Месяц: Февраль 2020

Джордано Бруно

СВЕТИЛЬНИК ТРИДЦАТИ СТАТУЙ

О трех бесформенных и неизобразимых

Прежде чем перейти к идеальным и оформленным статуям: сначала, для полноты подлежащих рассмотрению предметов: пойдет речь о трех неизобразимых. Они суть: Хаос, Орк и Ночь, из коих Хаос означает пустоту, Орк — пассивную и воспринимающую возможность, Ночь — материю.

О первом неизобразимом — Хаосе

Хаос, стало быть, не обладает ни статуей: ни фигурой, ни воображением или способностью быть предметом воображении: но — разумным основанием в смысле не лишенной истины умопостижимости. О нем говорится в тридцати тезисах.

Первый: что свидетельством его существования является чередование тел в одном и том же месте; ибо данная часть воздуха наследует другой его части и подобнм же образом часть воды — части воды, отчего ни воздух, ни вода не мыслятся в качестве пространства, но находящимися в пространстве: каковое, конечно же, должно быть отлично от нас обоих.

II. Хаос изначален, как прекрасно пел Гесиод; ибо хотя вселенная вечна, и он не предшествует ей никоим образом ни в материальном, ни во временном отношении, однако по природе ничто не обладает бытием, если не может быть «где-то», и ничто не может быть вмещено без предшествующего вместилища.

III. Он не сформирован и не формируем; ибо всякая форма соотнесена с телом или с физической материей, он же предшествует всякому телу и всякой материи, и вследствие этого должен мыслиться отвлеченным от них. Далее, он в большой мере, нежели материя, обладает единством; ибо она, будучи неограниченной и неопределенной, все же ограничима и определима, он же — никогда.

IV. Далее, в нем нет ничего, и сам он — я повторяю — не обладает ничем; ибо тела мыслятся находящимися не в нем — так, чтоб он был заполнен, — но скорее «с ним», то есть так, чтобы размеры пустоты соизмерялись известным образом с размерами содержащегося в ней тела, поскольку пустое пространство и есть причина существования размеров тела. Ибо тела нет, если ему негде быть: оно не может существовать, если нет пространства, каковое и есть пустота.

V. Размеры его совпадают с размерами тела таким образом: что: хотя он существует и может существовать в отвлечении от тела: тело, однако же, по его размерам невозможно отвлечь от пустоты или от тех размеров, что присущи пустоте. И этому не противоречит возражение: выдвигаемое вульгарно философствующими, а именно, что совершенно невозможно взаимопроникновение размеров, ибо, хотя это и верно по отношению к размерам двух тел, но, однако же, невозможно в данном случае столь различных по своему виду размеров.

VI. Хаос никак не воздействует и не претерпевает, но является самым праздным из всех. Ибо в нем всякое действие и претерпевание осуществляются так, что никоим образом не могут коснуться его самого. Ведь эти два состояния подобают вещам: наделенным какой-либо силой: качеством или строем: пустота же: очевидно, не из их числа.

VII. Вне его нет и ничто не может быть мыслимо. Ибо если всякое пространство, всякое тело, все обладающее мерой и всякое: следовательно, измерение, допускает предел, то частичное получает его от частичного, и часть от части: в качестве же целого и абсолютного никак не может быть представлено. А поскольку это так, то верно сказано, что вне его нет ничего.

VIII. Он, по природе и как бы длительности своей, в такой мере является первейшим из всех, что предшествует и всеобщим (сущностям), которые конечны как в отношении длительности, так и в отношении величины.

IX. Все сущее, делимо оно или неделимо, телесно или бестелесно, существует, действует и воздействует с ним либо в нем; а потому его присутствия ничто не в силах избежать. И стало быть, сама полнота: если она делима, совпадает с размерами пустоты, а если неделима, то совпадает с самим неделимым; и если она нематериально, то не мыслится без него таким образом, чтобы вне его могла быть мыслима пустота.

Х. Хаос несообщителен и наиболее алчен из всех, ибо ничего не дает другому, как бы отделяя от своей субстанции, и ничего не приемлет, как бы внедряя в свою субстанцию. Но он все в себе содержит: и это значит, что он таким образом содержит все и обладает всем: что его нельзя ничем обогатить и ничего лишить: но в нем самом содержится все богатство и вся лишенность.

XI. Он актуально бесконечен, но сам не является актом, ибо он не есть свет и не состоит из света и Ночи; и он не является как бы возможной потенцией, но обладает истиннейшим из всего сущего бытием, поскольку без него не было бы никакого места, ни вместимого. И подобно тому, как материя, или Ночь, есть, согласно пифагорейцам бесконечное число, а тело есть равно и величина, и бесконечное число, поскольку оно делимо, так и пустота есть пространство, обладающее вместимостью бесконечной величины. Я повторяю:

он не есть величина, но вместилище величины, неделимое и способное вместить бесконечность.

XII. Тем обстоятельством, что он воспринимает разделение, отличие и как бы различие мест, он обязан различию вмещаемых в него тел; обладает он и делимостью. Ведь делимое должно быть количественно определенным. Количество же следует или сопутствует материи, или Ночи; ей же не предшествует, но за нею следует делимость. Орк же и Хаос как бы во времени и по природе с необходимостью мыслятся прежде Ночи; поэтому условия и основания, коих начала либо ныне, либо изначально находятся в них, с необходимостью отвлекаются от предыдущих. Ибо Хаос есть не что иное, как вместилище измеримых делимых тел, в котором осуществляется деление и в котором все делимо. Ведь не все, обладающее размером делимо, если только оно не является телом; ибо только тело может обладать размером и быть делимым, бестелесное же — никогда, что явствует из природы солнечных лучей, которые невозможно прервать, но которым можно поставить преграду. Но ничто не мешает вводить деление посредством разума, ибо это происходит акцидентально, а именно на основании чувственно воспринимаемого пространства.

XIII. Хаос же чувственно непостижим, поскольку сам по себе он не является телесным ни в отношении количества, ни в отношении качества.

XIV. Он не есть ни лишенность, ни обладание, и сам ничего не лишен и в себе не обладает ничем: но он есть истинное и необходимое сущее: ибо мы не можем представить его небытие.

XIV (!). Он не обладает ни различием, ни согласием, ни противоположностью, но вмещает некое безразличие в себе самом, а различие — от иных, с которыми в роде никак не может совпасть.

XV. Сверх того, он не имеет причины и не является как бы причиненным, но он вполне беспричинен и сам является сопричиной прежде всех, даже и прежде телесной причины и актуальной причины тел.

XVI. Он обладает протяженностью без способности воспринимать воздействие; ибо он в своей протяженности не воспринимается, подобно материи, в качестве формируемого и как бы претерпевающего, но является подлежащим без претерпевания.

XVII. Он не проницаем иным, ибо никоим образом не делим: и сам не может проникать, ибо он неподвижен. Ибо пространство в устойчивости не уступает ничему наиустойчивейшему.

XVIII. Он протяжен без различия частей и без их соединения тождествен повсюду.

XIX. Хотя повсюду в бесконечной вселенной он мыслится содержащим бесконечное пространство и непрерывным, однако же он ничего не заполняет и может быть трактован не в качестве заполняющего, но лишь в качестве присущего.

ХХ. Он не может мыслиться ни разреженным, ни сгущенным, ни разреженнейшим, но понимается вне всех такого рода различий. XXI. В соединении он не является как бы частью: хотя он и наличествует и мыслится в сложных вещах, но он играет роль разграничивающего части и различающего первые тела неделимых, при соприкосновении каковых в их соединении он с необходимостью должен оказываться между ними.

XXII. Находясь внутри тел: при движении тел он никак не мыслится движимым, что бы ни думал об этом Аристотель; но, двигаясь, они занимают иную пустоту и иное пространство. Ибо как в перемещаемом кольце воздух, находящийся внутри окружности кольца, не движется вместе с кольцом, но при движении кольца внутри его оказывается иной воздух и иное пространство, — так следует судить и относительно пустот, которые представляются заключенными в телах. Ибо Хаос есть одна протяженность везде и повсюду, и не различаются разнообразием, разделением, смежностью и непрерывностью, хотя здесь он заполнен, там же пуст и даже, как мы полагаем, никогда не бывает без тела, хотя бы эфирного.

XXIV. Если он и является сущим (ибо мы не считаем его тщетным и ничем), то мы полагаем, что он не является ни субстанцией, ни акциденцией. Он не субстанция, потому что он не является подлежащим никакой субстанциальной формы, как материя, ни какой-либо акцидентальной формы, как сложная вещь; и он не акциденция, поскольку у него нет подлежащего, и ничего, что воспринимало бы его в себя, но сам он есть то, что принимает в себя все.

XXV. Он определяется как то, «в чем все», так как он приравнивается к бесконечной вселенной; как «то, что во всем», так как он заключен во всякой сложности и есть вместилище всякой полноты; и как «то, благодаря чему все», так как без пространства ничего нет и даже ничто не может быть представлено.

XXVI. Плохо определют его как «то, в чем ничего нет, но нечто может быть», поскольку и атом есть то, в чем ничего нет, и место есть то, в чем нечто может быть; но хорошо определяют пространство как «то, в чем все», с прочими сопричисленными к тому различиями.

XXVII. Части его, в том смысле, в каком можно представить, что он имеет части, никак не мыслимы оформленными и имеющими образ. Ибо пустота, или пространство, не мыслимо квадратным или круглым, разве что акцидентально и в чуждом ему смысле, в каком чувственно воспринимаемое тело, будучи ограничено сторонами, является квадратным, а будучи ограничено выпуклостью — сферическим.

XXVIII. Одно и то же называют: Хаос: порожнее: пустота: заполненное, место и вместилище — но в различных смыслах. Ибо он именуется «пустотой» благодаря своей способности поглощать: именуется «Хаосом» благодаря неотразимости: именуется «порожним» благодаря неназываемости и неопределимости: именуется «заполненным» благодаря своей актуальной содержимости, именуется «местом» благодаря последовательному перемещению нем тел: именуется «вместилищем» благодаря совпадению размеров вмещающего с размерами вместимого.

О втором бесформенном — Орке,

или Провале

Как сын отцу, следует Хаосу самый Провал, или Орк; ибо из того, что он бесконечен и пуст, следует некая способность или лишенность, или бесконечное желание, отчего и существует пословица, что «лишенность порождает стремление».

Под именем Орка мы понимаем как бы обширную и бесконечную утробу, которая придает пустоте то, что она имеет обыкновение неким образом все принимать, желать и привлекать к себе. Мы объявим или провозгласим по отношению к нему тридцать условий, ибо мы не можем привести какую-либо его идею или форму.

I. Так вот: он именуется Орком, или Провалом, благодаря его обширности, которая совпадает с обширностью отца его Хаоса; ибо бесконечное стремление следует бесконечной незаполненности и пустоте.

II. Он именуется Ахероном, или безрадостным: подобно тем: что недовольны из-за скудости; он же безрадостней всех, поскольку обозначает всяческую лишенность и полностью противоположен сущности.

III. Считают, что все, что его не насыщает, он отбрасывает прочь, ибо конечное, приложенное к бесконечному или сопоставленное с бесконечным желанием, не допускает никакого соотношения или согласия.

IV. Колодцем Белид обозначается эта его безмерная способность поглощать или в нем выражают ее. Сколь бы много воды не вливалось в него, как в дырявый сосуд, она, выливаясь, никак не может заполнить и довести до наполнения эту прорву.

V. Поскольку здесь обозначается желание, коего объект есть бесконечный конец, то он сам бесконечен; ибо бесконечной пустоте и лишенности не наследует желание, которому противостоит определенный и ограниченный объект, но на равном основании — неопределенный и бесконечный.

VI. Он присваивает себе эпитет алчного, ибо что бы ни предлагалось ему из возбуждающего страстное желание, что счел бы он поглотимым, никак не может его удовлетворить — не более, чем само ничто.

VII. Не без основания его представляют в виде тела Тития, чья масса составляет девять югеров, или трижды три, что есть число (или каковые составляют число и обозначают совершеннейшее число или сферически совершенную бесконечность), чьею всегда возрождающейся печенью никак не насытится постоянно возобновляющийся голод коршуна. Ведь если бесконечной жажде противостоит конечный объект или субъект, она никогда не будет довольна; если никакой — она станет безрассудной; если же всегда столь конечный, что не кончается, и таким образом постоянно пожираемый субъект, тогда он не исчезает, а исчезнув, тотчас же оказывается вновь, — подобно тому: как объектом конечной разумной способности и конечной воли является благо, которое, когда охвачено целиком и исполняется, уже не есть благо, ибо тогда исчезнет смысл самого желания. Следовательно, чтобы оно всегда оставалось благом, оно всегда должно оставаться объектом желания; а чтобы его всегда желали, оно никогда не должно исполняться. Следовательно, оно не должно отсутствовать вовсе; чтобы не перестать быть благом, не сообщая себя другому, но и не в полной мере должно наличествовать, чтобы не оказаться конечным благом, и, следовательно, чтобы благость его ограничилась и где-то перестала существовать, то есть там, где она исполнится и приравняется к конечному.

VIII. Его обозначают как темницу Гигантов, так что глубоким его называют поэты, имея в виду, что он так углубился от поверхности земли, как небо вознеслось от нее ввысь — чем обозначается, что столь же велик объем желания и жажды, сколь и блага. Благо же, само по себе бесконечное, предполагает бесконечное желание блага, бесконечно жаждущее и бесконечно бездонное.

IX. Он именуется Хаосом вечной ночи: ибо он древен, и ничто , кроме него, не сравнится по древности с отцом Хаосом, и он равен, как сказано, его вместимости, ибо как нет ничего вместимей его вместимости, так и лишенней его лишенности и бездонней его бездонности.

Х. О нем говорится, что он все поглощает, ибо как может произвести бесконечное могущий охватить бесконечность, так же способен на это и могущий передать бесконечности и устремить к бесконечности: ведь эти способности: когда они имеются, то существуют совместно: а когда их нет, то совместно же исчезают.

XI. Между Орком и полнотою Хаоса принимается обширнейший промежуток, ибо между таким желанием и столь великим благом необходимо должна быть безмерная вселенная, порождение матери Ночи и отца Света.

XII. Его называт слепым и сметенным, ибо он не обладает ни формой, ни образом, а следственно, и познаваемостью — дабы с отцом своим Хаосом сын не утратил родства.

XIII. И сам он не может сохранить в себе ощущение и сознание самого себя, более того, он есть образец и вместилище всяческой бесчувственности и забвения; отчего и говорится: что в него втекает и из него вытекает река Лета.

XIV. Он мыслится родителем всяческого круговращения: поскольку его лишенностью поражено, как наследственной некоей болезнью, все причастное тени и Хаоса; ибо все, благодаря этому началу, стремится быть всем; я подчеркиваю, что среди отдельных вещей нет ни одной, которая не жаждала бы быть всем, поскольку отпрыски Орка и дочери Ночи отвергают всякий конечный и ограниченный свет, лишь бы не утратить родства с прародителем Хаосом.

XV. Как родитель Хаос, с одной стороны, нуждается во всем, так с другой, внучка его Ночь домогается всего; а посреди них — сын его Орк, алчущий всего.

XVI. Как Хаос не движется, и следственно, нигде не может найти покоя, и не знает ни движения, ни покоя (ибо не может быть назван и неподвижно покоящимся), так Орк означает покой; ибо он не хочет и не может хотеть избавиться от своего желания. Ночь стремится к покою и благу; и так как завладевает всегда лишь частично, то как бы негодуя, отбрасывает прочь; и целое, поскольку оно не может находиться одновременно во всех частях, она последовательно отыскивает во всех частях. Следовательно, как Ночь стремится к покою, так Орк его указует.

XVII. Орк не превращается и не может желать превратиться в небо и мир света, ибо тогда он перестал бы быть самим собой и разрушился бы порядок вселенной. Ибо никто не может, не допуская противоречия в определении, представить, что лишенность не есть лишенность и что желающее превращается в желаемое, поскольку без желающего не может существовать желаемого, равно как и желающего — без объекта желания. Следовательно, как необходима вселенная света, полноты и духа, так равным образом необходима освещаемая, заполняемая и одушевляемая вселенная. Следовательно, это такое желание: которое не хочет не быть желанием, как всякое сущее не может пожелать быть не-сущим; и поэтому стремление Орка называется указующим, стремление же Ночи — преследующим.

XVIII. Говорят, что в нем находятся Ахерон, Коцит, Стикс и Флегетон — но не потому: что эта бездна печальна и связана со страданием и слезами, поскольку его бытие для него самого радостно и покойно, и по природе является не менее необходимым и благим. Здесь Плутон не завидует и не может завидовать Юпитеру. Но их не называют страстями Орка, но воздействия Орка обнаруживаются в вещах, возникающих из соединения света и тьмы, коих мать, стало быть, Ночь, а небо — отец. Если в сложных вещах преобладает свет, они сетуют на юдоль тьмы; если же возобладает материнская доля, они ненавидят небо и упорно склоняются к Орку.

XIX. Хаос бесформен, Орк неформируем, всегда обретает форму и никогда вполне не оформлена Ночь. Так, посреди них находится Орк, так что в самой бесформенности он не обретает форму, но страстно стремится к ней; пустота или Хаос, с одной стороны, от него никогда не формируется и не жаждет оформиться, а с другой — Ночь, которая всегда формируется и постоянно жаждет формы.

ХХ. Он — зло, в том смысле, что нет блага в небытии зла. Ибо он действует ради необходимости блага, так что, если убрать зло, не будет и желания блага, ради чего благо было бы желанным, славным и великолепным. Стало быть, необходимо существование Орка, как Амфитриты зол.

XXI. Как несотворено и несотворимо высшее благо, точно так же и противостоящий его полноте Хаос и те, что следуют за ним, хотя и говорится, что Хаос как бы родитель Орк, а Орк — родитель тьмы, или Ночи. Ибо мы полагаем, при таком способе рассмотрения, некую зависимость и упорядоченность, а не причину и некое последовательное происхождение.

XXII. Перед его вратами, как говорят, находятся скорби, болезни: мщения и заботы — для обозначения мощи Орка и его влияния и воздействия, переданной по родству дочери его Ночи для порождения всяческой изменчивости и превращения, каковые суть семена тления и смерти (ибо превращение и претерпевание суть вход и врата смерти и тления) коим предстоит пропасть Орка, ибо все похищается и поглощается этой, как я ее именую, орковой бездной.

XXIII. Цепи обозначают там нерушимую необходимость рока: коею сдерживаются и понуждаются все сущие вещи.

XXIV. Сам огонь есть пылающий и активнейший результат его деяния, происходящий от этого желания; он мыслится неким образом все обращающим в себя и все привлекающим к себе, подобно тому как активнейший из всех стихий, огонь, на таком же основании представляется способным обратить все в себя самого.

XXV. В нем представляется Иксион на огненном колесе, где он «бежит себя и гонится за собой» для обозначения желания Орка так всего желать, что он уже не мыслится желающим, если не может пожелать самого себя; ибо иначе, если бы он не бежал безрассудно самого себя, он был бы не Орком, но небом; если бы он в полной мере следовал собой, то не возникало бы не только бесконечного, но и какого бы то ни было желания, и тогда, ничего не желающий, он не был бы Орком.

XXVI. В нем изображается Сизиф, подымающий на вершину горы камень, вновь падающий к ее подножью; это означает такой порыв лишенности к свету и форме, и к области сущего, что он отвергает свое бытие как отчую область пустоты.

XXVII. В нем изображается Тантал, так обладающий наличною пищей, что он постоянно ее лишен; это значит, что страстное стремление есть постоянный спутник лишенности.

XXVIII. Там помещают Эринний и Фурий суровых богинь, ибо Оре, или лишенность, есть место, а равно и причина всякого гнева, негодования, ненависти и иных подобных страстей.

[XXIX]. Туда же считается ввергнут сторукий Бриарей, сотни скал мечущий в Юпитера, — для обозначения, что лишенность есть причина всякого преступления и греха. Всякий грех и преступление либо недостаток, как считают, происходят от заброшенности, нехватки, и, следовательно, от недостачи, ведь преступления заполняют род не результатов, а недостатков, а потому тяготеют к области Орка, откуда ведут войну против царства света.

ХХХ. Подобно тому, как, с одной стороны, чем более неохватной считаем мы полноту света, тем более ее достигаем, так и эту область лишения и тьмы мы тем более познаем, чем более неопределенной и неограниченной ее полагаем.

О третьем неизобразимом, а именно

о Ночи, или тьме

Первородной дочерью Орка мы полагаем Ночь, которая, будучи дочерью Орка, принадлежит к трем неизобразимым, но, обладая собственным основанием бытия и по природе отличаясь от своего родителя, является древнейшей среди богов — и в этом смысле имеет образ. Ибо первая материя, изображаемая в виде Ночи, поскольку она является лишенной и предполагает примесь лишенности, являет образец дочери Орка; а поскольку она есть подлежащее, то обладает и собственной природной способностью. И ей, лишенной образа, отвечает тридцать условий, из коих:

Первое заключается в том, что мыслится круговорот или порядок смены света по отношению к свету: его наступление или уход свидетельствуют о существовании Ночи и тьмы. Ибо подобно тому, как мы различаем отличие и природу места от природы вместимого, поскольку разные тела сменяют друг друга в одном и том же пространстве, а в одном и том же подлежащем различаем разные качества: бытие которых в таком же смысле отличается от бытия подлежащего, — точно так же: когда различные природные сущности сменяют друг друга в некоем порядке в той же чувственно воспринимаемой материи, мы должны отличать ее от всех видов природы как неизменное и постоянное подлежащее.

II. Ее бытие воспринимается благодаря отличию от места и пустоты, которые не являются частями сложных природных вещей, и согласно отличию от всех искусственных и акцидентальных форм, которые все предполагают некую чувственно воспринимаемую физическую материю. Ибо тень есть некое чувственно воспринимаемое подлежащее и не являет собой никакой природный вид, но воспринимается в качестве неделимого и недвижимого подлежащего природных вещей.

III. Вследствие второго [тезиса], поскольку мы познаем тень не иначе как в ее отличии от света, свет же познаем сам по себе, Ночь, или материя познается только благодаря чередованию по отношению к ней форм, каковые суть дочери света.

IV. Она называется первым подлежащим, поскольку ни отец ее — лишенность, или Орк, — не может быть подлежащим, ни пустота не есть подлежащее, но лишь вместилище подлежащих; сама же тень, заполняющая всеобщий Хаос и приравниваемая к обширности Орка, есть первое подлежащее сущности: и то: что акт принимает как некое супружество, поскольку она соединима со светом.

V. Из сказанного следует: тень не должна считаться чем-то вымышленным, и как бы чисто логическим, но она есть нечто в высшей мере постоянное, и более того: она есть постояннейшая природа. Ибо в природных вещах то, что мы обнаруживаем пребывающим постоянно, есть чувственно воспринимаемое подлежащее, относительно которого происходит чередование форм.

VI. Она должна почитаться таким началом, которое само по себе не есть начало какого-либо деяния, ибо ее сущность не в том, чтобы действовать, но в том, чтобы подлежать действию или простираться перед ним.

VII. В том же смысле следует считать ее непретерпевающей. Ведь поскольку на ее поверхности обнаруживается многообразный поток возникающих и гибнущих в ней вещей, всякое претерпевание должно быть отнесено к тому, что гибнет, а не к ней, которая вечно пребывает тождественная самой себе. Ибо разные по смыслу вещи: претерпевать воздействие и быть подлежащим действия. Стало быть, она подлежит действию и не претерпевает его.

VIII. Что некоторые считают ее не-сущим, я полагаю, говорится в том смысле, что сущими считают сложные вещи и формы, так что, как в противоположной крайности первую причину называют сверх-сущностью, а не сущностью и не сущим, но ниже сущего, поскольку она всему подлежит.

IX. У нее нет никакой идеи, поскольку (раз идеи суть идеи сущностей или видов) она принадлежит к порождению самого Хаоса и: будучи бесформенной, не обладает ни идеей, ни, следовательно, — у нас — статуей. Однако же: как показано, ее нельзя на этом основании считать абсолютно не-сущим.

XI. Она есть первое, из чего нечто возникает. Ибо пустота и алчность Орка, хотя и обнаруживаются во всех сложных вещах, однако же не являются истинно тем: из чего состоит сущее, но скорее тем, с чем оно существует. Ибо, как сказано выше, они не обладают природой частей, но внедряются в части и восполняют целые сложные вещи.

XII. Она есть то, во что в конечном счете разрешаются все тленные вещи. Ибо всякий раз, когда происходит переход из вида в вид, так что сок становится кровью, тогда отвергается форма сока, и материя, совершенно совлекшая ее с себя, подпадает по всем обстоятельствам и условиям под форму крови: а затем, вполне отвергнув и ее форму и сущность, снова нагая, облекается в форму зародыша. И неправы вульгарно философствующие, утверждающие, что, когда человек становится трупом и вследствие этого происходит переход из вида в вид, будто бы не происходит разрешение в первую материю, но при сохранении той же формы тела и того же количества, ей, поверх субстанции материи, наследует труп. Мы же полагаем, что это изменение или разложение, хотя и происходит мгновенно, есть превращение в последнюю и нагую материю, когда она, вполне освободившись от предшествующего вида и индивида, переходит в вид индивида последующего. Итак, разрешение не требует существования материи без всякой формы в некое время, но мы полагаем отвержение всей данной формы и принятие формы ей наследующей. Стало быть, поскольку акцидентальные формы следуют за субстанциальной формой, то размеры, качества, цвет, фигура и т.п., находящиеся в данном субъекте, по виду своему отличаются от таковых же, хотя и подобнейших им, которые находятся в предшествующем ему субъекте.

XIII. То, что тень принимает прежде всего, или то, что прежде всего внедряется в тень, есть субстанция, читай: субстанциальная форма, ибо в отношении материи сменяются не акциденции, но субстанциальные формы. Ведь подлежащими акциденций являются сложные вещи и те, что являются актуально сущими, и поэтому опосредованно относительно материи происходит соединение акциденций, которые, таким образом, следуют условию и основанию субстанциальной формы. Из этого же следует, что когда материя принимает субстанциальную форму человека, то тотчас же вслед за этим она принимает и акциденции человека; отчего не свойству материи, и не свойству формы, и даже не субстанции, но сложной вещи должно быть приписано сочетание акциденций. Это служит подтверждением предыдущего тезиса: из чего следует, что как форма от формы, так и акциденция от акиденции отличается видом, и, стало быть, всего менее могут численно совпасть.

XIV. Следует полагать, что тень, взята ли она в частности или в целом, есть нечто бесконечное. Ибо в ее абсолютной и нагой сущности как нет никакой формы: так нет и никакого определенного количества. Но так как она принимает некую форму, то из этого следует, что она принимает и некое количество: ибо форме человека соответствует количественная определенность человека и материи, форме воробья — количество материи воробья. Следовательно, как к сущности материи не относится никакая форма, так и никакое определенное количество, и таким образом мыслится бесконечное. Следовательно, как является неопределенной любая форма без материи, так и любая материя без формы; стало быть, они взаимно получают определение, когда сходятся в сложности.

XV. В тени заключена множественность, и сама она мыслится как пассивное начало количества, не сама по себе, так как она едина, но благодаря действующей и различным образом формирующей ее причине.

XVI. Сама она не имеет причины, и все вещи, которые вполне отвлечены от тени, не знают причины, но являются сами по себе сущими. Ибо ничто не является сделанным и причиненным, кроме того, что может возникнуть и произойти от какой-либо причины. Таковой она является благодаря потенции: сама же потенция, которая не обладает потенцией и чьей потенции не существует, равно как и сам акт, причины не имеет.

XVII. У нее нет имени, и сама она имени не дает, так как она ничему не принадлежит и ничем не обладает. Она, стало быть, не дает имени, так как о статуе не говорится, что она из меди, но то она — статуя; и таким образом она не именует, но называет не собственным именем, ибо о статуе говорится не то, что она есть, но что она медная; и она не имеет имени, так как не обладает видом.

XVIII. Она есть часть сложной вещи, но сама не является сложной вещью и не есть часть сущности. Ибо она есть необходимое составляющее начало природных вещей, но не включаемая в их определение, поскольку она не является ничьим свойством, кроме разве в определение природных вещей постольку, поскольку они являются природными и составляют некий род сущего.

XIX. Аристотель говорит, что начало ее превращения исходит не от интеллектуальной природы, но от внутреннего начала; по-видимому, он полагает здесь, как и должно, пассивное, а не активное начало.

ХХ. От соединения или от света она отделима не актуально, но только разумом, поскольку не обладает собственным актуальным самодовлеющим существованием, но только сущностью и бытием; ибо, как сказано выше, в ней потому осуществляется последнее разрешение всех вещей, что в следующей, после погибшей, сложной вещи от предшествующей формы и вида не остается ничего, кроме материи. XXI. Говорится, что она не есть ни «что», ни «какая», ни «сколько», но все это лишь в потенции, так как, как сказано выше, она не есть сущее, но ниже сущего и основа и основание сущего. Она не есть «что», ибо это означало бы форму или свет. Она не есть ни количество, ни качество, ибо она есть подлежащее, благодаря субстанциальной форме, которой она изначально подлежит. Если же к ней неприменимы понятия количества, качества или «чтойности», и если мы не пожелаем именовать ее не-сущим, то мы назовем ее тождеством.

XXII. Мы не можем назвать ее ни совершенной, ни несовершенной, так как она не может и не должна ничего добавить к сущности или к бытию; она не совершенна, поскольку не создана, но совершенство прилагается к ней лишь акцидентально, а именно, поскольку из нее совершается нечто, когда она соединяется со светом.

XXIII. О ней говорится, что она численно едина, не из-за того, что она обладает единой формой или особенной сущностью, ибо тогда она обладала бы неким актом; но потому: что в ней нет никакого различия форм. Поэтому говорится, что она едина в отрицательном смысле, ибо сама по себе она не обладает никаким формальным единством, а не в формальном и определительном смысле; я подчеркиваю: что она именуется единой благодаря отвлечению от числа, а не благодаря ограничению единством.

XXIV. У нее нет никакой природы, и о ней не говорится, что она есть природа, но она сама есть природа или вид природы, неотличимый от иного вида или иной природы, каковая есть свет, и от соития коих порождаются природные вещи.

XXV. Когда материя сочетается со светом, то они не совершенствуют друг друга, но нечто обретает совершенство от них.. Они не меняют друг друга, ибо неизменно пребывает в своей сущности свет, и постоянно пребывает в своей сущности Ночь, но неустойчиво и неизменчиво возникающее от них. Отчего, как невозможно дважды войти в одну реку и, более того, ее говорят, даже единожды, так невозможно дважды поименовать одну и ту же сложную вещь; более того — пока ее именуют, она уже ина, — между тем как нет ничего неизменней света и Ночи, или тьмы.

XXVI. В этом сочетании движение и проникновение не являются свойствами тьмы, которой не подобает ни познание, ни какое-либо движение, — но свет есть то, что подступает к этой недвижимой и грубой [материи] и отступает от нее невредимым и неизменным.

XXVII. Быть может, и случается свету отделиться от тьмы, если возможно им отделиться одному от другого, то тень или Ночь нельзя и помыслить ни в каком основании отделенной от тьмы. Ибо если и существует превосходство и возвеличение одного над другим, оно принадлежит свету. Поэтому, если один из них удаляется от другого, то скорее подобает тьме отдаляться от света и быть им удерживаемой, нежели наоборот, согласно этому бесспорно божественному, кто бы ни произнес его, изречению: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Иоан. I, 5). XXVIII. Безобразие приписывается Ночи, и безобразной называют материю, так как она имеет своей сообщницей лишенность и Орка как бы отцом, то есть я говорю, что она безобразно в родовом смысле. Сама же по себе она никоим образом не безобразна и не прекрасна, но скорее является подлежащим красоты, ибо бесформенной она именуется сама по себе, как не обладающая формой; безобразной же — благодаря Орку, в коем, скорее чем от коего, и обнаруживается отсутствие формы.

XXIX. Она не поглощает в свою субстанцию ничего, что могло бы быть в нее обращено; поскольку она не подлежит ни увеличению, ни уменьшению, ибо ничто не может быть присоединено к ней такого, что было бы ей свойственно или пригодно к усвоению.

ХХХ. Она ограничивается, формируется, определяется светом не абсолютно, но по отношению к тому или иному виду. Ибо подобно тому как Хаос есть единое непрерывно-бесконечное, хотя повсюду заполненное различным образом, и содержит то, что не является единым и непрерывным, так же и тень. И поэтому она соприкасается с бесконечной вселенной и распространяется по всей ее обширности. Хотя чем более восходит она к области света, тем менее оказывается чувственно-воспринимаемой, а наиболее чувственно-воспринимаемой является она на низшей ступени природы — как, в обратном порядке, и свет. Однако же она никогда не исчезает, ибо нет ничего, что не могло бы быть, не обладая возможностью бытия, кроме абсолютной необходимости и непостижимого света, который находится весь и повсюду сверх всякого разума и ощущения, которому не противодействует и не противостоит никакая тьма и который абсолютно отрешен от какой бы то ни было противоположности и противоречия. И хотя существует между светом и тьмой противодействие и противоположность, она [Ночь] тому свету, который есть источник всякого света и который как бы из ничего производит свет, не противна, а, как говорят платоники «субконтрактна», так что обладает не истинностью, но лишь подобием противоположности; ибо противоположны лишь те вещи, которые могут быть причастны одному и тому же роду сущего.

Почему у науки есть и этические измерения?

Агацци Эвандро.   

Свободна ли наука от ценностей? 

Рассуждения о «науке и этике» или об «этике науки» в последние десятилетия стали довольно распространенными, так что они не кажутся уже несколько неуместными, какими казались поначалу.  Есть ли это просто следствие того, что мы к ним «привыкли» и потому стали терпимее в наших высказываниях, или же тому есть более глубокая и серьезная причина? Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала понять, почему многие люди, особенно культурные, считают неподобающим признавать сближение между наукой и этикой. Они исходят из традиционного понятия науки, которое во всей истории западной цивилизации всегда означало знание в самом совершенном смысле, знание, характеризуемое истинностью или, по крайней мере, неукоснительным поиском истины, который как таковой был по сути своей интеллектуальнымпредприятием. Парадигматические примеры такого знания сменялись по ходу истории Запада: в античности это были философия и метафизика, в Средние Века — теология, в Новое время — математика и естественные науки, и в течение этой истории требования к этому знанию постепенно ослабевали —  на место абсолютной уверенности (которая в прошлом считалась отличительным признаком науки) в качестве новых признаков науки пришли менее жесткие характеристики объективности, проверяемости и самокоррекции. Эти методологические требования были, так сказать, «отфильтрованы» из рассмотрения  естественных наук и распространены на другие дисциплины, традиционно включавшиеся в область «гуманитарных», когда они отстояли для себя право считаться «науками». Это произошло в конце XIX — начале XX вв., и самым деликатным моментом при этом оказалось обеспечение объективности, поскольку, с одной стороны, оно предполагает, что исследующий субъект воздерживается от того, чтобы его личные наклонности влияли на представление исследуемых фактов, но, с другой стороны, когда исследуются человеческие факты, этого субъекта невозможно свести к чистому «наблюдателю», поскольку он сам, как человек, является частью исследуемой реальности. Сознание этой трудности привело многих методологов исторических и социальных наук к формулировке знаменитого предписания, согласно которому наука должна быть свободной от ценностей, или Wertfrei (по выражению Макса Вебера). Это надо понимать в том смысле, что в науке нет места для суждений о ценности, где неявно подразумеваемые «ценности» — это, в общем, все критерии оценки, отличающиеся от простых соображений истинности или объективности. Ясно, что самыми важными и выдающимися ценностями этого рода  являются именно социальные, политические и моральныеценности. Поэтому кажется очевидным, что любая «смесь» науки с этикой направлена против подлинного духа науки, поскольку подрывает требование объективности. Из области общественных и исторических наук, где оно казалось достаточно очевидным, рассматриваемое предписание было распространено на всю совокупность наук, и тем самым было четко провозглашено отделение науки от этики.

 Как мы видели, это отделение мотивировалось по существу необходимостью защитить объективность, поскольку (и в этом, в частности, состоял тезис Вебера) в области ценностей невозможен никакой объективный подход, они связаны по существу с личным выбором, который не может быть реально обоснован строго рациональными аргументами. Следует, однако, рассмотреть и другую мотивировку: специфическая цель и задача наук состоит в том, чтобы удостовериться, описать, объяснить, как обстоят дела, а не как они должны обстоять. Их задача — вывести на свет положения дел, фактические обстоятельства, а не долженствования, обязанности, запреты, которые являются как раз предметом этики. Следовательно, допустить в область науки этический дискурс означает как минимум «категориальную ошибку», чьим менее опасным (хотя все же нежелательным) последствием была бы интеллектуальная путаница, а самым опасным — серьезная угроза свободе науки. Действительно, допущение, что обязанности, дозволения, запреты могут затрагивать научное знание, приводит на память те времена, когда религиозные или идеологические догмы (и власти) претендовали на контроль над наукой. Мы все считаем эти времена обскурантистскими и исторически преодоленными, но нечто подобное может случиться и сегодня под предлогом защиты моральных ценностей.

 Есть ли наука просто знание?

Приведенные выше рассуждения правильны, но лишь в той степени, в какой они применяются к науке, рассматриваемой как знание. Действительно, единственные критерии, допускаемые, по крайней мере западной культурой, для признания высказывания (или множества высказываний) выражающим содержания знания в подлинном смысле, — это чтобы оно было истинным и адекватнообоснованным. Современная наука выработала определенные специфические критерии как непосредственной истинности, так и обоснования, которые можно суммировать как общие требования наличия эмпирических данных и логической непротиворечивости. Поскольку этих критериев, как было показано в особенности философией науки за последние десятилетия, иногда бывает недостаточно для выбора из соперничающих теорий, были допущены другие, менее строгие критерии, такие как простота, изящество, многообразие связей с другими теориями, предсказательная плодотворность и т.п. Такие качества иногда называли «достоинствами» или «ценностями», и некоторые философы науки говорили, что они составляют «аксиологию науки», которая в силу этого оказывается на самом деле не «свободной от ценностей». Мы считаем такой способ описания ситуации неудачным и приводящим к путанице, поскольку, даже если мы согласимся называть эти качества «ценностями», ясно, что это всё когнитивные ценности и потому они просто расширяют класс критериев обоснованности, но имеют мало общего с темисуждениями о ценностях, о которых мы говорили выше.

Но теперь нам следует задать другой вопрос: «Правильно ли рассматривать науку просто как систему знания?» Ответ на этот вопрос не может быть утвердительным, поскольку научное знание— не «вещь», подобная явлению природы, а продукт сложной человеческой деятельности, которая, особенно в наше время, имеет все признаки конкретной профессии. Другими словами, когда мы в обычной речи говорим о науке вообще, или о какой-то конкретной науке, мы иногда имеем в виду некую систему знания, а иногда систему той человеческой деятельности, из которой состоит «занятие наукой». И эта деятельность имеет частично ментальный характер, но в значительной мере состоит из конкретных операций, из использования сложных и дорогих приборов, из создания административных структур и получения финансовой поддержки не меньших, чем для некоторых крупных корпораций. Однако очевидно, что в сфере человеческой деятельности играют роль не только определенные ценности, но и этика, поскольку о любой деятельности человека можно спросить, хорошая она или плохая, правильная или ошибочная. Следовательно, мы теперь можем корректно определить, какого рода моральные суждения могут касаться науки. Такое суждение не может касаться научных высказываний, поскольку единственным критерием их принятия является их истинность, а это значит, что не существует никаких морально незаконных или запрещенных научных (и не научных) истин, что никакой моральный императив не может превратить ложное научное высказывание в истинное или ложную теорию в здравую, или, наоборот, осудить как ложные или ошибочные высказывания и теории, являющиеся научно правильными.

 Нравственная оценка научной деятельности

Коль скоро мы поняли и твердо установили изложенное выше, мы также должны признать, чточеловеческие действия, из которых состоят «занятия наукой», никогда не бывают «морально нейтральными» и могут оцениваться иногда как правильные, иногда как неправильные, но невообще, а в определенных конкретных случаях и даже в единичных случаях. На деле отсюда легко вытекает следующий непредвиденный вывод: мы признаём, что научную деятельность можно законно оценивать с точки зрения морали, но тогда мы должны признать, что она сама по себенравственно хороша, поскольку она, если происходит в согласии с ее подлинной природой, то состоит в поиске истины, а такое предприятие само по себе нравственно законно и даже похвально. Этот ход мыслей основан на представлении о том, что, конечно, существует много извращенныхспособов заниматься наукой (они извращаются, когда некоторые ученые оказываются готовыми предать идеал поиска истины для удовлетворения определенных личных или коллективных интересов), но когда наукой занимаются в соответствии с ее подлинной природой, это всегда нравственно похвально. Такое представление об «этике науки» сводит эту этику к скрупулезному и «добросовестному» проведению профессиональной деятельности, приправленному моральным привкусом «интеллектуальной честности» или «интеллектуальной чистоты». Этот взгляд нельзя считать неверным, но он тем не менее неполон. Он не является неверным, потому что на деле «добросовестное» выполнение научной работы обычно влечет за собой определенные нравственно ценные привычки, такие как самодисциплина, готовность к тяжелой работе, упорство, готовность признавать собственные ошибки и достоинства других людей, способность к сотрудничеству и т.п. Это, в частности, явилось причиной того, что фигуру ученого так часто идеализировали на Западе, по крайне мере до середины XX века. Однако же это не специфические достоинства науки как таковой, но скорее человеческие достоинства в общем смысле, находящие в занятиях наукой особенно благоприятную возможность проявления. Именно поэтому научная «деонтология», в вопросах такого рода, на самом деле не релевантна отношениям науки и этики, поскольку ее правила просто усиливают достижение специфической внутренней цели науки. Более того, этот взгляд неполон,  поскольку согласно ему вся нравственная оценка науки в целом зависит от рассмотрения целей науки — целей, которые по предположению характеризуют науку как «идеальный тип», т.е. независимо от реальных соображений, вдохновляющих или побуждающих конкретных людей или конкретные институты заниматься наукой.

2. Могли бы мы быть мозгами в бочке?

3. Может ли тест Тьюринга служить тестом на общность референции?

4. Что значит «понимать»? Что такое понятие (если оно ни слово, ни ментальный образ)?

Хилари Патнем

Разум, истина и история.

1. МОЗГИ В БОЧКЕ

Муравей ползет по песку и оставляет на нем след. Совершенно случайно этот след таким образом изгибается и перекрещивается, что образует узнаваемую карикатуру на Уинстона Черчилля. Нарисовал ли муравей картинку Уинстона Черчилля — картинку, которая изображает Черчилля?

Большинство людей, не слишком вдаваясь в размышления, ответит отрицательно. В конце концов, муравей никогда не видел Черчилля или хотя бы изображения Черчилля; у него не было намерения изображать Черчилля. Он просто провел линию (и даже это непреднамеренно), которую мы можем “рассматривать как” изображение Черчилля.

Мы можем выразить это, сказав, что линия “сама по себе” не репрезентирует¹ что бы то ни было в большей степени, чем нечто иное. Сходства (некоторого очень сложного вида) с чертами Уинстона Черчилля еще недостаточно для того, чтобы позволить чему-то репрезентировать Уинстона Черчилля или осуществлять к нему референцию. Но сходство и не является для этого необходимым: в нашем сообществе напечатанные значки “Уинстон Черчилль”, произнесенные слова “Уинстон Черчилль” и многие другие вещи используются для репрезентации Черчилля (хотя и не изобразительной), не обладая при этом сходством с Черчиллем того же вида, что и изображение, даже абрисный рисунок. Если сходство не является необходимым или

________________________

¹ В этой книге термины “репрезентация” и “референция” всегда указывают на отношение между словом (или другими видами знаков, символов или представлений) и чем-то, что существует в действительности (т. е. не является лишь “мысленным объектом”). Есть некоторый смысл, в котором я могу “указывать” (осуществлять референцию) на то, что не существует, но это не тот смысл, в котором я здесь употребляю слово “референция”. Раньше то. что я называю “репрезентацией” и “референцией”, называли денотацией.

Кроме того, я следую образцу современных логиков и использую слово “существует”, подразумевая “существует в прошлом, настоящем или будущем”. Таким образом, Уинстон Черчилль “существует”, и мы можем “репрезентировать” Уинстона Черчилля или “осуществлять референцию” к нему даже несмотря на то, что его нет в живых.

14

достаточным для того. чтобы сделать нечто репрезентацией чего-то еще, то как вообще что бы то ни было может быть необходимым или достаточным для этой цели? Как вообще одна вещь может репрезентировать (“представлять” и т. п.) другую, отличную от нее?

Ответ может показаться легким. Предположим, что муравей видел Уинстона Черчилля, и предположим, что у него достаточно ума и способностей, чтобы его нарисовать. Предположим, что он создал эту карикатуру намеренно. Тогда эта линия действительно представляла бы Черчилля.

С другой стороны, предположим, что линия имела бы форму УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ. И предположим, что это произошло бы совершенно случайно (не станем обращать здесь внимание на невероятность такого события). Тогда “печатные значки” УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ не репрезентировали бы Черчилля, хотя эти же печатные значки репрезентируют Черчилля практически в каждой книге, где они сегодня встречаются.

Поэтому может показаться, что для репрезентации необходимо (или главным образом необходимо) намерение.

Но для того, чтобы иметь намерение, что что бы то ни было, даже индивидуальный язык (и даже слова “Уинстон Черчилль”, произнесенные мною про себя, а не вслух), должно репрезентировать Черчилля, я должен прежде всего быть способным подумать о Черчилле. Если линии на песке, звуки и т. п. не могут ничего репрезентировать “сами по себе”, то как могут что-то репрезентировать “сами по себе” мысленные формы? Или все-таки могут? Как мышление может обратиться к чему-то внешнему и ухватить его?

В прошлом некоторые философы перескакивали от такого рассмотрения к тому, что они считали доказательством сущностно не-физической природы сознания. Аргумент здесь прост: сказанное нами о муравьиной кривой применимо к любому физическому объекту. Ни один физический объект не может сам по себе указывать на одну вещь скорее, чем на другую; тем не менее, мысли в сознании очевидно преуспевают в указании на одну вещь скорее, чем на другую. Поэтому мысли (и, соответственно, сознание) по природе своей сущностно отличаются от физических объектов. Мысли обладают характеристикой интенциональности — они могут указывать на нечто иное; ничто физическое

15

не обладает “интенциональностью”, не считая того обстоятельства, что интенциональность производна от некоторого употребления этой физической вещи сознанием (или, по крайней мере, так признается). Однако это слишком торопливое решение; простое постулирование таинственных сил сознания само по себе ничего не дает. Но проблема вполне реальна. Как возможна интенциональность, референция?

МАГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ РЕФЕРЕНЦИИ

Мы видели, что созданная муравьем “картинка” не имеет никакой необходимой связи с Уинстоном Черчиллем. Тот факт, что “картинка” имеет определенное “сходство” с Черчиллем, сам по себе не делает ее настоящей картинкой или не делает ее репрезентацией Черчилля. Если только муравей не является разумным муравьем (каковым он не является) и не знает Черчилля (а он не знает), начерченная им кривая — не картинка и даже не репрезентация чего бы то ни было. Некоторые примитивные народы верят, что репрезентации (в особенности имена) связаны со своими носителями с необходимостью; что знание “подлинного имени” кого-либо или чего-либо дает подлинную власть над этим человеком или вещью. Эта власть происходит из волшебной связи между именем и его носителем; когда же мы понимаем, что имена связаны со своими носителями лишь контекстуально, случайно, конвенционально, нам уже трудно увидеть, каким образом знание имени может иметь какое бы то ни было мистическое значение.

Важно понять, что для физических изображений действуют те же правила, что и для ментальных образов и вообще для ментальных репрезентаций; ментальные репрезентации связаны с тем, что они представляют, не с большей необходимостью, чем физические. Обратное предположение — пережиток магического мышления.

Возможно, легче понять это замечание в случае с ментальными образами. (Возможно, первым философом, ухватившим огромное значение этого замечания, даже если он не первым его обнаружил, был Витгенштейн). Предположим, что где-то есть планета, населенная человеческими существами — появившимися там в результате эволюции, или высадки инопланетян, или

16

как бы то ни было. Предположим, что эти люди — во всем остальном полностью похожие на нас — никогда не видели деревьев. Предположим, что они никогда не представляли деревьев (возможно, растительность существует на их планете лишь в виде плесени). Предположим, что однажды на их планету случайно попала картинка, изображающая дерево; ее обронил пролетающий мимо космический корабль, никак не вступивший с ними в контакт. Представьте себе, как они ломают голову над этой картинкой. Что бы это могло быть? Им приходят на ум всевозможные предположения: может быть, это какое-то строение? Балдахин? Или какое-то животное? Но они, как мы продолжаем предполагать, не приближаются к истине.

Для нас картинка является репрезентацией дерева. Для этих же людей картинка представляет лишь некоторый странный объект, чьи природа и назначение неизвестны. Предположим, что в результате взгляда на картинку у одного из них возник ментальный образ, в точности подобный одному из моих ментальных образов дерева. Однако его ментальный образ не является репрезентацией дерева. Это лишь репрезентация странного предмета (чем бы он ни был), который представляет таинственная картинка.

Здесь можно возразить, что этот ментальный образ в действительности является репрезентацией дерева при условии, что картинка, вызвавшая этот ментальный образ, сама изначально была репрезентацией дерева. Существует каузальная цепь, ведущая от действительных деревьев к ментальному образу, даже если эта цепь весьма необычна.

Но можно представить себе ситуацию, где даже и эта каузальная цепь отсутствует. Предположим, что “картинка дерева”, которую обронил космический корабль, была на самом деле не картинкой, изображающей дерево, а случайным результатом разлития красок. Даже если бы этот результат выглядел в точности как картина дерева, он поистине не в большей степени изображал бы дерево, чем муравьиная “карикатура” на Черчилля изображала бы Черчилля. Мы даже можем представить себе, что космический корабль, обронивший картинку, прилетел с планеты, где тоже ничего не знают о деревьях. Тогда у рассматривающих картинку людей возникли бы ментальные образы, количественно идентичные моему образу дерева, но эти обра-

17

зы не представляли бы дерево в большей степени, нежели что-то другое.

То же самое относится и к словам. Ряд значков на бумаге может быть прекрасным описанием деревьев, но если он был произведен обезьянами, наугад нажимающими клавиши на машинке в течение миллионов лет, то эти слова ни на что не указывают. И если бы кто-то запомнил эти слова и произнес их про себя, не понимая, то они ни на что не указывали бы, будучи помысленными.

Представим себе, что человек, произносящий эти слова про себя, оказался загипнотизирован. Предположим, что эти слова — на японском, а нашему герою внушили, что он понимает японский. Предположим, что по мере того, как он мыслит эти слова, у него появляется “чувство понимания”. (Хотя если кто-нибудь вмешается в ход его мысли и спросит его, что значат те слова, которые он мыслит, то он обнаружит, что не может ответить.) Возможно, иллюзия нашего героя будет настолько полной, что он сможет обмануть японца-телепата. Но если он не мог бы использовать слова в правильных контекстах, отвечать на вопросы о том, что он “думает” и т. д., то он не понимал бы их.

Комбинируя рассказанные мною научно-фантастические истории, мы можем выдумать такой случай, когда некто произносит в уме слова, которые фактически являются описаниями слов в некотором языке, и одновременно у него возникают соответствующие ментальные образы, но при этом он не понимает эти слова и не знает, что такое дерево. Мы даже можем представить себе, что ментальные образы были вызываны разлитием красок (хотя наш герой под воздействием гипноза думает, что это — образы чего-то соответствующего его мысли, но не может ответить на вопрос о том, что же это такое). И мы можем представить, что язык, на котором думает наш герой — это такой язык, о котором ни гипнотизер, ни гипнотизируемый никогда и не слышали. Возможно, эти “бессмысленные предложения”, каковыми их полагает гипнотизер, являются описаниями деревьев на японском лишь в силу простого совпадения. Короче говоря, все происходящее в сознании нашего героя может быть количественно идентично тому, что происходит в сознании носителя японского языка, который действительно думает о деревьях — но ничто из этого не будет указывать на деревья.

18

Конечно же, все это в действительности невозможно, в том смысле, что в действительности невозможно, чтобы обезьяна случайно напечатала “Гамлета”. Иными словами, обратная вероятность столь велика, что это никогда не произойдет в действительности (как мы полагаем). Но это не является логически невозможным или даже физически невозможным. Это могло бы произойти (в соответствии с физическими законами и, возможно, с действительным состоянием вселенной, если в ней мого планет с разумными существами). И если бы это произошло, это было бы поразительное проявление важной концептуальной истины: что даже обширная и сложная система репрезентаций, как словесных, так и визуальных, не имеет внутренней, встроенной, волшебной связи с тем, что она представляет — связи, независимой от того, как она причинно обусловлена, и от того, что каковы диспозиции говорящего или думающего. И это справедливо и в том случае, когда система репрезентаций (слов и образов, в случае наших примеров) воплощена физически — слова написаны или произнесены, а картинки являются физическими изображениями, — и в том, когда она воплощена лишь в сознании. Помысленные слова и ментальные картины не представляют внутреннего, на что они указывают.

ДЕЛО О МОЗГАХ В БОЧКЕ

Одна из научно-фантастических возможностей, обсуждаемых философами, такова. Представим себе, что человеческое существо (допустим, вы сами) подверглось операции, сделанной злодеем-ученым. Ваш мозг был отделен от тела и помещен в бочку с питательным раствором, поддерживающим этот мозг живым. Нервные окончания были присоединены к некоему супернаучному компьютеру, поддерживающему у той личности, которой принадлежит этот мозг, полную иллюзию, что все в порядке. Как будто вокруг люди, предметы, небо и т. д.; но в действительности все, что ощущает наш герой, то есть вы, является результатом электронных импульсов, передающихся от компьютера к нервным окончаниям. Компьютер такой умный, что если наш герой пытается поднять руку, то реакция компьютера послужит причиной того, что он “увидит” и “почувствует”, как рука поднимается. Более того, меняя программу, злодей-ученый может

19

заставить жертву “почувствовать” (или прогаллюцинировать) любую ситуацию или окружение, какие хочет. Он может также стереть память об операции на мозге, в результате чего жертва будет считать, что всегда была в таком окружении. Жертве даже может казаться, что она сейчас сидит и читает вот эти слова о забавном, но совершенно абсурдном предположении, что есть такой злодей-ученый, который удаляет людям мозги и помещает их в бочки с питательным раствором, поддерживающим эти мозги живыми. При этом нервные окончания присоединены к некоему супернаучному компьютеру, поддерживающему у той личности, которой принадлежит этот мозг, полную иллюзию, что…

Когда такая возможность упоминается на лекциях по теории познания, то цель, конечно, состоит в том, чтобы современны ми средствами поставить классическую проблему скептицизма по отношению к внешнему миру. (Откуда вы знаете, что вы сами не находитесь в этом затруднении ?) Но это затруднение также полезно в качестве инструмента для постановки вопросов, касающихся отношения между сознанием и миром.

Вместо одного-единственного мозга в бочке теперь представим себе, что все человеческие существа (возможно, все существа, наделенные ощущениями) представляют собой мозги в бочке (или нервные системы в бочке для тех существ с минимальными нервными системами, которые уже считаются “чувствующими”). Конечно же, злодей-ученый должен находиться снаружи. Или не должен? А может быть, нет никакого злодея-ученого, а просто вселенная (хотя это и абсурдно) состоит из автоматических механизмов, обслуживающих бочку с мозгами и нервными системами?

На этот раз предположим, что автоматические механизмы запрограммированы так, чтобы дать нам массовую галлюцинацию, а не множество отдельных, не связанных галлюцинаций. Таким образом, когда мне кажется, что я разговариваю с вами, вам кажется, что вы слышите мои слова. Конечно, это не значит, что мои слова действительно достигают ваших ушей — поскольку у вас (в действительности) нет ушей, а у меня рта и языка. Скорее, когда я порождаю слова, происходит следующее:

центробежные импульсы проходят от моего мозга к компьютеру, что заставляет меня “слышать” мой собственный голос, про-

20

износящий эти слова, “чувствовать”, как мой язык двигается, и т. д., а вас заставляет “слышать” мои слова, “видеть”, как я говорю и т. д. В этом случае мы, в некотором смысле, действительно общаемся. Я не заблуждаюсь относительно вашего действительного существования (только относительно существования вашего тела и “внешнего мира”, отдельно от мозгов). С определенной точки зрения, даже неважно, что “целый мир” — это лишь коллективная галлюцинация; поскольку вы, в конце концов, действительно слышите мои слова, когда я говорю с вами, даже если механизм этого процесса не таков, как мы предполагаем. (Конечно, если бы мы были влюбленными, занимающимися любовью, а не просто двумя собеседниками, то предположение о том, что мы всего лишь два мозга в бочке, разочаровало бы нас).

Теперь я хочу задать вопрос, который покажется очень глупым и очевидным (по крайней мере некоторым людям, включая некоторых весьма изощренных философов), но который довольно быстро заведет нас в настоящие философские бездны. Предположим, что вся эта история — действительно правда. Могли бы мы, если бы мы были такими мозгами в бочке, сказать или подумать, что мы таковы?

Я буду доказывать, что ответ на этот вопрос отрицательный. Фактически я буду утверждать, что предположение о том, что мы на самом деле мозги в бочке, не может быть истинным, хотя оно не нарушает физических законов и вполне совместимо со всем нашим опытом. Оно не может быть истинно, потому что в определенном смысле оно само себя отрицает.

Аргумент, который я здесь хочу представить, необычен, и мне понадобилось несколько лет, чтобы убедить себя в его правильности. Но это корректный аргумент. Странным его заставляет выглядеть то обстоятельство, что он оказывается связанным с некоторыми самыми глубокими философскими вопросами. (Он впервые пришел мне в голову, когда я размышлял над одной из теорем современной логики — теоремой Сколема-Левенгейма, и внезапно увидел связь между этой теоремой и некоторыми аргументами “Философских исследований” Витгенштейна.)

“Самоотрицающее предположение” — это такое утверждение, истинность которого предполагает его же ложность. Например, рассмотрим тезис “Все общие утверждения ложны”. Это общее

21

утверждение. Тогда, если оно истинно, то оно должно быть ложно. Следовательно, оно ложно. Иногда тезис называют самоотрицающим, если его ложность вызывается предположением, что тезис вообще поддержан или провозглашен. Например, тезис “Я не существую” является самоотрицающим (для любого “я”). Поэтому если кто-то думает о том, что он существует, то можно быть уверенным, что он существует (как утверждал Декарт).

Я покажу, что предположение о том, что мы представляем собой мозги в бочке, обладает именно этим свойством. Если мы вообще можем оценивать его с точки зрения истинности или ложности, то оно не истинно (как я покажу). Следовательно, оно не истинно.

Прежде, чем я приведу аргумент, рассмотрим, почему нам кажется таким странным то обстоятельство, что такой аргумент вообще может быть дан (по крайней мере некоторым философам — приверженцам концепции истины как подобия). Мы признали, что то положение, что существует мир, где все наделенные ощущениями существа представляют собой мозги в бочке, совместимо с законами физики. Как выражаются философы, есть “возможный мир”, где все наделенные ощущениями существа представляют собой мозги в бочке. (Рассуждение о “возможном мире” таково, что оно как бы предполагает существование места, где всякое абсурдное предположение истинно; поэтому в философии оно может вводить в заблуждение.) Человеческие существа в этом возможном мире обладают теми же знаниями, что и мы. У них те же мысли (по крайней мере, через их сознание проходят те же слова, образы, формы мысли и т. д.). Однако я утверждаю, что мы можем дать аргумент, показывающий, что мы — не мозги в бочке. Как возможен такой аргумент? И почему его не могли бы точно так же выдвинуть люди в возможном мире, действительно являющиеся мозгами в бочке?

Ответ будет (вкратце) таков: хотя люди в этом возможном мире могут мыслить и “произносить” все слова, которые мы мыслим и произносим, они не могут (как я утверждаю) указывать на то же, на что и мы. В частности, они не могут помыслить или сказать, что они — мозги в бочке (даже думая “мы -мозги в бочке”).

22

ТЕСТ ТЬЮРИНГА

Предположим, что кому-то удалось изобрести компьютер, который может поддерживать осмысленную беседу с человеком (на столько тем, на сколько мог бы разумный человек). Как можно решить, “разумен” ли компьютер?

Английский логик Алан Тьюринг предложил следующий тест²: пусть некто поддерживает разговор с компьютером и с неизвестным человеком. Если испытатель не сможет различить, где компьютер, а где человек (предположим, что тест повторяется достаточное количество раз с разными собеседниками), то компьютер разумен. Вкратце, вычислительная машина разумна, если она может пройти “тест Тьюринга”. (Разговор ведется, разумеется, не лично, поскольку испытатель не должен знать облик своих собеседников. Нельзя использовать и голос, так как механический голос может просто звучать иначе, чем человеческий. Скорее представим себе, что беседа ведется с помощью электрической пишущей машинки. Испытатель печатает на ней утверждения, вопросы и т. п., а его партнеры — машина и человек — отвечают с помощью электрической клавиатуры. Кроме того, машина может лгать— на вопрос “Ты машина?” она может ответить: “Нет, я тут лаборант”.)

Предложение такого теста в качестве решающего теста на разумность было подвергнуто критике многими авторами (в принципе никоим образом не враждебными идее о том, что машина может быть разумной). Но не это сейчас занимает нас. Я хочу использовать общую идею теста Тьюринга, общую идею диалогического теста на компетентность, для другой цели — цели исследования понятия референции.

Представим ситуацию, в которой задача состоит не в том, чтобы определить, является ли собеседник человеком или машиной, а в том, чтобы определить, использует ли он слова с той же референцией, что и мы. Очевидно, тест состоял бы в том, чтобы так же вести разговор и, если при этом не возникает проблем, если собеседник оказывается неотличимым от кого-то, о ком нам заранее достоверно известно, что он говорит на том

_________________________

² Turing A. M. Computing Machinery and Intelligence // Mind, 1950. Перепечатано в: A. R. Andfrson (ed.). Minds and Machines.

23

же языке, то мы заключаем, что собеседник указывает на предметы тем же способом, что и мы. В тех случаях, когда тест Тьюринга направлен описанным образом на определение существования (общей, разделяемой) референции, я буду называть его Тестом Тьюринга на Референцию. Подобно тому, как философы обсуждали вопрос, является ли изначальный тест Тьюринга решающим тестом на разумность — т. е. вопрос о том, является ли машина, проходящая тест не один раз, а регулярно, разумной с необходимостью, — я хочу обсудить вопрос о том, является ли предложенный Тест Тьюринга на Референцию решающим тестом на общую референцию.

Ответ окажется отрицательным. Тест Тьюринга на Референцию не является решающим. На практике это, конечно, превосходный способ проверки; однако логически возможно (хотя. конечно, крайне маловероятно), чтобы кто-то прошел Тест Тьюринга на Референцию, ни на что не указывая. Отсюда следует, как мы увидим, что мы можем расширить наше наблюдение о том, что слова (и целые тексты и дискурсы) не связаны со своими референтами с необходимостью. Даже если мы рассматриваем нс слова сами по себе, а правила, определяющие, какие слова могут быть надлежащим образом произведены в данном контексте — даже если мы рассматриваем, выражаясь компьютерным жаргоном, программы для использования слов, — здесь все 1 еще не появится определенная референция, если только эти I программы сами не указывают на нечто внеязыковое. Это будет решающим шагом в процессе достижения заключения о том, что Обитатели Мира Мозгов-в-Бочке вообще не могут указывать на что-либо внешнее (и тем самым не могут сказать, что они — Обитатели Мира Мозгов-в-Бочке).

Предположим, например, что я нахожусь в Тьюринг-ситуации (веду “имитационную игру”, в терминологии Тьюринга) и мой собеседник в действительности машина. Предположим, что машина запрограммирована так, что способна выиграть (“пройти” тест). Представим, что машина запрограммирована давать прекрасные ответы по-английски на утверждения, вопросы, замечания и т. д. на английском языке, но у машины нет ни органов чувств (кроме подсоединения к электрической пишущей машинке), ни органов движения (кроме электрической пишущей машинки). (Насколько я себе представляю, Тьюринг не ут-

24

верждает, что обладание органами чувств или движения необходимо для наличия сознания или разума). Допустим, что не только у машины нет электронных ушей, глаз и т. д., но также в ее программе для ведения имитационной игры отсутствуют соответствующие модули для введения данных с таких органов чувств или для контроля над телом. Что мы скажем о такой машине?

Для меня очевидно, что мы не можем и не должны приписывать референции такому устройству. В самом деле, машина может прекрасно рассуждать, скажем, о видах Новой Англии, но она не может распознать яблоню или яблоко, гору или корову, поле или колокольню, если бы они находились перед ней.

Мы получили машину для производства предложений в ответ на предложения. Но ни одно из этих предложений никак не связано с реальным миром. Если соединить две машины и заставить их играть в имитационную игру друг с другом, то они будут “обманывать” друг друга бесконечно, даже если весь остальной мир исчезнет! К тому, чтобы рассматривать речь машины о яблоках как указывающую на яблоки реального мира, не больше оснований, чем рассматривать “рисунок” муравья” как указывающий на Уинстона Черчилля.

Иллюзию референции, значения, разумности и т. д. здесь производит тот факт, что речь машины указывает на яблоки, колокольни, Новую Англию и т. д. в пределах нашей конвенции по поводу репрезентации. Точно так же может существовать иллюзия, что муравей изобразил Черчилля — по той же самой причине. Но мы можем воспринимать яблоки и поля, воздействовать на них и взаимодействовать с ними. Наша речь о яблоках и полях тесно связана с невербальными отношениями между нами и этими предметами. Есть “правила языкового входа”, которые ведут нас от знаний о яблоках к таким произнесениям, как “Я вижу яблоко”, и “правила языкового выхода”, которые ведут нас от выраженных в языковой форме решений (“Куплю яблок”) к Действиям — другим действиям, нежели говорение. В отсутствие либо правил языкового входа, либо правил языкового выхода нет причин рассматривать речь машины (или двух машин, если мы берем случай с двумя машинами, играющими в имитационную игру друг с другом) как нечто большее, чем синтаксическая игра. Синтаксическая игра, которая походит на осмысленную

25

речь, — пожалуй, но лишь в той степени (и не в большей), в какой муравьиная кривая походит на язвительную карикатуру. В случае с муравьем мы могли бы привести такой аргумент: муравей провел бы ту же кривую, если бы Черчилль никогда не существовал. В случае с машиной мы не можем рассуждать подобным образом; если бы яблоки, деревья, колокольни и поля не существовали, то, по всей вероятности, программисты не создали бы именно эту программу. Хотя машина не воспринимает яблоки, поля или колокольни, ее создатели-проектировщики воспринимали все это. Существует некоторая каузальная связь между машиной и яблоками и т. д. реального мира — связь через перцептуальный опыт и знания создателей-проектировщиков. Но такая слабая связь едва ли достаточна для референции. Прежде всего, логически возможно, хотя и фантастически невероятно, что та же самая машина могла бы существовать и в том случае, если бы яблоки, поля и колокольни не существовали. Но и кроме того, что более важно, машина в высшей степени нечувствительна к продолжающемуся существованию яблок, полей, колоколен и т. д. Даже если бы все эти вещи прекратили существовать, машина все же успешно вела бы речь прежним образом. Вот почему вообще нельзя рассматривать машину как осуществляющую референцию.

Для нашей дискуссии важно заметить, что в тесте Тьюринга нет ничего, что отсеяло бы машину, запрограммированную лишь на имитационную игру и не умеющую делать ничего другого, а машина, не умеющая делать ничего, кроме как вести имитационную игру, явно указывает на что-либо не в большей степени, чем магнитофон.

МОЗГИ В БОЧКЕ (ЕЩЕ РАЗ)

Сравним гипотетические “мозги в бочке” с описанными машинами. Очевидны важные различия. У мозгов в бочке нет органов чувств, но есть входы для данных органов чувств; т. е. есть центростремительные нервные окончания, есть ввод данных с этих центростремительных нервных окончаний, и эти входные данные играют такую же роль в “программе” мозгов в бочке, что и в программе нашего мозга. В силу этих причин может показаться абсурдным отрицать их наделенность сознанием или ра-

26

зумом. Но тот факт, что они сознательны и разумны, не означает, что их слова указывают на то же, на что и наши. Интересующий нас вопрос таков: действительно ли их вербализации, содержащие, скажем, слово “дерево”, указывают на деревья? В более общем виде: могут ли они вообще указывать на внешние объекты? (В противоположность, например, объектам, составляющим образ, порожденный автоматическим механизмом).

Для того, чтобы сформулировать наши идеи, уточним, что автоматические механизмы, как предполагается, появились в результате какой-то космической случайности или совпадения (или, может быть, всегда существовали). В этом гипотетическом мире у автоматических механизмов нет разумных создателей-проектировщиков. Фактически, как мы заметили в начале главы, мы можем представить, что все наделенные ощущениями существа (как минимальна бы ни была их чувствительность) находятся внутри бочки.

Это допущение не способствует достижению успеха. Нет связи между словом “дерево”, употребляемым этими мозгами, и настоящими деревьями. Они будут употреблять слово “дерево” тем же способом, будут иметь те же мысли и образы, даже если деревьев не будет существовать. Их образы, слова и т. д. количественно идентичны с образами, словами и т. д., которые представляют деревья в нашем мире; но мы уже видели (вспомним муравья!), что качественное подобие чему-либо, что представляет объект (Уинстона Черчилля или дерево), само по себе нс дает репрезентации. Коротко говоря, мозги в бочке не думают о реальных деревьях, когда они думают “передо мной дерево”, потому что нет ничего такого, в силу чего их мысль “дерево” представляла бы реальное дерево.

Если такой вывод покажется поспешным, подумайте над следующим: мы видели, что слова не обязательно указывают на деревья, даже если они организованы в последовательность, идентичную такой речи, которая (если бы она возникла в одном из наших сознании) безусловно относилась бы к деревьям в действительном мире. Так же и “программа” — в смысле правил, практик, Диспозиций мозгов к вербальному поведению — не указывает с необходимостью на деревья и не вызывает референцию к деревьям через те связи, которые она устанавливает между словами и Другими словами, между языковыми репликами и языковыми

27

ответами. Если эти мозги думают о деревьях, имеют референцию к деревьям, репрезентируют деревья (реальные деревья, находящиеся за пределами бочки), то это возможно в силу того, что “программа” соединяет языковую систему с невербалъньши входом и выходами. В мире Мозгов-в-Бочке существуют такие невербальные входы и выходы (опять эти центробежные и центростремительные нервные окончания!), но мы уже видели, что “чувственные данные”, произведенные автоматическими механизмами, не репрезентируют деревья (или что бы то ни было внешнее), даже если они в точности схожи с нашими образами деревьев. Подобно тому, как пятна краски могут походить на изображение дерева, не являясь изображением дерева, также, мы видели, “чувственные данные” могут быть количественно идентичны “образу дерева”, не будучи образом дерева. Как может тот факт, что, в случае мозгов в бочке, язык связан программой с сенсорными входами, которые не репрезентируют, ни внутренне, ни внешне, деревья (или что бы то ни было внешнее) — как может это привести к тому, что полная система репрезентаций, используемый язык, указывает на нечто внешнее или репрезентирует его?

Ответ состоит в том, что это невозможно. Полная система чувственных данных, двигательные сигналы на центробежных окончаниях и вербально или концептуально опосредованная мысль, связанная “правилами языкового входа” с чувственны ми данными (или чем бы то ни было) в качестве вводных данных и “правилами языкового выхода” с двигательными сигналами в качестве выходных данных — эта система не более связана с деревьями, чем муравьиная кривая с Уинстоном Черчиллем. Как только мы увидели, что качественное подобие (приводящее, если хотите, к качественной идентичности) между мыслями мозгов в бочке и чьими-то мыслями в реальном мире никоим образом не ведет к подобию референции, то становится ясно, что совершенно нет оснований рассматривать мозг в бочке как указывающий на внешние объекты.

ПОСЫЛКИ АРГУМЕНТА

Итак. я привел обещанный аргумент, который должен был показать, что мозги в бочке не могут подумать или сказать, что

28

они мозги в бочке. Остается только дать его окончательную, явную формулировку и исследовать его структуру.

Исходя из того, что было сказано выше, мы принимаем, что когда мозг в бочке (в мире, где каждое наделенное ощущениями существо является и всегда было мозгом в бочке) думает: “Вот передо мной дерево”, то его мысль не указывает на настоящие деревья. Согласно некоторым теориям, которые мы будем обсуждать, она может указывать на образы деревьев или на электронные импульсы, которые вызывают представления о деревьях. или на детали программы, управляющие этими импульсами. Тем, что было сказано выше, эти теории не исключаются, поскольку существует тесная каузальная связь между употреблением слова “дерево” в бочковом английском и наличием образов деревьев, наличием электронных импульсов и наличием определенных деталей машинной программы. Согласно этим теориям, мозг прав, а не ошибается, когда думает: “Вот передо мной дерево”. Принимая во внимание то, на что в бочковом английском указывает слово “дерево”, и то, на что указывает слово “перед”; принимая, далее, что одна из этих теорий правильна, мы получим, что условия истинности предложения “Вот передо мной дерево” в бочковом английском языке состоят в том, что образ дерева состоит с обсуждаемым “я” (принадлежащим той же образной системе) в отношении “быть перед”. Или же, возможно, эти условия истинности состоят в том, что электронные импульсы того вида, который обычно производит такой опыт, исходят из автоматических механизмов; или же — в том, что задействованы те особенности или детали этих механизмов, которые, как предполагается, производят знание “Вот передо мной дерево”. И эти условия истинности явно выполняются.

В силу того же аргумента “бочка” в бочковом английском указывает на образ бочки или что-либо связанное с ним (электронные импульсы или детали программы), но явно не на реальную бочку, поскольку употребление слова “бочка” в бочковом английском каузально не связано с реальными бочками (за исключением связи, состоящей в том, что мозги в бочке не могли бы употреблять слово “бочка”, если бы не наличие конкретной бочки — той, в которой они сидят; но эта связь возникает и между употреблением каждого слова в бочковом английском и этой конкретной бочкой; это не особенная связь между употреблением

29

Владимир Малахов

Труд, социальная власть и миграция: российская специфика

Цель статьи – проанализировать роль трудовой миграции в функционировании политико-экономических и социальных отношений в современной России. Основной тезис состоит в том, что использование мигрантской рабочей силы является структурным фактором сегодняшней российской экономики, а манипуляции вокруг порождаемых миграцией «угроз» — структурным фактором российской политической жизни. Автор уделяет специальное внимание таким разновидностям социальной власти как экономическая, политическая, административная и культурная власть. Соответственно, он анализирует интересы игроков, связанных с тем или иным видом власти, и вытекающие из этих интересов различия в позициях по отношению к трудовой иммиграции.

I. Россия в контексте глобальных миграций

Россия – равно как и СССР в целом – была изъята из транснациональной циркуляции населения на протяжении семи с лишним десятилетий. Начиная с 1990-х гг., мы включились в глобальные миграционные процессы – как в качестве страны эмиграции, так и страны иммиграции. И если эмиграционный поток в случае нашей страны относительно невелик, то по уровню иммиграции Россия вышла на одно из первых место в мире.

I.1. Россия как эмиграционная страна

В начале 1990-х гг. в западных медиа появилось немало ппуубликаций, бивших тревогу по поводу возможного массового наплыва из бывшего СССР. Говорили о сорока миллионах голодных обитателей поверженной «империи зла», которые захотят обустроиться в благополучной Европе. Ничего подобного не произошло. Количество покинувших страну оказалось гораздо более скромным [Ахиезер 1993].Что касается выезда непосредственно из Российской федерации (тогда в составе Союза), то по официальной статистике он составил в 1989-1991 гг. порядка 1,7 млн. человек (на деле несколько больше, поскольку ею не были учтены люди, воспользовавшиеся для эмиграции туристическими и студенческими визами).

К массовому исходу из России не подтолкнули и болезенные реформы начала 1990-х гг. При всех разбросах в подсчетах, аналитики сходятся на том, что за десятилетие, последовавшее за распадом СССР, т.е. к 2001 г. из Российской Федерации эмигрировало примерно 1,1 млн. человек. В среднем страну покидало порядка 100 тыс. человек ежегодно.¹ В «нулевые» ситуация стабилизировалась, и количество эмигрантов составляет несколько десятков тысяч человек в год. К ним надо прибавить определенную часть российских граждан, работающих за границей по контракту и не собирающихся возвращаться.² Такие люди де юре не являются эмигрантами и не «улавливаются» статистикой. Но, как бы то ни было, вклад российского населения в международную трудовую миграцию на сегодняшний день невелик.

I.2. Россия как транзитная страна

Россия выступает как страна транзита для довольно многочисленных групп людей, эмигрирующих из своих стран на Запад. Это граждане Ирака, Китая, Афганистана, Эфиопии, Сомали, Вьетнама и др. Их количество невозможно определить сколько-нибудь точно, ясно лишь, что счет идет на сотни тысяч человек. В 2005 г. более 200 тыс. иностранных граждан и лиц без гражданства были оштрафованы за нахождение на российской территории дольше, чем это предполагала их виза [Ивахнюк 2009: 109-110]. Многие из них задерживаются в России, пытаясь накопить денег для дальнейшего броска в материально благополучный мир. Так, если прямой переезд из Кабула в Лондон обходился афганскому мигранту в середине 1990-х гг. примерно в 3 тыс. долларов, то переезд в Москву – в 500 долларов. Налажен и сервис по переброске людей из Китая в США через Россию. Расценки (включая переезд и оформление документов) на середину 1990-х гг. были таковы: переезд в Нью-Йорк через Москву с последующей легализацией от 40 до 50 тыс. долларов; московский участок пути от 6 до 10 тыс. долларов [Там же].

Нередко оказывается, что у мигранта, ориентированного на Запад, не хватает денег на дальнейший путь. В итоге он «застревает» в России на годы. Из тех транзитников, кто провел в России от года до трех-пяти лет, четверть сменила планы и не хочет уезжать из России (не приняли решение 15%). Среди тех, кто провел в России более чем 5 лет, желающих остаться еще больше: 44 % (еще 17 % не определились) [См.: там же:121].

Российский государственный гуманитарный университет,

Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова.

Государственный музей истории ГУЛАГА

Документы предоставили:

Федеральное казенное учреждение «Государственный архив Российской Федерации» (ГАРФ),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный архив древних актов» (РГАДА),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный военно-исторический архив» (РГВИА),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный исторический архив» (РГИА),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный архив кинофотодокументов» (РГАКФД),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный военный архив» (РГВА),

Федеральное казенное учреждение «Российский государственный архив социально-политической истории» (РГАСПИ),

Архив КГБ-ФСБ РФ.

Информационные партнеры:

Российское историческое общество,

Российское военно-историческое общество