Месяц: Февраль 2020

24. Априоризм И. Канта.

И. Кант (1724-1824) основатель нем. классической философии. Фил. развитие К. делится на 2 периода. В перв. период (до нач. 70-х гг) пытался решать ф. пробл. — о бытии, фил. природы, религии, этики, логики исходя из убеждения, что ф. м.б. разработана и обоснована как умозрительная наука. Во 2-й пер. (критический) пытается строго отделить явления от вещей в себе. «Критиками» названы основные произведения: «Критика чистого разума», «Критика практического разума», «Критика способности суждения». Ранее субъективное начало рассматривалось как помеха на пути к истинному познанию. Пытается установить различие между субъективными и объективными элементами знания в самом субъекте. Кант переосмысливает понятие субъекта и впервые в философии ставит вопрос о всеобщности субъекта.

Теория познания Канта: Существуют вещи сами по себе. Эти вещи действуют на органы чувств человека, порождают многообразные ощущения. Такие ощущения упорядочиваются доопытными формами чувственности — пространством и временем. Восприятия носят субъективный характер. Деятельность рассудка на основе форм мышления — понятий и категорий — придает этим восприятиям всеобщий и необходимый характер. Вещь сама по себе через органы чувств, форму чувственности и рассудка явилась субъекту, и он может делать о ней определенные умозаключения. Вещи, как они существуют в сознании субъекта — явления. Человек может знать только явления. Каковы вещи сами по себе, т. е. каковы их качество и свойства вне сознания субъекта, человек не знает и знать не может. Поэтому вещи сами по себе для человека становятся «вещами в — себе», непознанными, нераскрытыми.

Формам чувственности и рассудка доступен только мир опыта. Все, что находится за пределами опыта, — умопостигаемый мир — может быть доступен только разуму. Разум — это высшая способность субъекта, которая руководит деятельностью рассудка, ставит перед ним цели. Разум оперирует идеями. Идеи у Канта — это не сверхчувственные сущности, а это представления о цели, к которой стремится наше познание, о задачах которые оно перед собой ставит. Идеи разума выполняют регулирующую функцию в познании, побуждая рассудок к деятельности. Рассудок стремится к абсолют. знанию и выходит за пределы опыта. Но его средства — понятия и категории — действуют только в этих пределах. Поэтому рассудок впадает в иллюзии, запутывается в противоречиях. Доказательству положения о том, что идеям разума не может соответствовать реальный объект, что разум опирается на мнимые идеи, служит учение К. об антиномиях разума. Антиномии — это противоречивые взаимоисключающие положения. Антиномии имеют место там, где с помощью конечного человеческого разума пытаются делать заключения не о мире опыта, а о мире «вещей самих по себе». Этика. Нравственный закон требует, чтобы каждый поступал так, чтобы правило его личного поведения могло стать правилом для всех. Поступок м.б. моральным только если он соверш из уважения к нравст. з-ну. К. стремился ослабить зависимость этики от веры. Он утверждает, что не нравственность основана на религии, а наоборот.

К. полагает, что главный вопрос ф. – антропологический: «Что такое человек?», который охватывает три кардинальных вопроса:

1.что я могу знать? (гносеологический) — Отв в крит чист разума.

2. Что я должен делать? (моральный) — Отв в крит практ разума.

3.на что я смею надеятся? (религионзный) Отв в религии в пред только разума.

Основные идеи К. связаны с теорией познания. Центральная задача К. – нахождение всеобщих и необходимых оснований человеческого познания и гуманистических ценностей, прежде всего свободы личности.

23.Волшебное зеркало» и «Сообщающиеся сосуды» Совести.

24. «Сообщающиеся сосуды» Совести.

*******************************************

22. «Волшебное зеркало» Совести.

Ваха Дизигов.

«Среди множества относительных истин существует одна Абсолютная.

Мудрецы всех эпох,чьи откровения собраны в священных писаниях,призывают нас искать именно эту Абсолютную Истину,независимо от вероисповедания и убеждений…»

Б.Р. Шридхар

Гипотеза о многопрограмном устройстве и принципе работы Совести.

Первая часть.»Волшебное зеркало».

Вы любите слушать сказки?

А я,даже повзрослев,продолжаю слушать сказки,смотреть сказочные мультфильмы и фильмы.

И все мы хотим,чтобы конец у сказки был обязательно счастливым и поучительным.

Добро обязательно должно победить,а Зло должно быть наказано.

Только в настоящей жизни,к сожалению,всё наоборот.

Добро всегда беспомощно и слабо,редко побеждает,а Зло чувствует себя полноценным хозяином на Земле.

Во все времена существования человеческого общества на Земле продолжаются и,видимо,долго ещё будут продолжаться споры о важности или бесполезности таких общечеловеческих нравственных понятий как Добро и Зло.

Меня же,как и многих уважаемых читателей,очень давно интересует такие вопросы:

1.Наступит ли на Земле когда-нибудь мир,где не будет Зла?

2.Через какие двери приходит в человеческую душу Зло?

3.Почему Добро часто оказывается бессильным?

4.Почему Зло одевает маску Добра,чтобы творить Зло на Земле?

Рассказывать или пояснять об этих нравственных понятиях очень трудно и сложно,потому не только каждый взрослый,но даже 5-6 летний ребёнок Вам скажет,что он знает «Что такое «хорошо» и что такое «плохо».

Однако,эти вопросы не так просты как кажутся на первый взгляд.

Философами многих эпох написаны огромное количество научно-философских работ,пытаясь осознать причины Добра и Зла.

Я же в своих исследованиях или работах исходил из того,что вся необходимая программа для нормальной,здоровой и счастливой жизни ,как одного человека так и всего человеческого общества,генетически заложена в мозг каждого человека.

Человек рождается на этой Земле с уже заложенной духовной программой,без чего он не может считаться человеком.

Во многих священных книгах и писаниях говорится о договоре между человеком и Богом,Всевышним Создателем.

Я думаю,что при зарождении физического тела человека,по воле Всевышнего Создателя также образуется духовная плоть или духовная энергетическая программа,которую мы можем называть человеческой душой и эта душа заключает с Богом или Всевышним Создателем договор и только после этого может вселиться в физическое тело человека.Душа человека заключает с Богом договор — это значит,что Душа каждого человека обязуется жить на Земле по Божеским,т.е.по общечеловеческим нравственно-моральным законам.Но взрослея,большинство людей не живут по законам Всевышнего Создателя,Бога или Абсолюта и тем самым нарушают договор,заключённый с Богом.

Что может означать — человек нарушает договор,заключённый с Всевышним Создателем — на уровне духовных программ?

Это может означать только одно — человек самовольно или под давлением общества изменяет нравственно-моральную программу,которую ему не дано право изменять.То есть,в момент закладывания духовной программы в душу человека Всевышний Создатель заложил специальную программу-дорогу,по которому человеку надо идти,чтобы процветать и духовно совершенствоваться,но в то же время оставил свободу выбора между Добром и Злом.Сделав шаг назад в сторону Зла,человеческая душа тем самым нарушает программу духовного развития и самосовершенствования человека или как написано в священных книгах-человек нарушает договор,заключённый с Богом.

В философии этика изучает вопросы морали,а именно вопросы Добра и Зла.

Этика рассматривает индивидуальную мораль,относящуюся к защищённым подсознательным механизмам,глубокий анализ которых затрудняется срабатыванием особой психологической защиты,блокирующей критический анализ подсознательных установок.

На протяжении всей истории существования человеческого общества на Земле только вера в высший смысл жизни,в высшую цель бытия,соблюдение общечеловеческих этических норм и требований,а если быть ещё точнее,вера религиозная,составляла на всем протяжении истории корневую опору нравственности и источник культурного и духовного развития каждого народа.

Такая вера и есть,по мнению многих богословов и философов,источник познания Добра и Зла.

Но наши человеческие проблемы начинаются тогда,когда мы со своими принципами и понятиями начинаем жить в обществе,то оказывается,что рядом живущие с тобой люди,иногда даже и самые близкие,живут вроде и по правильным,общечеловеческим законам,но ихние понятия и принципы чуть-чуть отличаются от твоих.

В итоге каждый человек рано или поздно приходит к выводу,что то,что Хорошо для меня,не всегда Хорошо для рядом живущих со мной людей.

Возникает конфликт человека и общества,конфликт одного общества с другим,конфликты разных цивилизаций…

Вечная борьба идей,идеологий,принципов,переходящая в споры,конфликты ,противостояния,кризисы и войны.

Мы можем спросить себя:Где же находится источник всех человеческих недопониманий,разногласий и бед?

Верующие люди считают источником всех человеческих бед и несчастий неверие человека в Бога.

А по каким законам должен жить тогда неверующий,современный человек?

Только по законам того государства,где он сегодня проживает?

Обязан ли он слушать свою Совесть?

Большинство людей,живущих сегодня на Земле,считающих себя современными,не верят ни во что и заняты лишь зарабатыванием денег и приобретением земных богатств.Нравственные понятия у большинства так называемых современных людей неустойчивы и меняются в зависимости от места жительства,законов того или другого общества,улицы или круга общения,от выгодности или престижности…

Нынешним современным людям так жить удобно,выгодно и привычно.

В большинстве стран мира государство создаёт такие законы,которые снимают ответственность с гражданина этого государства за нарушение общечеловеческих нравственно-моральных законов.Государство присвоило себе право решать главные вопросы,стоящие перед каждым человеком,живущим на Земле,в том числе и нравственно-моральные вопросы.В современных государствах,за редким исключением,религия отделена от государства.Таким образом,в обществе действуют законы государства,в котором живёт каждый человек,нравственно-моральные законы,которые соблюдает определённая часть общества,неписанные законы семьи,улицы,школы…И в этом хаосе законов,правил,установок и предписаний вынужден проживать свою жизнь современный человек.

Среди важных нравственных понятий я бы отдельно выделил «Совесть».

Совесть — это данное человеку Богом второе «я» [греч. сюнейдесис, «совесть», «сознание»],которое независимо от воли человека оценивает его мысли и поступки и укоряет его,когда он поступает против установленного порядка. /Библейский словарь Брокгауза/.

Я хочу сказать,что в такой нравственно-моральной ценности или понятии как человеческая Совесть заложена особо важная программа,которая должна регулировать главные вопросы жизни и существования человека и человеческого общества.Таким образом,Совесть должна регулировать нравственное поведение человека в обществе.

Что же означает нравственное поведение человека в обществе?

Нравственное поведение — это способность личности жить в обществе,среди людей,устанавливать с ними взаимоотношения в рамках нравственных норм, принятых в данном обществе.

До тех пор,пока для людей Совесть будет что-то значить,жизнь на Земле может иметь ещё какой-то смысл.

Пока что Совесть ещё что-то продолжает значить для людей,живущих сегодня на этой Земле.

Возвращаясь к вопросу — Где же находится источник всех человеческих недопониманий,разногласий и бед?

Я бы ответил так — Этот источник находится в Совести у каждого человека.

Если мы спросим себя — Где же находится Счастье,Радость,Здоровье и все земные богатства для человека,живущего на Земле?

Я на этот вопрос ответил бы однозначно — В Совести у каждого человека.

Зависит ли наше Счастье,Радость,Здоровье и благополучие,а также наших детей,от окружающего нас общества?

Я бы ответил — Зависит.И эта взаимозависимость людей друг от друга заложена в нашей Совести.

— А разве каждый человек не хочет быть независимым от окружающих? — спросите Вы.

Хочет.И это его право тоже заложено в сознании человека Всевышним Создателем.

Быть независимым в определённых пределах и свободным в праве выбора между Добром и Злом Всевышним Создателем или Мировым Разумом предоставлено самому человеку.

Но быть независимым от общества каждый человек может лишь только до определённого предела.

Если человек переступает этот поставленный Всевышним Создателем предел,наступает хаос или кризис как в самом человеке,так и в обществе.

Возможно,что в ближайщем будущем учёные смогут определить чёткие границы таких пределов и уровень их взаимных равновесий и притяжений.

Чем больше хаоса бывает в обществе,тем больше каждый человек вынужден «закрывать» свой внутренний мир от окружающего его хаоса,неустойчивости и грязи.

Чем больше человек пытается «закрыться» от внешнего мира,тем больше он нарушает закон Создателя,заложенный в Совести каждого человека.

Если же человек,живущий в определённом обществе,пытается соблюдать законы Создателя или нравственно-моральные законы,то он и его жизненные принципы подвергаются разрушительному воздействию со стороны общества.Таким образом,человек в современном обществе,не соблюдая нравственно-моральные законы или законы Совести,саморазрушается и одновременно подвергает разрушению нравственно-моральные установки окружающих его людей.

Таким мне представляется в общих чертах заложенная в каждом человеке в отдельности и во всём обществе нравствено-моральная программа Совесть.

Как я уже писал в своей

Предмет философии науки

Философией науки обычно называют ту ветвь аналитической философии, которая занимается изучением науки и претендует на научную обоснованность своих выводов.

Не секрет, что жизнь современного человека в значительной степени связана с достижениями науки и техники. Ежедневно люди пользуются холодильниками и телевизорами, компьютерами и сотовыми телефонами, ездят на автомобилях, летают на самолетах; общество избавилось от холеры и оспы — болезней, которые когда-то опустошали целые селения; человек высадился на Луну и теперь готовит научные экспедиции на другие планеты Солнечной системы. В настоящее время нет практически ни одной сферы человеческой деятельности, где можно было бы обойтись без использования научного знания, и поэтому дальнейший прогресс человечества многие люди тесно увязывают с новыми научно-техническими достижениями.

Такое огромное влияние науки на жизнедеятельность современного человека заставило философов обратить внимание на саму науку и сделать ее предметом своих размышлений.

Что такое наука? Чем отличается научное знание от мифологических и религиозных представлений о мире? В чем ценность науки? Как она развивается? Какими методами пользуются ученые для достижения своих результатов?

Попытки найти ответ на эти и многие другие вопросы, связанные с пониманием науки как особой сферы человеческой деятельности, привели к возникновению особого направления — философии науки, которая сформировалась в XX веке на стыке самой науки, ее истории и собственно философии.

Разумеется, трудно указать тот момент, когда философия науки оформляется как особая область философии. Рассуждения о специфике научного знания и методов науки можно найти еще в работах Ф. Бэкона и Р. Декарта — первых представителей философии Нового времени. Каждый философ XVII-XIX веков, размышлявший над проблемами теории познания, обращал свой взор так или иначе на науку и ее методы. Однако все это время рассмотрение науки осуществлялось в рамках теоретико-познавательного анализа. Лишь постепенно научное познание (в трудах О. Конта, Дж. С. Милля, Э. Маха) становится главным предметом теории познания, а А. Пуанкаре, П. Дюгем (Дюэм), Б. Рассел уже специально анализируют структуру науки и ее методы. Но только логический позитивизм в начале XX века четко разграничил научное и обыденное познание и провозгласил науку единственной сферой человеческой деятельности, вырабатывающей обоснованное знание. И именно тогда изучение науки было впервые отчетливо отделено от исследования общих проблем познания.

Однако прежде чем приступить к исследованию науки и пытаться давать ответы на вопросы, касающиеся научного знания, необходимо иметь определенное представление о том, что такое человеческое познание вообще, какова его природа и социальные функции, его связь с производственной практикой и т.п. Ответы на эти вопросы дает философия, и в частности такой ее раздел, как теория познания, причем различные философские направления обычно предлагают разные ответы. Поэтому каждый философ науки с самого начала отталкивается от той или иной философской системы.

Кроме того, современная наука слишком обширна, чтобы один исследователь мог охватить ее всю целиком. Отсюда каждый философ науки избирает для изучения и анализа какие-то отдельные научные дисциплины, например математику, физику, химию или биологию, а иногда и просто отдельные научные теории. Обычно этот выбор определяется его философскими предпочтениями или случайностями его образования.

Если принять во внимание, что представители философии науки могут быть сторонниками различных философских направлений и в своих исследованиях ориентироваться на разные научные дисциплины и их историю, то сразу же станет ясно, почему они зачастую приходят к выработке очень разных представлений о науке. Конкретно это проявляется в том, что в философии науки существует множество различных методологических концепций, которые дают систематизированные и логически согласованные ответы на указанные выше вопросы о природе науки и ее методах.

Так, в конце XIX-начале XX века широкой известностью пользовались методологические концепции, созданные австрийским физиком и философом-позитивистом Э. Махом, французским математиком А. Пуанкаре, французским физиком П. Дюгемом (Дюэмом). С конца 20-х годов XX века почти всеобщее признание получила методологическая концепция логического позитивизма. Во второй половине XX века выступили со своими методологическими концепциями такие философы и ученые, как К. Поппер, Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и многие другие.

2. Логический позитивизм

В 1922 году на кафедре натуральной философии Венского университета, которую после смерти Э. Маха возглавил профессор М. Шлик, собралась группа молодых ученых, поставивших перед собой смелую цель — реформировать науку и философию. Эта группа вошла в историю под именем Венского кружка. В нее входили сам М. Шлик, Р. Карнап (вскоре ставший признанным лидером нового направления), О. Нейрат, Г. Фейгль, В. Дубислав и другие. После прихода к власти в Германии нацистской партии члены кружка и их сторонники в Берлине, Варшаве и других научных центрах континентальной Европы постепенно эмигрировали в Англию и США, что способствовало распространению их взглядов в этих странах.

Философско-методологическая концепция Венского кружка получила наименование «логический позитивизм» или «неопозитивизм», поскольку его члены вдохновлялись как позитивистскими идеями О. Конта и Э. Маха, так и достижениями символической логики, разработанной Г. Фреге, Б. Расселом и А. Н. Уайтхедом, причем в логике неопозитивисты увидели тот инструмент, который должен был стать основным средством методологического анализа науки.

Фундаментальные идеи своей концепции неопозитивисты заимствовали из «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна, который в ранний период своего творчества онтологизировал структуру языка той логической системы, которая была создана Г. Фреге, Б. Расселом и А. Н. Уайтхедом. Витгенштейн полагал, что поскольку язык логики состоит из простых, или атомарных, предложений, которые с помощью логических связок могут соединяться в сложные, молекулярные, предложения, то и реальность состоит из атомарных фактов, которые могут объединяться в молекулярные факты. Атомарные факты причинно никак не связаны друг с другом, поэтому в мире нет никаких закономерных связей.

Поскольку действительность представляет собой лишь различные комбинации элементов одного уровня — фактов, постольку и наука должна быть не более чем комбинацией предложений, отображающих факты и их различные сочетания. Все, что претендует на выход за пределы этого «одномерного» мира фактов, все, что апеллирует к причинным связям фактов или к глубинным сущностям, изгоняется из науки. Конечно, в языке науки очень много предложений, которые непосредственно как будто не отображают фактов. Но это обусловлено тем, что используемый в науке естественный язык — будь то немецкий, английский или какой-нибудь еще — искажает мысли. Поэтому в языке науки, как и в повседневном языке, так много бессмысленных предложений — предложений, которые действительно не говорят о фактах. Для выявления и отбрасывания таких бессмысленных предложений требуется логический анализ языка науки. Такой анализ и должен стать главным делом философов.

Эти идеи Витгенштейна были подхвачены и переработаны членами Венского кружка, которые заменили его онтологию следующими теоретико-познавательными принципами.

1. Всякое знание — это знание о том, что дано человеку в чувственном восприятии. Атомарные факты Витгенштейна логические позитивисты заменили чувственными восприятиями субъекта и комбинациями этих чувственных восприятий. Как и атомарные факты, отдельные чувственные восприятия не связаны между собой. У Витгенштейна мир — это калейдоскоп фактов, а у логических позитивистов мир оказывается калейдоскопом чувственных восприятий. Вне чувственных восприятий нет никакой реальности, во всяком случае ученые ничего не могут сказать о ней. Таким образом, всякое знание может относиться только к чувственным восприятиям.

2. То, что дано в чувственном восприятии, мы можем знать с абсолютной достоверностью. Структура предложений у Витгенштейна совпадала со структурой факта, поэтому истинное предложение было абсолютно истинным, поскольку оно не только верно описывало некоторое положение дел, но и в своей структуре «показывало» структуру этого положения дел. Поэтому истинное предложение не могло быть ни изменено, ни отброшено. Логические позитивисты заменили атомарные предложения Витгенштейна протокольными предложениями, выражающими чувственные восприятия субъекта. Истинность протокольного предложения, выражающего то или иное восприятие, для субъекта также является несомненной.

3. Все функции знания сводятся к описанию чувственных данных. Если мир представляет собой комбинацию чувственных данных и знание может относиться только к чувственным данным, то оно сводится лишь к фиксации этих данных. Объяснение и предсказание исчезают. Объяснить чувственные данные можно было бы, только апеллируя к их источнику — внешнему миру. Логические позитивисты отказываются и от объяснения. Предсказание должно опираться на существенные связи явлений, на знание причин, управляющих их возникновением и исчезновением. Логические позитивисты отвергают существование таких связей и причин. Таким образом, остается только описание явлений, поиски ответов на вопрос «как?», а не «почему?».

Такова модель науки, предлагаемая логическим позитивизмом. Итак, в основе науки, по мнению неопозитивистов, лежат протокольные предложения, выражающие чувственные данные субъекта. Истинность этих предложений абсолютно достоверна и несомненна. Совокупность истинных протокольных предложений образует эмпирический уровень научного знания — его твердый базис.

Для методологической концепции логического позитивизма характерно резкое разграничение эмпирического и теоретического уровней знания. Однако первоначально логические позитивисты полагали, что все предложения науки — подобно протокольным предложениям — говорят о чувственных данных. Поэтому каждое научное предложение, считали они, можно свести к протокольным предложениям. Достоверность протокольных предложений передается всем научным предложениям, отсюда наука состоит только из достоверно истинных предложений.

С точки зрения логического позитивизма деятельность ученого в основном должна сводиться к двум процедурам: установлению протокольных предложений; изобретению способов объединения и обобщения этих предложений.

Научная теория мыслилась в форме пирамиды, на вершине которой находятся основные понятия, определения и постулаты; ниже располагаются предложения, логически выводимые из постулатов; вся пирамида опирается на совокупность протокольных предложений, обобщением которых она является. Прогресс науки выражается в построении таких пирамид и в последующем слиянии теорий, построенных в некоторой конкретной области науки, в более общие теории, которые, в свою очередь, объединяются в еще более общие и так далее, до тех пор, пока все научные теории и области не сольются в одну громадную систему — единую унифицированную науку. В этой примитивно-накопительной модели развития не происходит никаких потерь или отступлений: каждое установленное протокольное предложение навечно ложится в фундамент науки; если некоторое предложение обосновано с помощью протокольных предложений, то оно прочно занимает свое место в пирамиде научного знания.

Первоначально модель науки и научного прогресса, построенная логическими позитивистами, была настолько искусственной и примитивной, настолько далекой от реальной науки и ее истории, что это бросалось в глаза даже самим ее создателям. Они предприняли попытки усовершенствовать эту модель, чтобы приблизить ее к реальной науке. В ходе этих попыток им пришлось постепенно отказываться от своих первоначальных установок. Однако, несмотря на все изменения и усовершенствования, модель науки логического позитивизма постоянно сохраняла некоторые особенности, обусловленные первоначальной наивной схемой. Это прежде всего выделение в научном знании некоторой твердой эмпирической основы; резкое противопоставление эмпирического и теоретического уровней знания; отрицательное отношение к философии и всему тому, что выходит за пределы эмпирического знания; абсолютизация логических методов анализа и построения научного знания; ориентация в истолковании природы научного знания на математические дисциплины и т.п.

Попытки устранить пороки методологической концепции, преодолеть трудности, обусловленные ошибочными теоретико-познавательными предпосылками, поглощали все внимание логических позитивистов, и они, в сущности, так и не дошли до реальной науки и ее методологических проблем. Правда, методологические конструкции неопозитивизма никогда и не рассматривались как отображение реальных научных теорий и познавательных процедур. В них скорее видели идеал, к которому должна стремиться наука. В последующем развитии философии науки по мере ослабления жестких методологических стандартов, норм и разграничительных линий происходит постепенный поворот от логики к истории науки. Методологические концепции начинают сравнивать не с логическими системами, а с реальными историческими процессами развития научного знания. По мере того как на формирование методологических концепций начинает оказывать влияние история науки, изменяется и проблематика философии науки. Анализ языка и статичных структур отходит на второй план.

Важную роль в этом повороте сыграл К. Поппер. И хотя сам он провел молодые годы в Вене и первоначально был весьма близок к членам Венского кружка как по стилю мышления, так и по обсуждаемой проблематике, его критика ускорила разложение логического позитивизма, а его оригинальные идеи привели к возникновению новой методологической концепции и оформлению нового течения в философии науки.

3. Фальсификационизм (К. Поппер)

Методологическая концепция Карла Рай-мунда Поппера (1902- 1994) получила название «фальсификационизм», так как ее основным принципом является принцип фальсифицируемости (опровержимости) положений науки. Что побудило Поппера положить именно этот принцип в основу своей методологии?

Во-первых, он руководствовался некоторыми логическими соображениями. Логические позитивисты заботились о верификации утверждений науки, то есть об их подтверждении эмпирическими данными. Они полагали, что такого обоснования можно достигнуть посредством индуктивного метода — вывода утверждений науки из эмпирических предложений. Однако это оказалось невозможным, поскольку ни одно общее предложение нельзя вполне обосновать с помощью частных предложений. Частные предложения вполне могут лишь опровергнуть общие. Например, для верификации (подтверждения) общего предложения «Все деревья теряют листву зимой» нам нужно осмотреть миллиарды деревьев, в то время как опровергается это предложение всего лишь одним примером дерева, сохранившего листву среди зимы. Такая асимметрия между подтверждением и опровержением общих предложений и критика индукции как метода обоснования знания и привели Поппера к фальсификационизму.

Во-вторых, у него были и более глубокие — философские — основания для того, чтобы сделать фальсификационизм ядром своей методологии. Поппер верит в объективное существование физического мира и признает, что человеческое познание стремится к истинному описанию именно этого мира. Он даже готов согласиться с тем, что человек может получить истинное знание о мире. Однако Поппер отвергает существование критерия истины — критерия, который позволял бы нам выделять истину из всей совокупности наших убеждений. Даже если бы мы в процессе научного поиска случайно и натолкнулись на истину, то все равно не смогли бы с уверенностью знать, что это — истина. Ни непротиворечивость, ни подтверждаемость эмпирическими данными не могут, согласно Попперу, служить критерием истины. Любую фантазию можно представить в непротиворечивом виде, а ложные убеждения часто находят подтверждение. Пытаясь понять мир, люди выдвигают гипотезы, создают теории и формулируют законы, но они никогда не могут с уверенностью сказать, что из созданного ими — истинно. Единственное, на что они способны, — это обнаружить ложь в своих воззрениях и отбросить ее. Постоянно выявляя и отбрасывая ложь, они тем самым могут приблизиться к истине. Это оправдывает их стремление к познанию и ограничивает скептицизм. Можно сказать, что научное познание и философия науки опираются на две фундаментальные идеи: идею о том, что наука способна дать и дает нам истину, и идею о том, что наука освобождает нас от заблуждений и предрассудков. Поппер отбросил первую из них и положил в основу своей методологии — вторую.

Попытаемся теперь понять смысл важнейших понятий попперовской концепции — понятий фальсифицруемости и фальсификации.

Подобно логическим позитивистам Поппер противопоставляет теорию эмпирическим предложениям. К числу последних он относит единичные предложения, описывающие факты, например: «Здесь стоит стол», «10 февраля 1998 года в Москве шел снег» и т.п. Совокупность всех возможных эмпирических, или, как предпочитает говорить Поппер, базисных, предложений образует некоторую эмпирическую основу науки, в которую входят и не совместимые между собой базисные предложения. Научная теория, считает Поппер, всегда может быть выражена в виде совокупности общих утверждений типа: «Все тигры полосаты», «Все рыбы дышат жабрами» и т.п. Утверждения подобного рода можно выразить в эквивалентной форме: «Неверно, что существует неполосатый тигр». Поэтому всякую теорию можно рассматривать как запрещающую существование некоторых фактов или как говорящую о ложности некоторых базисных предложений. Например, наша «теория» утверждает ложность базисных предложений типа: «Там-то и там-то имеется неполосатый тигр». Вот эти базисные предложения, запрещаемые теорией, Поппер и называет потенциальными фальсификаторами теории. Фальсификаторами — потому, что если запрещаемый теорией факт имеет место и описывающее его базисное предложение истинно, то теория считается опровергнутой. Потенциальными — потому, что эти предложения могут фальсифицировать теорию, но лишь в том случае, когда будет установлена их истинность. Отсюда понятие фальсифщируемости определяется следующим образом: «теория фальсифицируема, если класс ее потенциальных фальсификаторов не пуст» [Поппер К. Р. Логика научного исследования // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 115.].

Фальсифицированная теория должна быть отброшена. Поппер решительно настаивает на этом. Она обнаружила свою ложность, поэтому мы не можем сохранять ее в своем знании. Всякие попытки в этом направлении могут привести лишь к задержке в развитии познания, к догматизму в науке и потере ею своего эмпирического содержания.

«Проблему нахождения критерия, который дал бы нам в руки средства для выявления различия между эмпирическими науками, с одной стороны, и математикой, логикой и «метафизическими» системами — с другой, я называю, — говорил Поппер, — проблемой демаркации» [Поппер К. Р. Логика научного исследования // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. С. 55.].

При этом Поппер отверг индукцию и верифицируемость в качестве критерия демаркации. Их защитники видят характерную черту науки в обоснованности и достоверности, а особенность ненауки, скажем метафизики, — в недостоверности и ненадежности. Однако полная обоснованность и достоверность в науке недостижимы, а возможность частичного подтверждения не помогает отличить науку от ненауки: например, учение астрологов о влиянии звезд на судьбы людей подтверждается громадным эмпирическим материалом. Подтвердить можно все, что угодно, — это еще не свидетельствует о научности. То, что некоторое утверждение или система утверждений говорят о физическом мире, проявляется не в подтверждаемости их опытом, а в том, что опыт может их опровергнуть. Если система опровергается с помощью опыта, значит, она приходит в столкновение с действительным положением дел, но это как раз и свидетельствует о том, что она что-то говорит о мире. Исходя из этих соображений, Поппер в качестве критерия демаркации принимает фальсифицируемость, то есть эмпирическую опровержимость теории: «Эмпирическая система должна допускать опровержение путем опыта» [Там же. С. 63.].

Поппер соглашается с тем, что ученые стремятся получить истинное описание мира и дать истинные объяснения наблюдаемым фактам. Однако, по его мнению, эта цель актуально недостижима, и мы способны лишь приближаться к истине. Научные теории представляют собой лишь догадки о мире, необоснованные предположения, в истинности которых мы никогда не можем быть уверены: «С развиваемой нами здесь точки зрения все законы и теории остаются принципиально временными, предположительными или гипотетическими даже в том случае, когда мы чувствуем себя неспособными сомневаться в них» [Поппер К. Р. Предположения и опровержения. Рост научного знания // Там же. С. 269.]. Эти предположения невозможно верифицировать, их можно лишь подвергнуть проверкам, которые рано или поздно выявят ложность этих предположений.

Важнейшим, а иногда и единственным методом научного познания долгое время считали индуктивный метод. Согласно индуктивистской методологии научное познание начинается с наблюдений и констатации фактов. После того как факты установлены, мы приступаем к их обобщению и выдвижению теории. Теория рассматривается как обобщение фактов и поэтому считается достоверной. Правда, еще Д. Юм заметил, что общее утверждение нельзя вывести из фактов, и поэтому всякое индуктивное обобщение недостоверно. Так возникла проблема оправдания индуктивного вывода: что позволяет нам от фактов переходить к общим утверждениям? Осознание неразрешимости этой проблемы и уверенность в гипотетичности (предположительности) всякого человеческого знания привели Поппера к отрицанию индуктивного метода познания вообще. «Индукция, — утверждает он, — то есть вывод, опирающийся на множество наблюдений, представляет собой миф. Она не является ни психологическим фактом, ни фактом обыденной жизни, ни фактом научной практики» [Там же. С. 271-272.].

В своем познании действительности человек всегда опирается на определенные верования, ожидания, теоретические предпосылки; процесс познания начинается не с наблюдений, а с выдвижения догадок, предположений, объясняющих мир. Свои догадки мы соотносим с результатами наблюдений и отбрасываем их после фальсификации, заменяя новыми догадками. Пробы и ошибки — вот из чего складывается, считает Поппер, метод науки. Для познания мира, утверждает он, «у нас нет более рациональной процедуры, чем метод проб и ошибок — предположений и опровержений: смелое выдвижение теорий, стремление сделать все возможное для того, чтобы показать ошибочность этих теорий, и временное их признание, если наша критика оказывается безуспешной» [Поппер К. Р. Предположения и опровержения. Рост научного знания // Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. С. 268-269.]. Метод проб и ошибок характерен не только для научного, но и для всякого познания вообще. И амеба, и Эйнштейн пользуются им в своем познании окружающего мира, говорит Поппер. Более того, метод проб и ошибок является не только методом познания, но и методом всякого развития. Природа, создавая и совершенствуя биологические виды, действует методом проб и ошибок. Каждый отдельный организм — это очередная проба; успешная проба выживает, дает потомство; неудачная проба устраняется как ошибка.

Итогом и концентрированным выражением фальсификационизма является схема развития научного знания, принимаемая Поппером. Как мы уже отмечали, фальсификационизм был порожден глубоким философским убеждением Поппера в том, что у нас нет никакого критерия истины и мы способны обнаружить и выделить лишь ложь. Из этого убеждения естественно следует: понимание научного знания как набора догадок о мире — догадок, истинность которых установить нельзя, но можно обнаружить их ложность; критерий демаркации: лишь то знание научно, которое фальсифицируемо; метод науки: пробы и ошибки.

Научные теории рассматриваются Поппером как необоснованные догадки, которые мы стремимся проверить, с тем чтобы обнаружить их ошибочность. Фальсифицированная теория отбрасывается как негодная проба, не оставляющая после себя следов. Сменяющая ее теория не имеет с ней никакой связи, напротив, новая теория должна максимально отличаться от старой теории. Развития в науке нет, признается только изменение: сегодня вы вышли из дома в пальто, но на улице жарко; завтра вы выходите в рубашке, но льет дождь; послезавтра вы вооружаетесь зонтиком, однако на небе — ни облачка, и вы никак не можете привести свою одежду в соответствие с погодой. Даже если однажды вам это удастся, все равно, утверждает Поппер, вы этого не поймете и останетесь недовольны. Вот упрощенный очерк фальсификационистской методологии Поппера.

Поппер внес большой вклад в философию науки. Прежде всего он намного раздвинул ее границы. Логические позитивисты сводили методологию к анализу структуры знания и его эмпирическому оправданию. Поппер основной проблемой философии науки сделал проблему изменения знания — анализ выдвижения, формирования, проверки и смены научных теорий. Переход от анализа структуры к анализу изменения знания существенно обогатил проблематику философии науки. Еще более важно то, что методологический анализ изменения знания потребовал обращения к реальным примерам истории науки. Сам Поппер, особенно в начальный период своего творчества, еще в значительной мере ориентируется на логику, но его ученики и последователи уже широко используют историю науки в своих методологических исследованиях. Обращение к реальной истории быстро показало существенные недостатки методологии Поппера, однако развитие философии науки после крушения логического позитивизма в значительной степени было связано с критикой и разработкой идей Поппера.

4. Концепция научных революций (Т. Кун)

Обращение Поппера к проблемам изменения знания подготовило почву для поворота философии науки к истории научных идей и концепций. Однако построения самого Поппера все еще носили умозрительный характер и их источником оставались логика и некоторые теории математического естествознания. Первой методологической концепцией, получившей широкую известность и опиравшейся на изучение истории науки, была концепция американского историка и философа науки Томаса Куна (1922-1996). Он готовил себя для работы в области теоретической физики, однако еще в аспирантуре с удивлением обнаружил, что те представления о науке и ее развитии, которые господствовали в конце 40-х годов в Западной Европе и США, очень сильно расходятся с реальным историческим материалом. Это открытие подстегнуло его к более глубокому изучению истории науки. Рассматривая, как фактически происходило установление новых фактов, выдвижение и признание новых научных теорий, Кун постепенно пришел к собственному оригинальному представлению о науке. Это представление он выразил в принесшей ему большую известность книге «Структура научных революций» (1962).

Важнейшим понятием концепции Куна является понятие парадигмы. Его содержание так и осталось не до конца понятным, однако при первом приближении можно сказать, что парадигма есть совокупность научных положений, которые в определенный период времени признаются всем научным сообществом. Парадигмой можно назвать одну или несколько фундаментальных теорий, получивших всеобщее признание и в течение некоторого времени направляющих научное исследование. Примерами подобных парадигмальных теорий являются физика Аристотеля, геоцентрическая система мира Клавдия Птолемея, механика и оптика И. Ньютона, кислородная теория А. Лавуазье, электродинамика Дж. Максвелла, теория относительности А. Эйнштейна, теория строения атома Н. Бора и т.д. Таким образом, парадигма воплощает в себе бесспорное, общепризнанное на данный момент времени научное знание об исследуемой области явлений природы.

Однако, говоря о парадигме, Кун имеет в виду не одно лишь знание, выраженное в законах и принципах. Ученые, создавая ту или иную парадигму, не только формулируют некоторую теорию или закон, но и предлагают решение одной или нескольких важных научных проблем и тем самым дают образцы того, как следует решать проблемы. Оригинальные решения создателей парадигмы в очищенном от случайностей и усовершенствованном виде в дальнейшем входят в учебники, по которым будущие ученые усваивают свою науку. Усваивая в процессе обучения эти классические образцы решения научных проблем, будущий ученый глубже постигает основоположения своей науки, обучается применять их в конкретных ситуациях и овладевает специальной техникой изучения тех природных явлений, которые образуют предмет данной научной дисциплины. Итак, парадигма (по-гречески paradeigma — образец, пример для подражания) предлагает для научного исследования набор образцов решения проблем, в чем и заключается ее важнейшая функция. Наконец, задавая определенное видение мира, парадигма очерчивает круг имеющих смысл и подлежащих решению проблем, и все, что не попадает в данный круг, с точки зрения сторонников парадигмы, рассмотрения не заслуживает. Поэтому она определяет, какие в принципе факты могут быть получены в результате эмпирического исследования — не конкретные результаты, но тип фактов.

С понятием парадигмы очень тесно связано понятие научного сообщества. Более того, в некотором смысле эти понятия синонимичны. В самом деле, что такое парадигма? Она представляет собой некоторый взгляд на мир, принимаемый научным сообществом. А что такое научное сообщество? Оно представляет собой группу людей, объединенных верой в одну парадигму.

Науку, развивающуюся в рамках общепризнанной парадигмы, Кун называет нормольной, полагая, что именно такое состояние является для нее обычным и наиболее характерным. В отличие от Поппера, считавшего, что ученые постоянно думают, как бы опровергнуть существующие и признанные теории, и с этой целью стремятся к постановке опровергающих экспериментов, Кун убежден, что в реальной научной практике ученые почти никогда не сомневаются в истинности основоположений своих теорий и даже не ставят на повестку дня вопроса об их проверке. «Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими. Напротив, исследование в нормальной науке направлено на разработку тех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает» [Кун Т. Структура научных революций. М., 1979. С. 45-46.].

Чтобы подчеркнуть особый характер проблем, разрабатываемых учеными в нормальный период развития науки, Кун называет их «головоломками», сравнивая процесс их решения с разгадыванием кроссвордов или с составлением картинок из раскрашенных кубиков. Кроссворд или головоломка характеризуются тем, что для них существует гарантированное решение, которое может быть получено некоторым предписанным путем. Пытаясь сложить картинку из кубиков, вы знаете, что такая картинка существует. При этом вы не имеете права изобретать собственную картинку или же складывать кубики как вам захочется, хотя бы в результате и получались более интересные, с вашей точки зрения, изображения. Вам необходимо сложить кубики вполне определенным образом и в результате получить предписанное изображение. Точно такой же характер носят проблемы нормальной науки. Парадигма гарантирует, что их решение существует, и она же задает допустимые методы и средства отыскания этих решений.

До тех пор, пока решение головоломок протекает успешно, парадигма выступает как надежный инструмент познания: увеличивается количество установленных фактов, повышается точность измерений, открываются новые законы, короче говоря, происходит процесс накопления знания. Однако вполне может случиться так — и случается, — что некоторые задачи-головоломки, несмотря на все усилия ученых, так и не поддаются решению; например, предсказания теории постоянно расходятся с экспериментальными данными. Сначала на это не обращают внимания, поскольку лишь в воображении Поппера стоит только ученому зафиксировать расхождение теории с фактом, как он сразу же подвергает сомнению теорию. В действительности же ученые всегда надеются на то, что со временем противоречие будет устранено и головоломка разрешится. Но однажды ими может быть осознано, что данная проблема неразрешима средствами существующей парадигмы, и дело здесь не в каких-то индивидуальных способностях того или иного ученого, не в повышении точности приборов, а в принципиальной неспособности самой парадигмы ее решить. Такую проблему Кун называет аномалией.

До тех пор, пока аномалий немного, ученые не слишком о них беспокоятся. Однако разработка данной парадигмы со временем приводит к росту числа аномалий. Совершенствование приборов, повышение точности наблюдений и измерений, строгость понятийных средств — все это ведет к тому, что расхождения между предсказаниями парадигмы и фактами, которые ранее не могли быть замечены и осознаны, теперь фиксируются и осознаются как проблемы, требующие решения. Попытки справиться с этими проблемами за счет введения в парадигму новых теоретических предположений нарушают ее стройность и связность, делают ее расплывчатой и рыхлой.

Доверие к парадигме падает. Ее неспособность справиться с возникающими проблемами свидетельствует о том, что она уже не может служить инструментом успешного решения головоломок. Наступает состояние, которое Кун именует кризисом. Ученые оказываются перед лицом множества нерешенных проблем, необъясненных фактов и экспериментальных данных. У многих из них господствовавшая недавно парадигма уже не вызывает доверия, и они начинают искать новые теоретические средства, которые, возможно, окажутся более успешными. Уходит то, что ранее объединяло ученых, — парадигма. Научное сообщество распадается на несколько групп, одни из которых продолжают верить в парадигму, другие — выдвигают гипотезы, претендующие на роль новой парадигмы. Нормальное исследование замирает. Наука, по сути дела, перестает функционировать. Только в период кризиса, полагает Кун, ученые ставят эксперименты, направленные на проверку и отсев конкурирующих теорий.

Период кризиса заканчивается, когда одна из предложенных гипотез доказывает свою способность справиться с существующими проблемами, объяснить непонятные факты и благодаря этому привлекает на свою сторону большую часть ученых. Она приобретает статус новой парадигмы. Научное сообщество восстанавливает свое единство. Такую смену парадигм Кун и называет научной революцией.

Итак, модель развития науки у Куна выглядит следующим образом: нормальная наука, развивающаяся в рамках общепризнанной парадигмы; рост числа аномалий, приводящий в конечном итоге к кризису; научная революция, означающая смену парадигмы.

Накопление знаний, совершенствование методов и инструментов, расширение сферы практических приложений, то есть все то, что можно назвать прогрессом, совершается только в период нормальной науки. Научная революция приводит к отбрасыванию того, что было получено на предыдущем этапе, и работа науки начинается как бы заново, на пустом месте. Таким образом, в целом развитие науки носит прерывистый характер: периоды прогресса и накопления знания разделены революционными провалами, разрывами ткани науки.

Следует признать, что Кун предложил весьма смелую и побуждающую к размышлениям концепцию. Конечно, трудно отказаться от мысли, что наука прогрессирует в своем историческом развитии, что знания ученых и человечества об окружающем мире растут и углубляются, однако после работ Куна уже нельзя не замечать тех проблем, с которыми связана идея научного прогресса. Уже нельзя простодушно считать, что одно поколение ученых передает свои достижения следующему поколению, которое их приумножает. Теперь мы обязаны ответить на такие вопросы: как осуществляется преемственность между старой и новой парадигмой? Что и в каких формах передает старая парадигма новой? Как осуществляется общение между сторонниками разных парадигм? Как возможно сравнение парадигм? Заслуга концепции Куна состоит в том, что она стимулировала интерес к этим проблемам и содействовала выработке более глубокого понимания процессов развития науки.

Под влиянием работ Поппера и Куна философы науки чаще стали обращаться к истории научных идей, стремясь обрести там твердую почву для своих методологических построений. Казалось, что история может послужить более прочным основанием для методологических концепций, нежели теория познания, эпистемология, психология или логика. Но надежды не оправдались: поток истории размыл методологические схемы, правила, стандарты, сделал относительными все принципы философии науки. В конечном итоге была подорвана надежда на то, что философия науки способна адекватно описать структуру и развитие научного знания, иначе говоря, выполнить ту задачу, которая перед ней была поставлена.

5. Методология научно-исследовательских программ (И. Лакатос)

Как уже отмечалось, философия науки К. Р. Поппера, поставившая в центр внимания проблематику развития научного знания, должна была соотнести свои выводы с реальной практикой научного исследования в ее историческом развитии. Вскоре обнаружилось, что предложенная им методологическая концепция, требующая немедленного отбрасывания теорий, если эти теории сталкиваются с опытными опровержениями, не соответствует тому, что происходит и происходило в науке. Это и привело ученика и критика Поппе-ра Имре Лакатоса (1922-1974) к разработке «утонченного фальсификационизма» или, как чаще называют его концепцию, методологии научно-исследовательских программ.

В основе этой методологии лежит представление о развитии науки как истории возникновения, функционирования и чередования научно-исследовательских программ, представляющих собой связанную последовательность научных теорий. Эта последовательность, как правило, выстраивается вокруг некоторой фундаментальной теории, основные идеи, методы и предпосылки которой «усваиваются» интеллектуальной элитой, работающей в данной области научного знания. Такую теорию Лакатос называет «жестким ядром» научно-исследовательской программы.

Жестким это «ядро» называется потому, что исследователям как бы запрещено что-либо менять в исходной теории, даже если они находят факты, вступающие с ней в противоречие. В этом случае они изобретают «вспомогательные гипотезы», которые примиряют теорию с фактами. Подобные гипотезы образуют «защитный пояс» вокруг фундаментальной теории, они принимают на себя удары опытных проверок и в зависимости от силы и количества этих ударов могут изменяться, уточняться или даже полностью заменяться другими гипотезами. Главная задача при этом обеспечить «прогрессивное движение» научного знания, движение ко все более широким и полным описаниям и объяснениям реальности. До тех пор, пока «жесткое ядро» научно-исследовательской программы выполняет эту задачу (и выполняет лучше, чем другие — альтернативные — системы идей и методов), оно представляет в глазах ученых огромную ценность. Поэтому они пользуются еще и так называемой «положительной эвристикой», то есть совокупностью предположений о том, как следует изменить или уточнить ту или иную гипотезу из «защитного пояса», какие новые «модели» (то есть условия применимости теории) нужны для того, чтобы программа могла работать в более широкой области наблюдаемых фактов. Одним словом, «положительная эвристика» — это совокупность приемов, с помощью которых можно и нужно изменять «опровержимую» часть программы, чтобы сохранить в неприкосновенности «неопровержимую» ее часть.

Если программа обладает хорошо развитой «положительной эвристикой», то ее развитие зависит не столько от обнаружения опровергающих фактов, сколько от внутренней логики самой программы. Например, научно-исследовательская программа И. Ньютона развивалась от простых моделей планетарной системы (система с фиксированным точечным центром — Солнцем — и единственной точечной планетой, система, состоящая из большего числа планет, но без учета межпланетных сил притяжения и др.) к более сложным (система, в которой Солнце и планеты рассматривались не как точечные массы, а как массивные и вращающиеся сферы, с учетом межпланетных сил и пр.). И это развитие происходило не как реакция на «контрпримеры», а как решение внутренних (формулируемых строго математически) проблем, например устранение конфликтов с третьим законом динамики или с запрещением бесконечных значений плотности тяготеющих масс.

Маневрируя эвристиками («отрицательной» и «положительной»), исследователи реализуют творческий потенциал программы: то защищают ее плодотворное «жесткое ядро» от разрушительных эффектов различных эмпирических опровержений с помощью «защитного пояса» вспомогательных теорий и гипотез, то стремительно идут вперед, оставляя неразрешенные эмпирические проблемы, зато объясняя все более широкие области явлений, по пути исправляя ошибки и недочеты экспериментаторов, поспешно объявляющих о найденных «контрпримерах». До тех пор, пока это удается, научно-исследовательская программа находится в прогрессирующей стадии. Однако программа все-таки не «бессмертна». Рано или поздно наступает момент, когда ее творческий потенциал оказывается исчерпанным: развитие программы резко замедляется, количество и ценность новых моделей, создаваемых с помощью «положительной эвристики», падают, «аномалии» громоздятся одна на другую, нарастает число ситуаций, когда ученые тратят больше сил на то, чтобы сохранить в неприкосновенности «жесткое ядро» своей программы, нежели на выполнение той задачи, ради которой эта программа существует. Научно-исследовательская программа вступает в стадию своего «вырождения». Однако и тогда ученые не спешат расстаться с ней. Лишь после того, как возникает и завоевывает умы новая научно-исследовательская программа, которая не только позволяет решить задачи, оказавшиеся не под силу «выродившейся» программе, но и открывает новые горизонты исследования, раскрывает более широкий творческий потенциал, она вытесняет старую программу.

В функционировании, росте и смене научно-исследовательских программ, считал Лакатос, проявляет себя рациональность науки. Его концепция научной рациональности выражается достаточно простым критерием: рационально действует тот исследователь, который выбирает оптимальную стратегию для роста эмпирического знания; всякая иная ориентация нерациональна или иррациональна.

Как уже было сказано, методологическая концепция Лакатоса по своему замыслу должна была максимально приблизить теоретические представления о научной рациональности к реальной истории науки. Сам Лакатос часто повторял, что «философия науки без истории науки пуста, история науки без философии науки слепа». Обращаясь к истории науки, методология науки обязана включить в модель научной рациональности такие факторы, как соперничество научных теорий, проблему выбора теорий и методов, проблему исторического признания или отвержения научных теорий. При этом всякая попытка «рациональной реконструкции» истории науки сталкивается с принципиальными трудностями.

Когда критерии научной рациональности «накладываются» на процессы, происходящие в реальной научной истории, неизбежно происходит обоюдная критика: с одной стороны, схема «рациональной реконструкции» истории неизбежно оказывается слишком тесной, узкой, неполной, оставляющей за своими рамками множество фактов, событий, мотивов и т.д., имевших несомненное и важное значение для развития научной мысли; с другой стороны, история науки, рассмотренная сквозь призму этой схемы, выглядит нерациональной именно в тех своих моментах, которые как раз и обладают этим значением.

Рассмотрим следующую ситуацию. Согласно критерию рациональности, выводимому из методологии Лакатоса, прогрессивное развитие научно-исследовательской программы обеспечивается приращением эмпирического содержания новой теории по сравнению с ее предшественницами. Это означает, что новая теория должна обладать большей способностью предсказывать ранее неизвестные факты в сочетании с эмпирическим подтверждением этих новых фактов. Если же новая теория справляется с этими задачами не лучше, а порой даже хуже старой, то ее введение не является прогрессивным изменением в науке и не отвечает критерию рациональности. Но в науке очень часто происходят именно такие изменения, причем нет сомнения, что только благодаря им и могли произойти серьезнейшие, даже революционные прорывы к новому знанию.

Например, теория Коперника, значение которой для науки никто не может оспорить, решала многие эмпирические проблемы современной ей астрономии не лучше, а хуже теории Птолемея. Астрономическая концепция Кеплера действительно позволяла объяснить некоторые важные факты и решить проблемы, возникшие в Коперниковой картине Солнечной системы, однако и она значительно уступала в точности, а главное, в последовательности объяснений птолемеевской теории. Кроме того, объяснение многих явлений в теории Кеплера было связано не с научно-эмпирическими, а с метафизическими и теологическими предпосылками (иначе говоря, «жесткое ядро» кеплеровской научно-исследовательской программы было чрезвычайно «засорено» ненаучными положениями). Подобными примерами наполнена история не только ранних стадий развития научного исследования, но и вполне современной нам науки.

Однако если признать, что история науки, какими бы причудливыми путями она ни развивалась, всегда должна рассматриваться как история научной рациональности, само понятие научной рациональности как бы теряет свои точные очертания и становится чем-то текучим, а по большему счету и ненужным. Лакатос, будучи убежденным рационалистом, понимал эту опасность и стремился оградить теорию научной рациональности от чрезмерного воздействия на нее исторического подхода. Он предлагал различать «внутреннюю» и «внешнюю» историю науки: первая должна укладываться в схемы «рациональной реконструкции» и выглядеть в конечном итоге вполне рациональной, а вторая должна быть вынесена на поля учебников по истории науки, где и будет сказано, как реальная наука «проказничала» в своей истории, что должно, однако, волновать не методологов, а историков культуры. Методолог же должен относиться к истории науки не как к безграничному резервуару различных форм и типов рациональности, а подобно укротителю, заставляющему прекрасное дикое животное исполнять его команды.

Таким образом, методология научно-исследовательских программ стала попыткой соединить исторический подход к науке с сохранением рационалистической установки. Была ли достигнута эта цель? «Рациональные реконструкции» Лакатоса неплохо описывали некоторые периоды развития теоретического знания. Но, как показали многочисленные исследования историков науки, в их схемы все же не укладывались многие важные исторические события в науке. Означало ли это, что методология научно-исследовательских программ не выдержала испытание историей науки и должна быть отброшена?

Такой вывод был бы совершенно неверен. Методологическая концепция Лакатоса обладает ценностью не только как остроумный и плодотворный инструмент исторического анализа (другое дело, что не всякую задачу можно решить с помощью только этого инструмента!). Пожалуй, еще важнее, что трудности, возникшие при анализе этой концепции, оказали стимулирующее воздействие на современное понимание научной рациональности. Философия науки после работ Лакатоса оказалась перед выбором: либо отказаться от тщетных попыток примирить «нормативную рациональность» с реальной историей науки и признать неустранимую «историческую относительность» любых рациональных оценок научного знания, либо перейти к более гибкому пониманию научной рациональности. Можно сказать, что поиски этого второго пути составляют наиболее актуальную и интересную исследовательскую задачу современной философии науки.

6. Эпистемологический анархизм (П. Фейерабенд)

Можно усмотреть некую иронию судьбы в том, что американский философ науки Пол (Пауль) Фейерабенд (1924-1994) родился в Вене, неподалеку от того места, где собирался Венский кружок. Ведь именно ему было суждено завершить развитие логико-аналитического направления в философии науки, которое тогда еще только зарождалось в стенах Венского университета.

Фейерабенд назвал свою концепцию эпистемологическим анархизмом. Что же она собой представляет?

С точки зрения методологии анархизм является следствием двух принципов: принципа пролиферации (от латинского proles — потомство, fero — несу; буквально: разрастание ткани организма путем разложения клеток) и принципа несоизмеримости. Согласно первому из них, требуется изобретать (размножать) и разрабатывать теории и концепции, не совместимые с существующими и признанными теориями. Это означает, что каждый ученый — вообще говоря, каждый человек — может (и должен) изобретать свою собственную концепцию и разрабатывать ее, сколь бы абсурдной и дикой она ни казалась окружающим. Принцип несоизмеримости, гласящий, что теории невозможно сравнивать друг с другом, защищает любую концепцию от внешней критики со стороны других концепций. Так, если кто-то изобрел совершенно фантастическую концепцию и не желает с ней расставаться, то с этим нельзя ничего сделать: нет фактов, которые можно было бы ей противопоставить, так как она формирует свои собственные факты; не действуют указания на несовместимость этой фантазии с фундаментальными законами естествознания или с современными научными теориями, так как автору этой фантазии данные законы и теории могут казаться просто бессмысленными; невозможно упрекнуть его даже в нарушении законов логики, ибо он может пользоваться своей особой логикой.

Автор фантазии создает нечто похожее на парадигму Куна: это особый мир и все, что в него не входит, не имеет для автора никакого смысла. Таким образом, формируется методологическая основа анархизма: каждый волен изобретать свою собственную концепцию; ее невозможно сравнить с другими концепциями, ибо нет никакой основы для такого сравнения; следовательно, все допустимо и все оправданно.

История науки подсказала Фейерабенду еще один аргумент в пользу анархизма: не существует ни одного методологического правила или нормы, которые не нарушались бы в то или иное время тем или иным ученым. Более того, история показывает, что ученые часто действовали и вынуждены были действовать в прямом противоречии с существующими методологическими правилами. Отсюда следует, что вместо существующих и признанных методологических правил мы можем принять прямо им противоположные. Но и первые, и вторые не будут универсальными. Поэтому философия науки вообще не должна стремиться к установлению каких-либо правил научного исследования.

Фейерабенд отделяет свой эпистемологический (теоретико-познавательный) анархизм от политического анархизма, хотя между ними имеется и определенная связь. У политического анархиста есть политическая программа, он стремится устранить те или иные формы организации общества. Что же касается эпистемологического анархиста, то он иногда может защищать эти нормы, поскольку он не питает ни постоянной вражды, ни неизменной преданности ни к чему — ни к какой общественной организации и ни к какой форме идеологии. У него нет никакой жесткой программы, и он вообще против всяких программ. Свои цели он выбирает под влиянием какого-то рассуждения, настроения, скуки, из желания произвести на кого-нибудь впечатление и т.д. Для достижения избранной цели он действует в одиночку, однако может примкнуть и к какой-нибудь группе, если это покажется ему выгодным. При этом он использует разум и эмоции, иронию и деятельную серьезность — словом, все средства, которые может придумать человеческая изобретательность. «Нет концепции — сколь бы «абсурдной» или «аморальной» она ни казалась, — которую бы он отказался рассматривать или использовать, и нет метода, который бы он считал неприемлемым. Единственное, против чего он выступает открыто и безусловно, — это универсальные стандарты, универсальные законы, универсальные идеи, такие, как «Истина», «Разум», «Справедливость», «Любовь» и поведение, предписываемое ими…» [Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории познания // Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986. С. 333.]

Анализируя деятельность родоначальников современной науки, Фейерабенд приходит к выводу, что наука вовсе не рациональна, как считает большинство философов. Но тогда возникает вопрос: если в свете современных методологических требований наука оказывается существенно иррациональной и может развиваться, лишь постоянно нарушая законы логики и разума, то чем же тогда она отличается от мифа, от религии? В сущности, ничем, отвечает Фейерабенд.

Действительно, как отличают науку от мифа? К характерным особенностям мифа обычно относят то, что его основные идеи объявлены священными; всякая попытка посягнуть на них наталкивается на табу; факты и события, не согласующиеся с центральными идеями мифа, отбрасываются или приводятся с ними в соответствие посредством вспомогательных идей; никакие идеи, альтернативные по отношению к основным идеям мифа, не допускаются, и если все-таки они возникают, то безжалостно искореняются (порой вместе с носителями этих идей). Крайний догматизм, жесточайший монизм, фанатизм и нетерпимость к критике — вот отличительные черты мифа. В науке же, напротив, распространены терпимость и критицизм. В ней существует плюрализм идей и объяснений, постоянная готовность к дискуссиям, внимание к фактам и стремление к пересмотру и улучшению принятых теорий и принципов.

Фейерабенд не согласен с таким изображением науки. Всем ученым известно, и Кун выразил это с большой силой и ясностью, что в реальной, а не выдуманной философами науке свирепствуют догматизм и нетерпимость. Фундаментальные идеи и законы ревниво охраняются. Отбрасывается все, что расходится с принятыми теориями. Авторитет крупных ученых давит на их последователей с той же слепой и безжалостной силой, что и авторитет создателей и жрецов мифа на верующих. Абсолютное господство парадигмы над душой и телом ученых рабов — вот правда о науке. Но в чем же тогда преимущество науки перед мифом, спрашивает Фейерабенд, почему мы должны уважать науку и презирать миф?

Нужно отделить науку от государства, как это уже сделано в отношении религии, призывает Фейерабенд. Тогда научные идеи и теории уже не будут навязываться каждому члену общества мощным пропагандистским аппаратом современного государства. Основной целью воспитания и обучения должны быть всесторонняя подготовка человека к тому, чтобы, достигнув зрелости, он мог сознательно и потому свободно сделать выбор между различными формами идеологии и деятельности. Пусть одни выберут науку и научную деятельность, другие примкнут к одной из религиозных сект, третьи будут руководствоваться мифом и т.д. Только такая свобода выбора, считает Фейерабенд, совместима с гуманизмом, и только она может обеспечить полное раскрытие способностей каждого человека. Никаких ограничений в области духовной деятельности, никаких обязательных для всех правил, законов, полная свобода творчества — вот лозунг эпистемологического анархизма.

Современное состояние аналитической философии науки можно охарактеризовать, пользуясь терминологией Куна, как кризис. Парадигма, созданная логическим позитивизмом, разрушена, выдвинуто множество альтернативных методологических концепций, но ни одна из них не может решить стоящих проблем. Нет ни одного принципа, ни одной методологической нормы, которые не подвергались бы сомнению. В лице Фейерабенда аналитическая философия науки дошла до выступления против самой науки и до оправдания самых крайних форм иррационализма. Однако если исчезает всякая грань между наукой и религией, между наукой и мифом, то должна исчезнуть и философия науки как теория научного познания. За последние полтора десятилетия в философии науки не появилось по сути дела ни одной новой оригинальной концепции и сфера интересов большей части исследователей постепенно смещается в область герменевтики, социологии науки и этики науки.

Гутовская М.С.

Постановка проблемы. Цель. В настоящее время наблюдается очередной всплеск интереса к извечной для науки о языке проблеме взаимосвязи языка и мышления в целом и к поставленному два века назад В. фон Гумбольдтом вопросу об отображенной в языке картине мира в частности. Лингвокогнитивные работы, посвященные изучению языковой картины мира (ЯКМ), нередко расходятся в понимании природы ЯКМ, места ЯКМ в коллективном (общественном) сознании и ее границ, принципов исследования ЯКМ. В предлагаемой работе предпринимается попытка конкретизировать отличия в паре оппозиций «языковая картина мира — обыденная картина мира», показать необходимость проведения разграничения между часто неразграничиваемыми ЯКМ и обыденной картиной мира (ОКМ) как двумя разными пластами знаний о мире, отличными по своему содержанию, средствам выражения и месту в фило- и онтогенезе сознания.

Различия между языковой и обыденной картинами мира. Сегодня предлагается разграничивать ЯКМ и обыденную картину мира¹, так как эти картины мира являются продуктами разных форм коллективного сознания — языкового и обыденного, отличаются по способам своей манифестации, по месту в структуре совокупного общественного сознания и хронологии формирования в фило- и онтогенезе, а также имеют содержательные различия.

Языковая картина мира конституируется языковыми значениями и репрезентируется главным образом номинативными единицами языка (словами и фразеологизмами), ОКМ образуется смыслами, находящимися за пределами языковой семантики, и материализуется клишированными высказываниями — паремиями, афоризмами, трюизмами и т.п.  — коммуникативными единицами, представляющими собой законченные в смысловом отношении суждения. Н. Б. Мечковская пишет: «По сути, разграничение языкового сознания и обыденного сознания — это вопрос о границах языка. Для разграничения языкового и обыденного сознания важно различать значения, принадлежащие собственно языку (т.е. языковым единицам), и значения, выраженные с помощью языка, но выходящие за пределы языковой семантики и принадлежащие другим картинам мира» [3, с. 229].

ЯКМ образует базовый уровень коллективного сознания, является обязательной для всех носителей языка и глубже укоренена в их индивидуальных сознаниях, в сравнении с ОКМ. Усвоение языковых знаний онтогенетически предшествует приобщению индивида к обыденному знанию своего народа [5, с. 29].

Соотношение между содержанием ЯКМ и ОКМ может быть различным. Языковой и обыденный образы (выделяемые свойства и их оценки) некоторого феномена могут как почти полностью совпадать, так и значительно разниться [6, с. 126]. Покажем сходства и различия языковой и обыденной интерпретаций одного феномена, сопоставив информационные фактуры концепта ‘язык’ в русской ЯКМ и ОКМ. Для экспликации языкового концепта используются в основном фразеологические обороты, концепт обыденного сознания реконструируется на базе фольклорных данных — пословиц и поговорок, той части ОКМ, которая наиболее близка к ЯКМ по генезису и онтологии.

В языковом и обыденном сознании язык представлен как орган, ответственный за речепроизводство, как инструмент говорения: сама возможность говорить понимается как обеспечиваемая наличием именно языка – органа речи: иметь язык, быть с языком ‘уметь хорошо говорить’; а Без языка и колокол нем. Образ языка негативно маркирован. В языковом и обыденном сознании язык ассоциируется с тем, что может причинить боль, ранить, убить. Так, язык сравнивается с оружием: У него язык как бритва; острый язык. В пословицах даже утверждается, что воздействие языком действеннее и опаснее применения оружия: Не пройми копьем, пройми языком!; Не ножа бойся, языка. Человеческий орган речи сравнивается со змеиным языком: змеиный, ядовитый язык. Злой, коварный язык — орудие нанесения обиды, оскорбления.

Языку приписывается возможность действовать независимо от воли человека: Язык мягок: что хочет, то и лопочет. Порой язык держит себя развязано. Язык трудно обуздать: Губы да зубы — два запора, а удержу нет. Язык выбалтывает мысли и тайны: Что на уме, то и на языке; Что знает, все скажет. С языка срываются необдуманные / неприемлемые высказывания: Язык болтает, а голова не знает; Совралось — как с языка сорвалось. Развязанный язык — символ болтуна, клеветника, ябедника в языковом и обыденном сознании. Именно на язык говорящего что-то плохое или не то, что следует обращают гнев и кару: чтоб у тебя язык отсох!, типун тебе на язык!. Неспособность найти управу на язык отрицательно оценивается «народной этикой». Пословицы предостерегают: Ябедника на том свете за язык вешают; Клеветники на том свете раскаленные сковороды лижут.

Для того чтобы не говорить лишнего рекомендуется ограничивать орган речи в движении — придержать язык, держать язык за зубами; ср. также назидательные пословицы: Держи язык короче! Держи язык на привязи! Держи язык за замком! Человек не всегда может совладать с языком и жалуется: Язык мой — враг мой: прежде ума рыщет, беды ищет; Язык до добра не доводит! Отметим, что в паремиях указывается на совмещение отрицательных и положительных функций языка: Язык хлебом кормит и дело портит; Язык поит и кормит, и спину порет. Если не удается контролировать длинный язык, дабы избежать наказания за его болтливость, язык необходимо вывести из строя: прикусить или вовсе проглотить. В противном случае русским языковым сознанием предусмотрен сценарий, когда язык способен погубить человека: человек может пропасть за язык. О том, что можно пострадать за неуемность своего языка говорится и в паремиях: Ты, язычок, смалчивай: за тебя я бедку плачивал; Всякая сорока от своего языка гинет. Между тем есть паремии, объявляющие отсутствие ответственности / расплаты за сказанное: На язык нет пошлины; Со вранья пошлин не берут.

Фразеологизмы описывают ситуации, когда виновником болтливости не являются ни владелец языка, ни сам орган речи. Неведомая или мифическая сила вытягивает язык за пределы зубов, за которыми ему следовало бы находится: лукавый тянет за язык, черт дернул / нелегкая дернула за язык. В таких случаях как бы никто не виноват. В обыденном сознании, однако, представлен и иной взгляд на меру ответственности человека за сказанное: Вымолвить не хочется, так и язык не ворочается. Если в языковом сознании язык предстает преимущественно как символ болтливости, то обыденное сознание приписывает языку и невероятную могущественность: Мал язык — горами качает. Он заправляет в политике (Язык царствами ворочает) и имеет большое влияние в военном деле (Язык — стяг, дружину водит).

Таким образом, представления о языке, присущие сознанию языковому и обыденному, во многом соотносимы, но все же не идентичны. Из ЯКМ можно почерпнуть следующую информацию о языке: язык обеспечивает производство речи, при этом язык может быть и подконтрольным человеку инструментом речевой деятельности, и устройством, порождающим речевые высказывания помимо его воли; ввиду своей неуправляемости и неуемности язык выступает символом болтливости и злословия и, как следствие, негативно оценивается языковым сознанием. В ОКМ представлен амбивалентный взгляд на язык. Названные фразеологизмами свойства и функции языка отмечены также и в паремиях, однако здесь фиксируются и не представленные в ЯКМ положительные характеристики: язык может обеспечивать средства к существованию (поит и кормит) и является мощным средством воздействия на адресата (дружину водит).

Выводы. Языковую картину мира полезно отличать от ОКМ. Это помогает оставаться в границах плана содержания языка: ведь объектом лингвистического исследования ЯКМ должны быть данные языка, а не дискурсивные данные, даже такие онтогенетически близкие языку, как фольклор.

2017 год

ВОПРОСЫ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ ЭКЗАМЕНУ ПО КУРСУ «ТЕОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА»

(для студентов 4 курса МП ф-та )

1. 
   Понятие права. Сущность права. Принципы права. Социальная ценность права. Функции права.
   

2. 
   Система нормативного регулирования: технические и социальные нормы. Виды социальных неправовых норм и их взаимодействие с правом.
   

3. 
   Права человека: сущность, понятие, нормативная форма. Система прав и свобод человека и гражданина по Конституции РФ 1993 г.
   

4. 
   Учение о норме права: понятие, отличительные признаки и структура, виды правовых норм.
   

5. 
   Пробелы в праве и их причины. Восполнение пробелов в праве. Институт аналогии. Аналогия закона и аналогия права.
   

6. 
   Теория источников права: понятие источника права, соотношение понятий источник права и форма права, виды источников права. Правовая природа актов высших органов судебной власти.
   

7. 
   Нормативный акт – основной источник права: понятие и отличительные признаки. Виды нормативных актов. Закон, его отличительные признаки и виды. Подзаконные акты и их иерархия.
   

8. 
   Конституция – основной закон государства: понятие, виды, место и значение в системе источников права. Российская Конституция 1993 г., ее основные черты. Охрана Конституции.
   

9. 
   Понятие, принципы и виды правотворчества. Стадии правотворчества. Законодательная процедура. Юридическая техника.
   

10. 
    Система права: понятие, признаки. Отрасль права и правовой институт. Публичное и частное право.
    

11. 
    Понятие систематизации законодательства: Система права и система законодательства: соотношение понятий.
    

12. 
    Правовоотношение: понятие, особенности, виды. Содержание правовоотношений.
    

13. 
    Субъекты правовоотношений: понятие и виды. Понятие правоспособности и дееспособности.
    

14. 
    Объекты правоотношений. Монистическая и плюралистическая теория объекта правоотношения.
    

15. 
    Юридические факты: определение, основания возникновения (юридические аксиомы, юридическое доказывание, юридические презумпции, юридические фикции), виды юридические фактов (по различным основаниям классификации).
    

16. 
    Правосознание: понятие, структура и виды. Правовой нигилизм и правовой идеализм. Правовое воспитание и правовая культура.
    

17. 
    Реализация права: понятие и виды. Применение права – особая форма реализации права: понятие и особенности.
    

18. 
    Толкование права: понятие и виды. Особенности толкования, даваемого высшими судебными инстанциями РФ.
    

19. 
    Законность и правопорядок: понятия, принципы, гарантии.
    

20. 
    Англо-саксонская правовая семья: общая характеристика процесса формирования и источников. Особенности права США.
    

21. 
    Континентальная (романо-германская) правовая семья: особенности формирования, роль римского права (его рецепция), источники. Особенности развития системы права в России.
    

22. 
    Мусульманская правовая семья: особенности мусульманского права, плюрализм правовых систем в мусульманских странах.
    

23. 
    Правовое государство: понятие и признаки. Эволюция представлений о правовом государстве. Правовое и социальное государство.
    

24. 
    Понятие коллизии нормативных актов. Способы преодоления коллизии нормативных актов.
    

25. 
    Стадии применения права. Акт применения права, его отличие от нормативного акта, виды правоприменительных актов.
    

26. 
    Правонарушение: понятие, признаки, юридический состав, виды.
    

27. 
    Юридическая ответственность: понятие, принципы, виды.
    

28. Действие нормативных актов во времени, в пространстве и по кругу лиц.

29.Предмет и метод правового регулирования. Понятие и основные признаки юридического режима.

30.Основные подходы к правопониманию: формально-догматическая юриспруденция (позитивистская школа права).

31. Основные подходы к правопониманию: социологическая школа права.

32. Основные подходы к правопониманию: школа естественного права.

33. Инкорпорация как способ систематизации. Виды инкорпорации. Свод законов и его особенности.

34. Консолидация как способ систематизации. Ее особенности.

35. Кодификация как способ систематизации. Ее отличие от других видов систематизации. Виды кодификации нормативных актов.