свое начало от многочисленных критических масок 1820 – 1830-х годов, «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковского, серебряного века, обэриутов, харьковского сборника пародий 1925 года «Парнас дыбом».

Однако, несмотря на стремление критики «новой волны» создать, как призывал когда-то Ю. Н. Тынянов, новые «веселые» жанры и ориентироваться на себя как на литературу, с одной стороны, и, несмотря на усилия критиков-традиционалистов удержаться в фарватере аргументированной, взвешенной, аксиологически внятной критики, с другой, у них возникла общая серьезная проблема – стала почти неощутимой связь с читателем. 

Потеря читателя, произошедшая и на интенциональном уровне, и на уровне риторической структуры критического текста, и на уровне реального целевого адресата, стала для российской критики середины 1990-х почти катастрофой. Речь в данном случае идет не о сокращении подписки или о сужении референтных аудиторных групп, а о потере критикой интереса к читателю как собеседнику и партнеру по культурному диалогу.

Одни литературные аналитики позиционировали свое творчество исключительно как способ самовыражения или как форму сублимации собственных искусствоведческих представлений, не замкнутых на аудиторную составляющую даже гипотетически.

Другие (уже в который раз, если вспомнить историю критики) решили объявить себя абсолютно самодостаточными литераторами, которые, во-первых, создают даже более совершенные в художественном и интеллектуальном отношении шедевры, чем авторы оригинальных художественных текстов, а во-вторых, также не нуждаются в одобрении какой-либо аудитории и «творят только для себя».

Третьи демонстрировали полное пренебрежение духовными запросами аудитории, воспринимая читателей исключительно как потенциальных покупателей книжной продукции и утверждая, что критика должна стать сугубо утилитарным видом деятельности, нацеленным прежде всего на удовлетворение коммерческих интересов бизнес-издателей, а вовсе не на формирование эстетических вкусов и потребностей. 

Поразительно, но ни один из современных критиков не предпринял сколько-нибудь серьезной системной попытки очертить круг своих потенциальных и реальных читателей, классифицировать журнальный электорат, спрогнозировать в этой сфере хотя бы самые общие тенденции. 

Взгляд на критику как абсолютно самодостаточное и не зависящее от адресата явление за последние годы превратился из маргинального в преобладающий. Эту точку зрения обосновывают представители таких разных направлений, как «газетные» критики, «младофилологи» (определение, данное молодому поколению российских критиков, пришедших в профессию преимущественно из академической науки, С. И. Чуприниным) и даже некоторые из так называемых традиционалистов.

В результате цепочка литературно-критической коммуникации оказалась разомкнута в пустоту, что противоречит законам языкового мышления, человеческого общения и социокультурным функциям критики как рода публичной деятельности [34].

Итак, одна из глубинных причин того, что с середины 1990-х годов российская критика начала утрачивать связь со своей целевой аудиторией, состояла в нарушении законов коммуникации.

Совокупность названных выше обстоятельств привела к тому, что на какой-то период литературно-художественная аналитика перестала быть значимым фактором культурного сознания российского общества, значительно упали ее престиж и статус, ее «символический капитал» (П. Бурдье) стремился к нулю [35].

Ослабление литературно-критического дискурса и переориентация внимания части литературных аналитиков с артефакта на собственную «литературную личность» как главный объект исследования и презентации привели к утрате такой важнейшей функции «толстого» журнала, как ведение литературной полемики, что в России традиционно было прерогативой именно критики. И если публицистика открыто генерирует идейное направление журнала [36], то литературная критика продуцирует и в дискуссиях с другими изданиями оформляет направление художественное. Поэтому исчезновение полемики закономерно приводило к нивелированию художественного направления издания, этой стержневой типологической характеристики русского журнала.

Отсутствие в критике и между журналами дискуссий по принципиальным идейным и эстетическим вопросам не лучшим образом отразилось и на состоянии современной отечественной словесности. А. Архангельский в статье с красноречивым названием «Пепел остывших полемик» констатировал, что первая половина 1990-х годов прошла под знаком затишья. «Критики полемисты всех групп пережили мучительный кризис. Журналы в большинстве своем растерялись: что делать? кого печатать? о ком писать? Прошел слух о смерти Великой Русской Литературы» [37, с. 215]. Литературный процесс начал распадаться на обособленные, замкнутые сегменты и ниши, что привело к утрате целостности культурного пространства.

Отсутствие оппонентов было губительным и для творческой эволюции конкретных авторов, потому что во многом именно энергия спора, «двойная энергия притяжения и отталкивания заставляет писателя ревниво искать в чужих стилистиках то, что созвучно его художественным поискам, – и то, что контрастно оттеняет их; чтобы расти и развиваться, он должен одновременно сближаться с кем-то и противодействовать кому-то; естественно – на уровне форм и идей, не на уровне политических баталий» (Новый мир. 1996. № 1. С. 216). 

Следует учесть и еще одно важное обстоятельство. К сожалению, отсутствие оппозиционности способствовало возникновению у части изданий иллюзии, что именно унифицированный – одинаковый для всех – типологический алгоритм журнальной формы стал дополнительным фактором размывания индивидуального облика литературно-художественного издания. То есть что стандарт, канон, воплотившийся в типе «толстого» журнала (а не его нарушение, как это было в действительности), якобы является помехой для дальнейшего развития. 

Между тем регенерация конкретным изданием своего направления или тем более формирование нового вектора художественной политики – процесс сложный и требующий времени. С этой задачей журналы не до конца справились до сих пор [38].

Превалирование в журнальном контексте художественного компонента при маргинальном подчиненном положении и откровенной слабости критики и публицистики участниками тогдашней литературной жизни оценивалось как тупиковый путь, усугубляющий распад журнальной формы. А одна из главных причин кризиса справедливо усматривалась в разрушении единства журнального контекста. «Основа журнала как жанра – большая проза и публицистическая и литературно-критическая статьи. Но в сегодняшних журналах их… структурообразующая роль утеряна или ослаблена. Произведения же в жанре мемуаров и эссе, как бы претендующие на такую роль (в некоторых номерах «Знамени» и «Нового мира», например), исполнить такую роль не в состоянии. Стоит ли говорить о том, что внутреннее единство, переклички, связи между различными текстами одного номера отсутствуют почти всегда в любом «толстом» журнале? Печатаемые ныне журнальные тексты ничуть не хуже сочинений, появлявшихся на их страницах шесть или восемь лет назад. «Больны» не литература, не публицистика. Умер или агонизирует жанр (журнала. – О. Ш.)», – такой неутешительный диагноз был поставлен журналу в одной из дискуссий, где обсуждались перспективы российских ежемесячников (Знамя. 1997. № 1. С. 198).

Таким образом, победная вседозволенность 1980-х в отношении журнальной формы обернулась для журналов кризисом начала 1990-х годов. Эта ситуация сдерживала развитие и критики, и журналов, она была для них одинаково непродуктивна. И потому постепенно вслед за дифференциацией культурного поля начался сложный нелинейный и длительный процесс самоопределения журналов и регенерации критики.

Поделитесь с Вашими друзьями:

1. 
   ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ НАУЧНО–ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ
   
   1. 
      Цели НИР:
      

– расширение профессиональных знаний, полученных ими в процессе обучения;

– формирование практических навыков ведения самостоятельной научной работы;

– практического участия в научно исследовательской работе коллективов исследователей, кафедры «Гражданского права» РГЭУ (РИНХ);

– сбора, анализа и обобщения актуальной научной проблемы, научного материала;

– формирование навыков реферирования, обзора и анализа научных источников, обобщения и критической оценки результатов научно–теоретических исследований в области юриспруденции;

– разработки оригинальных научных идей для подготовки выпускной квалификационной работы, в форме магистерской диссертации.

2. Posted in АвторефератLeave a Comment on Цели и задачи научно-исследовательской работы

 2003 г.

А.О. БОРОНОЕВ, П.И. СМИРНОВ

О ПОНЯТИЯХ «ОБЩЕСТВО» И «СОЦИАЛЬНОЕ»

БОРОНОЕВ Асалхан Ользонович – доктор философских наук, профессор, декан; СМИРНОВ Петр Иванович – доктор философских наук, профессор факультета социологии Санкт-Петербургского государственного университета.

Последнее время большой интерес в социологии вызывают проблемы определения категорий, в том числе таких как общество и социальное [1]. Многие обществоведы согласятся, вероятно, с мнением Н.Лумана о том, что «со словом «общество» не связаны никакие однозначные представления», а «то, что обычно называют «социальным», вовсе не обозначает какой-то один объект» [2, с.196]. Едва ли вызовет возражение и утверждение американского социолога Н.Смелзера, что «ученые с трудом определяют сущность» понятия «общество» [3, с.84]. Оказывается, мы не знаем точно, ни что такое общество, ни что такое социальное. Более того, если принять мнение Смелзера, то мы даже не знаем, как определить понятие «общество» (мы бы не испытывали затруднений в его определении, если бы мы знали, как это сделать).

________________________

* Статья подготовлена при поддержке гранта УР 10-01-48, «Университеты России».

Представляется, однако, что трудности с определением основных социологических понятий преодолимы, поскольку они вызваны забвением некоторых элементарных требований к их определению, существующих в формальной логике. Наша статья преследует двоякую цель: 1) показать логические ошибки в определениях понятий «общество» и «социальное»; 2) предложить определения этих понятий, выполненные с учетом требований формальной логики.

Н. М. Лебедева (ГУ-ВШЭ)

По мнению многих авторитетных зарубежных специалистов, культура имеет значение и оказывает влияние на социально-экономическое развитие. Ценности, доминирующие в обществе хорошо подходят для анализа изменений, происходящих в культуре и личности в ответ на исторические и социальные изменения. В кросс-культурной психологии и смежных науках предложен ряд теоретико-эмпирических подходов к измерению культурных отличий и их связей с социально-экономическим развитием (Г.Хофстед, Р.Инглхарт, Ш.Шварц, М.Бонд и К.Леунг).

В исследовании Хофстеда выявлены значимые позитивные взаимосвязи Индивидуализма с уровнем экономического и политического развития, при этом с увеличением уровня благосостояния Индивидуализм приобретает обратно-пропорциональную связь с экономическим ростом. Избегание неопределенности и Дистанция власти, в целом, имеют негативные корреляции с показателями экономического и политического развития. По измерениям Инглхарта выявлено, что ценности выживания и традиционные ценности свойственны более бедным и менее демократичным странам, а ценности самовыражения и секулярно-рациональные — более богатым странам с более развитой демократией. В измерениях Шварца показатели экономического развития позитивно коррелируют с Автономией и Равноправием и негативно — с Принадлежностью (Консерватизмом) и Иерархией. Уровень демократизации позитивно коррелирует с Автономией, Равноправием, Мастерством и с уровнем национального благосостояния. Автономия, Равноправие и Гармония связаны с отсутствием коррупции, а Принадлежность, Иерархия и Мастерство позитивно связаны с высокой коррупцией в обществе.

Что касается России, то по измерениям Хофстеда она отличается средними значениями по шкале Индивидуализма и высокими – по шкале Дистанции власти. По измерениям Инглхарта, Россия, будучи близкой к полюсу выживания, в то же время весьма рационалистична. Россия на карте Шварца в настоящее время находится в поле пересечения Принадлежности, Иерархии и Мастерства. По измерениям Бонда и Леунга она отличается умеренно-высокими значениями Динамической экстернальности (оптимистичной веры в прогресс) и Социального цинизма (убежденности в зловредности социальной системы).

Такой ценностный профиль свидетельствует о том, что культура данной страны формировалась в трудных экологических условиях, изначально в ней был высок уровень коллективизма и иерархии, в настоящее время ее члены больше стремятся к индивидуальному успеху и достижительности, что в сочетании с ценностями групповой принадлежности и иерархии способствует высокому уровню коррупции. В ней слабо развиты институты демократии и низка ценность личной свободы. В то же время у нее есть явно выраженный потенциал и вектор развития прежде всего в сфере экономики, о чем свидетельствует высокий уровень ценностей Мастерства, что при условии роста ценностей Равноправия может способствовать демократизации политических и социальных институтов.

В трудах отечественных социологов, еще в начале 90-х годов ХХ века был выявлен принципиально важный момент: ценности культуры довольно устойчивы и изменяются медленно.

Согласно результатам исследования по измерениям Шварца, на рубеже ХХ – ХХ1 веков по Мастерству и Интеллектуальной Автономии российские студенты обогнали не только восточноевропейских, но и западноевропейских сверстников, и даже российские учителя сравнялись по ценностям Мастерства с западноевропейскими коллегами.

Обзор зарубежных и отечественных исследований социального капитала, временной перспективы, уровня религиозности, субъективного благополучия и других индикаторов развития общества показал, что Россия, в начале 90-х годов, по своим социально-культурным характеристикам, в целом, не была готова к бурному экономическому росту даже при условии формального перехода к рыночной экономике: социальный капитал в России был довольно низким; с началом экономических реформ временная перспектива россиян либо сильно сократилась, либо стала полностью неопределенной; субъективное благополучие и удовлетворенность качеством жизни россиян, по сравнению с жителями Западной Европы, США и странами Латинской Америки, были довольно низкими.

В рамках проекта «Динамика базовых ценностей россиян и их взаимосвязь с установками экономического поведения (1999-2005 гг.)» был проведен опрос двух поколений россиян (общая численность выборки – 903 респондента.) в разных регионах России (Москва, Санкт-Петербург, Пенза, г.Балашов Саратовской обл.) с целью выявления динамики ценностей россиян и их влияния на установки экономического и социального поведения.

Из книги М.М. Поташника и М.В. Левита «Освоение ФГОС: методические материалы для учителя»

§ 4. Чем отличается проектная и исследовательская деятельность учащихся на основе ФГОС от их имитации и профанации

Предупреждение. Чтение этого раздела наверняка вызовет у многих читателей удивление, несогласие, возражение и даже раздражение. Чтобы уменьшить негативный эффект, мы просим читателей вдумчиво отнестись к тексту, особенно к заключительным постулатам.

Требование ФГОС освоить проектную и исследовательскую деятельность (как в урочной, так и во внеурочной работе) как обязательное для всех школьников страны, закрепленное вдобавок специальной строкой в аттестате о полном среднем образовании, есть настоящая и глубокая новация. Самая, наверное, трудная для внедрения из всех фгосовских нововведений, поскольку ничего похожего в массовой педагогической практике российских школьных работников не было. А если и было, то на уровне профанации.

К сожалению, в текстах ФГОС учителям не объясняют: «Зачем это детям нужно (кроме как для общего развития, дескать)?». Ответ на этот принципиальный, жизненно важный для каждого вопрос читатель найдет на последних страницах раздела. И ответ этот будет неожиданным, интересным и очень значимым.

Требования ФГОС обучать проектированию и исследованию пронизывают собой все три ступени школьного образования. При этом основная трудность в том, что сами требования изложены в таком виде, будто всем и каждому совершено ясно, что такое учебное и истинное проектирование, что такое учебное и настоящее исследование, в чем их сходство и различие, каковы возрастные рамки и ограничения в понимании и применении проектировочных и исследовательских практик, и как быть, если сам учитель никогда в своей жизни ничего всерьез (не на уровне обыденного, житейского здравого смысла, но методически и технологически!) не проектировал и не исследовал.

Понятное дело, что в вертикально устроенной системе образования многие принялись лихорадочно внедрять то, о чем имеют весьма смутное представление, чем еще более запутали сюжет своей работы и школьной жизни.

Тяжким последствиям ничем не обеспеченных попыток «кавалерийской атакой» ввести проектную и исследовательскую деятельность в повседневную практику начальной, основной и полной средней школы посвящена глубокая и полезная для практиков статья В.С. Лазарева «Проектная и псевдопроектная деятельность в школе» в ж. «Народное образование», 2014 г., № 8, которую мы всем читателям рекомендуем прочесть.

Суть и пафос статьи в обоснованном утверждении: почти все, что подается (делается, описывается в отчетах и портфолио, докладывается в аттестационных комиссиях и т.п.) учителями и администрациями школ в качестве результатов обучения проектной деятельности на уроках и вне уроков, является на самом деле псевдопроектной псевдодеятельностью. То есть вместо предполагаемой пользы приносит очевидный вред, поскольку является либо намеренным обманом, либо результатом невежественного самообмана.

Попробуем исправить положение.

Во-первых, выполним за разработчиков ФГОС разъяснительно-методическую работу: покажем, что́ есть обучение проектированию, что́ есть обучение исследованию, в чем они сходны и чем различаются.

Во-вторых, изложим доступным практикам языком и прокомментируем позиции ФГОС, касающиеся проектной и исследовательской деятельности школьников.

В-третьих, предъявим примеры научно достоверного и проверенного практикой редкого пока педагогического опыта реализации требований стандарта к проектной и исследовательской деятельности школьников.

Начнем с определений. 

Что такое проектирование?

Проектирование (от латинского projectus, что означает «брошенный вперед») – это процесс подготовки описания, необходимого для создания в заданных условиях еще несуществующего (то есть нового!) объекта, который нужно увидеть, придумать, изобрести. Описание объекта может быть задано по-разному: в виде текста, алгоритма, программы, чертежа, таблицы или комбинированно. Главной особенностью проектирования является работа с еще несуществующим объектом, и ни у кого нет возможности описать новый объект сразу, без последующих исправлений и уточнений, поскольку объект несуществующий (знаковый, идеальный, виртуальный). На каждом витке исправлений описание становится все более полным и точным.

Что такое исследование?

Исследование – процесс научного изу­чения какого-либо объекта (предмета, явления) в целях выявления зако­номерностей возникновения, развития и преобразования его. Исследовать значит подвергнуть научному рассмотрению, тщательно изучить для выяснения, установления чего-либо.

Исследование научное – процесс выработки новых (подчеркнем – новых!) научных знаний, один из видов познавательной деятельности. Исследование характеризуется объективностью, воспроизводимостью, доказательностью, точностью.

Вот как преобразовала эти сложные определения в начале работы над освоением ФГОС директор гимназии № 1514 А.В. Белова в передовице в школьной газете «Площадка»: «Очевидно, и не требует доказательств, что наши ученики учатся жить в будущем, которого здесь и сейчас ни в каком виде нет и которое в перспективе содержит в себе неограниченное множество вариантов. И то, каким это неопределенное будущее обернется конкретным настоящим в жизни каждого из наших учеников, в очень большей степени зависит от него самого. А значит, то главное практическое, необходимое всем и каждому, чему мы должны научить своих учеников, – это умению создавать новое знание и на этой основе предвидеть, прогнозировать и проектировать. В этой связи перед всеми участниками нашего общего дела – и учителями, и учениками, и родителями– стоят две задачи: 

первая (для исследователей)– научиться в процессе обучения САМОСТОЯТЕЛЬНО пользоваться своим умом, в особенности той способностью ума, которая называется исследовательским инстинктом,  вырабатывать на основе материала школьных предметов понимание сложных и малоизученных вопросов, стремление САМОСТОЯТЕЛЬНО находить эти вопросы-задачи-проблемы и САМОСТОЯТЕЛЬНО их решать. То есть стать, если не мастером, то хотя бы приличным подмастерьем по производству обязательно НОВОГО знания;

вторая (для проектировщиков) –  уметь видеть в каждом школьном предмете его возможности для предвидения, прогнозирования и проектирования НОВОГО продукта».

Заметим, директор школы, как говорят, «взяла быка за рога» и в простых словах изложила суть понятий «исследование» и «проектирование», их видение с точки зрения требований ФГОС, подчеркнула ту фундаментальную трудность, перед которой спасовали и сами разработчики ФГОС, – а именно связь и различие исследования и проектирования (в тексте ФГОС выражение «исследовательская И проектная деятельность» чаще всего употребляется как устойчивое словосочетание и потому их невозможно разделить).

Очень важно: с одной стороны увидеть определенное сходство между производством нового знания (процесс исследования) и подготовкой к производству нового продукта (процесс проектирования), однако с другой – понять и принять их  коренное различие.

В чем же сходство этих двух важнейших в человеческой жизни «производств» – новых знаний и новых продуктов?

Во-первых, их природа в чистом виде деятельностна, то есть содержит в себе все компоненты деятельности ученика: мотив, цель, алгоритм движения к цели, выбор средств, собственно действий по достижению цели с необходимыми по ходу дела корректировками движения к цели, получение результата, рефлексивная оценка полученного результата на соответствие/несоответствие его цели и общая рефлексия всей деятельности как очередной заполненной страницы в собственной биографии.

Во-вторых, они сходны, потому, что в их начале лежит одно и то же состояние автора и исследования, и проекта. Назовем это состояние неудовлетворенностью настоящим и сильным желанием его изменить в лучшую сторону.

В-третьих, указанное сильное желание рационально, то есть осознается как проблема, которая требует решения.

В-четвёртых, автор(ученик) ДО начала решения, создает воображаемый образ (для проекта) или предположение-гипотезу (для исследования) того, что именно получится в результате решения проблемы.

В-пятых, руководствуясь своей гипотезой возможного нового знания или воображаемым образом нового продукта, автор продумывает план решения проблемы, который представляет собой описание этапов-ступеней к получению  нового знания или нового продукта.

На этом сходство заканчивается. 

Понятно, отчего разработчики ФГОС так настойчиво акцентируют включение в требования ФГОС на всех ступенях школьного образования именно проектных и исследовательских  компетенций учащихся в их связке друг с другом. Это сделано потому, что системно-деятельностный подход, который лежит в основе ФГОС, наиболее ярко проявляется как раз в проектировании и его научном аналоге-антагонисте – исследовательской деятельности.

Рассмотрим теперь коренные различия исследования и проектирования.

Во-первых, всякое серьезное исследование происходит обязательно внутри научной традиции. Предметом и результатом исследования является научное знание, обладающее фиксированными признаками, главными из которых выступают доказательность, соответствие методов предмету, принятие экспертным сообществом. В отличие от проектирования, предметы которого многообразны (вещи, отношения, процессы, даже собственная биография и т.п.), и непосредственно встроены в повседневность.

Во-вторых, исследовательская деятельность отличается от проектировочной по содержанию целей и результатов. Ученик-исследователь ищет и находит решение значимой для него и науки проблемы в сконструированном новом знании, приобщении к неизведанной грани истины. Ученик-проектировщик – в изготовлении востребованного кем-либо продукта, обладающего известными (не ниже заданного уровня) потребительскими качествами. Даже если продукт этот не вещь, а новая культура управления, фильм или спектакль, а может быть и собственная биография. 

В-третьих, проектирование и исследование сильно различаются еще по одному существенному признаку. Для исследования показатель эффективности (отношения затрат к пользе результата) не имеет столь важного и даже решающего значения как для проектирования. Проект, как бы ни был он нов и потребительски полезен, вообще не будет считаться успешным, коль его реализация невозможна или неэффективна. Исследование же, ценится исключительно по достигнутому результату – новизне и красоте научного решения актуальной проблемы. Никто не предъявлял Ньютону или Эйнштейну счет и не спрашивал с них за неэффективное расходование ресурсов (сил, времени, средств, денег и др.).

Итак подытожим: результат исследования есть новое знание; результат проектирования – продукт, обладающий потребительскими качествами (предмет, вещь, фильм, методика, сюжет-текст и т.п.). И то, и другое должны быть получены учеником самостоятельно, а не заимствованы откуда-то в готовом виде.

Полноценное  исследование, как и проектирование, возможно лишь по достижению школьниками «возраста рефлексии». Педагоги знают, что рефлексия у школьников широко варьирует: может проявиться полностью и в 10-11 лет, а может не сформироваться и к 16-17 годам! Но в норме возраст рефлексии – это 12-13 лет у девочек и 13-14 лет у мальчиков. Это значит, что от первого до седьмого класса, как правило, школьник самостоятельно и полностью не может осуществлять ни проектной, ни исследовательской деятельностей. Но он способен к участию в том и в другом, как в составе разновозрастной группы, так и лично-индивидуально, и при помощи тьютора. 

На этой же до- и предрефлексивной стадии развития личности  в 1-7 классах школьник способен обучаться различным техникам и приемам исследовательской и проектной деятельностей и на уроках, и вне уроков.

Приведем требования ФГОС к результатам обучения отдельным элементам исследовательской и проектной деятельностей в указанной стадии развития личности школьников (прямо по тексту документов):

«Программа развития универсальных учебных действий… должна быть направлена на: …

• 
  формирование у обучающихся основ культуры исследовательской и проектной деятельности; навыков разработки, реализации и общественной презентации обучающимися результатов (учебного) исследования, предметного или межпредметного учебного проекта;
  

• 
  формирование компетенций и компетентностей в учебно-исследовательской и проектной деятельности; 
  

• 
  формирование навыков участия в различных формах организации учебно-исследовательской и проектной деятельности (творческие конкурсы, олимпиады, научные общества, научно-практические конференции, национальные образовательные программы и т.д.); 
  

• 
  овладение приёмами учебного сотрудничества и социального взаимодействия со сверстниками, старшими школьниками и взрослыми в совместной учебно-исследовательской и проектной деятельности;
  

• 
  организации основных направлений учебно-исследовательской и проектной деятельности обучающихся (исследовательское, инженерное, прикладное, информационное, социальное, игровое, творческое направление проектов), а также форм организации учебно-исследовательской и проектной деятельности в рамках урочной и внеурочной деятельности по каждому из направлений; … планируемые результаты формирования и развития компетентности обучающихся в области использования информационно-коммуникационных технологий, подготовки индивидуального проекта, выполняемого в процессе обучения в рамках одного предмета или на межпредметной основе…» (ФГОС ООО III. 18.2.1.)».
  

Алгоритм исследования включает:

1) постановку задачи;

2) предварительный анализ имеющейся информации, условий и методов решения задач;

3) формулировку исходной гипотезы или гипотез;

4) теоретический анализ гипотез;

5) планирование и организацию эксперимента;

6) проведение эксперимента;

7) анализ и обобщение полученных результатов;

8) проверка исходных гипотез на основе полученных фактов;

9) окончательная формулировка новых фактов, закономерностей или даже законов;

10) получение объяснений или научных предсказаний (прогнозов, утверждений, новых постулатов и т.п.).

Изменения, происходящие в политической, экономической и культурной жизни нашей страны требуют внести коррективы в понимание и назначение воспитания в современном образовательном учреждении. Нельзя воспитывать ребёнка, не обучая, и обучать не воспитывая. Тем более что образование и воспитание непрерывно дополняют друг друга. «Школьника стали называть учеником, а не воспитанником, а педагога – учителем-предметником. Учитель-предметник не отдаёт приоритет воспитательной функции в процессе освоения наук. Классный руководитель видит свою основную функцию в организации классного коллектива. Родители – в удовлетворении потребностей сыновей и дочерей. Администрация образовательных учреждений на первое место ставит заботу о хозяйственных и административных вопросах».

Стандарты «второго поколения» закрепляют обязательные требования к условиям обучения, направленные на создание оптимальной среды для получения качественного образования.

Методологической основой Федерального государственного образовательного стандарта является системно-деятельностный подход, который обеспечивает:

— формирование готовности обучающихся к саморазвитию и непрерывному образованию;

— активную учебно-познавательную деятельность обучающихся;

— построение образовательного процесса с учётом индивидуальных возрастных, психологических и физиологических особенностей обучающихся.

Новые Стандарты закрепляют требования к метапредметным и личностным результатам. Термин «метапредметные результаты» был введен как раз для того, чтобы задать новый вектор — современная школа должна учить учиться и думать самостоятельно. Принципиальным отличием школьных стандартов нового поколения является их ориентация на достижение не только предметных образовательных результатов, но, прежде всего, на формирование личности учащихся, овладение универсальными способами учебной деятельности, обеспечивающими успешность в познавательной деятельности на всех этапах дальнейшего образования. Личностные универсальные учебные действия обеспечивают ценностно-смысловую ориентацию учащихся (умение соотносить поступки и события с принятыми этическими принципами, знание моральных норм и умение выделить нравственный аспект поведения) и ориентацию в социальных ролях и межличностных отношениях .

Поэтому деятельность образовательного учреждения следует рассматривать не как изолированный, самостоятельный вид деятельности обучающихся, а как компонент любой педагогической деятельности: учебно-познавательной, физкультурно-оздоровительной, технически-творческой, культурной, развлекательно-игровой, — что определяет результативность деятельности как педагога, так и общеобразовательного учреждения в целом.

Исследования педагогов, психологов, социологов, проводившиеся на протяжении последних лет, свидетельствуют о том, что у школьников не всегда сформированы представления о Добре и Зле, Справедливости, Морали, о патриотических чувствах, об уникальности человеческой жизни. Полученные результаты выявляют противоречие в том, что, с одной стороны, существуют апробированные историческим и духовным развитием общечеловеческие ценности, а с другой стороны, наблюдается искажение значимых морально-нравственных качеств личности подрастающего поколения и усиление негативных тенденций в выборе духовных ориентиров. Школьникам трудно разобраться в истинных ценностях и глубоко осмыслить их содержание без педагогического участия.

В мировой психологии и педагогике существует много работ, посвященных ценностным ориентациям. Социально-философские основы развития проблемы ценностей и ценностных ориентации освещены ещё в трудах ученых эпохи Возрождения, учениях И.Канта, М. Вебера, а также нашли свое отражение в философских концепциях В.И.Вернадского, В.С.Соловьева, Н.Л.Бердяева, раскрывающих духовно-нравственное совершенствование человека, в трудах О.Г.Дробницкого и В.П.Тугаринова, отражающих фундаментальные проблемы аксиологии, связанные с вопросами теории ценностей. Ряд важных теоретических выводов по вопросам структуры и содержания систем общественных и личностных ценностей, ценностных ориентации содержат работы П.М.Ершова, А.Г.Здравомыслова, Е.В.Золотухиной-Аболиной, М.Рокича, В.Франкла, В.А.Ядова. Проблема формирования гуманистических ценностей отражена во взглядах отечественных (А.И.Адамский, Н.П.Аникеева, А.А.Бодалев, П.П.Блонский, З.И.Васильева, О.С.Газман, И.В.Дубровина, М.Г.Казакина, В.А.Караковский, З.А.Малькова, Л.И.Новикова, Р.М.Рогова, Т.А.Стефановская и др.) и зарубежных (А.Маслоу, К.Роджерс) психологов и педагогов.

Что же такое ценностные ориентации?

Ценностные ориентации – это отражение в сознании человека ценностей, признаваемых им в качестве стратегических жизненных целей и общих мировоззренческих ориентиров.

Понятие ценностных ориентаций было введено в послевоенной социальной психологии как аналог философского понятия ценностей, но четкое концептуальное разграничение между этими понятиями отсутствует.

Ценностные ориентации, являясь одним из центральных личностных новообразований, выражают сознательное отношение человека к социальной действительности и в этом своем качестве определяют широкую мотивацию его поведения и оказывают существенное влияние на все стороны его действительности. Особое значение приобретает связь ценностных ориентаций с направленностью личности. Система ценностных ориентаций определяет содержательную сторону направленности личности и составляет основу ее взглядов на окружающий мир,отношения к другим людям, основу мировоззрения, ядро мотивации и «философию жизни». Ценностные ориентации – способ дифференциации объектов действительности по их значимости.

Направленность личности выражает одну из самых существенных ее характеристик, определяющую социальную и нравственную ценность личности. Именно через направленность личности ее ценностные ориентации находят свое реальное выражение в активной деятельности человека, то есть должны стать устойчивыми мотивами деятельности и превратиться в убеждения.

В современной науке понятие «ценностных ориентаций» соотнесено, с одной стороны, с ценностными стандартами группы, класса, нации, социальной системы, с другой стороны с мотивационными ориентациями личности.

Следовательно, говоря о ценностных ориентациях необходимо рассмотреть психологическую структуру личности.

Личность человека может быть охарактеризована прежде всего путём указания на типы характерного для человека поведения и сознательные мотивы его социальных действий. Наиболее популярная в современной научной среде трактовка психологической культуры личности предлагается в рамках гуманистического направления. А. Маслоу был первым из числа учёных, объявившим потребности ведущими мотивами социальных действий Он считал, что когда наши физические потребности удовлетворены, то на первый план выступают вопросы личной безопасности.

Иерархическая пирамида потребностей (по А. Маслоу)

По их разрешению мы стремимся удовлетворить чувства собственного достоинства и достичь успеха в организации психологически комфортного коммуникативного пространства. Следующий шаг – самоуважение и самореализация, развитие собственного личностного потенциала. Центральной категорией в учении А.Маслоу выступает «Я». Только последовательный самоанализ и самоидентификация могут привести индивида к осознанию личностно-значимых целей и ценностей существования; к окончательному определению приоритетных задач и выбору средств достижения намеченных целей; к выяснению реальных психологических контекстов и мотивационногокомпоненто своей жизнедеятельности — самореализации.

Потребности мы субъективно воспринимаем как нечто, находящееся «внутри» нас и толкающее нас к чему-то «снаружи»; при этом, то, к чему побуждает нас любая потребность, есть конкретный предмет или, точнее, конкретная деятельность.

Не следует путать понятия «потребности» личности и «ценности». Ценности личностью воспринимаются как что-то внешнее, принадлежащее духовной культуре человечества. Никакая деятельность личности не может насытить или снизить значимость ценности даже на короткое время. Таким образом, регулирующее действие потребности состоит в том, что возникает готовность к конкретному действию, то ценности определяют жизненную стратегию личности.

Факторы, определяющие развитие личности

Через какие каналы связи проникает процесс становления ценностных ориентаций личности? Личность окружена множеством природных и общественных условий. Эти условия могут быть благоприятны для личности, но бывают и враждебны к ней. В период формирования личности у каждого человека есть своя микрокультурная среда, границы которой в большей степени совпадают с границами его учебного труда. Микрокультурная среда включает систему элементов, находящихся в тесном взаимодействии. Насколько система общественных ценностей утвердилась в систему функционирования конкретного учебного заведения, присутствует ли она реально в поведении педагогов, в характере осуществляемой деятельности определятся сформированность системы ценностей у школьников. Важно, чтобы учащийся ощущал сущность, характер той образовательной среды, в которой находится, и мог для себя определить факт соответствия декларируемых педагогами ценностей и реально демонстрируемых. От этого зависит направленность и эффективность образовательного процесса.

1. В следующих рядах из четырех элементов исключите один лишний и объясните, что объединяет остальные три элемента (по 2 балла за каждый полностью верный ответ (частично верный – 1 б.), максимально – 10 баллов). А) золотник, вершок, унция, скрупула. Б) Ям-Запольский мир, Кардисский мир, Поляновский мир, Андрусовское перемирие. В) Чашник, окольничий, ловчий, стольник. Г) «Девятый вал», «Над вечным покоем», «Морской берег», «Чесменский бой». Д) Ю.О. Мартов, Г.А. Гершуни, В.М. Чернов, Д.С. Сипягин

А) вершок, остальные – единицы измерения веса; Б) Кардисский мир, остальные – договоры с Польшей; В) окольничий [как думный чин], остальные – более низкие ступени иерархии служилы; Г) «Над вечным покоем», остальные – картины И.К. Айвазовского; Д) Д.С. Сипягин [государственный деятель, глава МВД], остальные – представители социалистических партий.

2. Восстановите правильную хронологическую последовательность событий (4 балла за безошибочный ответ). А) Нота Милюкова. Б) Провозглашение России республикой. В) Выступление генерала Л.Г. Корнилова. Г) Создание ВРК. Д) Издание «Декрета о земле». Е) Отречение Николая II от престола.

Е-А-В-Б-Г-Д

3. Перечислены названия памятников архитектуры. Распределите их по направлениям, к которым они относятся (2 балла за каждое соответствие, максимально – 8 баллов): А) барокко; Б) ампир; В) конструктивизм; Г) модерн

1) Церковь Бориса и Глеба в Зюзине; 2) Александровская колонна 3) Ярославский вокзал в Москве; 4) Дом культуры ЗИЛ

1)-А, 2)-Б, 3)-Г, 4)-В