Месяц: Февраль 2020

введение

Группы Анонимных Наркоманов – самоуправляемые (в Двенадцати Традициях использовано слово самостоятельные). Группа может вести свои дела так, как удобнее ее членам, но только в тех случаях, когда дело не касается других групп или всего сообщества АН. Поэтому то, что мы предлагаем, – это не «правила поведения», а объединенный опыт множества групп, которые добились успеха в проведении своих собрании и других делах. Новички найдут в этом буклете полезные сведения, которые помогут им понять, как работает группа, кто поддерживает ее работу, и как они могут в этом помочь. Более опытным членам эта глава даст представление о перспективах их участия в делах группы. Но как бы много информации не содержал этот буклет, вы все же должны понять, что самое лучшее руководство в делах группы исходит от самой группы.

Есть разные виды поведения в Анонимных Наркоманах. Так же, как у всех нас есть свои характерные черты личности, так и группа приобретает свое лицо, вырабатывает свой способ поведения и свою особенную манеру несения вести АН. Так это должно быть. В АН мы поощряем единство, а не единообразие.

В данном буклете мы даже не пытаемся сказать абсолютно все, что могло бы быть сказано о работе группы АН. То, что вы здесь обнаружите, – это только несколько кратких ответов на несколько очень важных вопросов: Что такое группа АН? Как происходит ее работа? Какие типы собраний может проводить группа? Как решаются проблемы, если они возникают? Мы надеемся, что этот буклет окажется полезным группе, которая ищет путь к тому, чтобы как можно лучше следовать главной цели: нести весть о выздоровлении тем наркоманам, которые все еще страдают.

Как связаны в понимании сущности любви у Шопенгауэра надындивидуальные интересы рода и индивидуальные предпочтения людей? Что главнее, что задает тон? Согласны ли вы с тем, что род использует влечения и половые симпатии людей в своих собственных целях?

Артур Шопенгауэр [1788-1860]

Мир как воля и представление

(Источник: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. В 2-х томах. Том 2. Пер. с нем. Минск: ООО «Попурри», 1999. Глава 44.)

XLIV. Метафизика половой любви

Эта глава — последняя из тех четырех глав, которые связаны между собою в разных отношениях и вследствие этого образуют до некоторой степени целое в целом. Внимательный читатель увидит это сам, так что мне не придется прерывать свое изложение ссылками и повторениями.

Мы привыкли видеть, что поэты занимаются преимущественно изображением половой любви. Она же обыкновенно служит главной темой всех драматических произведений, как трагических, так и комических, как романтических, так и классических, как индусских, так и европейских; не в меньшей степени является она сюжетом гораздо большей половины лирической поэзии, а равно и эпической, в особенности, если причислить к последней те великие груды романов, которые вот уже целые столетия ежегодно появляются во всех цивилизованных странах Европы с такою же регулярностью, как полевые злаки. Все эти произведения в своем главном содержании не что иное, как многосторонние, краткие или пространные описания половой страсти. И самые удачные из этих изображений, как например, «Ромео и Джульетта», «Новая Элоиза», «Вертер», достигли бессмертной славы. Если же Ларошфуко полагает, что со страстной любовью дело обстоит так же, как с привидениями, о которых все говорят, но которых никто ее видел, и если Лихтенберг в своем очерке «О могуществе любви» тоже оспаривает и отрицает реальность и естественность этого чувства, то это с их стороны — большое заблуждение. Ибо невозможно, чтобы нечто природе человеческой чуждое и ей противоречащее, т.е. какой-то из воздуха сотканный призрак, постоянно и неустанно вдохновляло поэтический гений и в его созданиях находило себе неизменный прием и сочувствие со стороны человечества:

Rien n’est beau, que le vrai; le vrai seul est aimable (Boil.)

Без истины не может быть прекрасного в искусстве; нет ничего прекрасного, кроме правды; только истина приятна (Буало) (фр.)

Опыт, хотя и не повседневный, подтверждает это. В самом деле: то, что обыкновенно имеет характер живой, но все еще победимой склонности, при известных условиях может возрасти на степень такой страсти, которая мощью своею превосходит всякую другую, и объятые ею люди отбрасывают прочь всякие соображения, с невероятной силой и упорством одолевают все препоны и для ее удовлетворения не задумываются рисковать своею жизнью и даже сознательно отдают эту жизнь, если желанное удовлетворение оказывается для них вовеки недостижимо. Вертеры и Джакопо Ортизи существуют не только в романах; каждый год Европа может насчитать их, по крайней мере, с полдюжины; sed ignotis perierunt mortibus illi, ибо страдания их не находят себе другого летописца, кроме чиновника, составляющего протокол, или газетного репортера. Но читатели судебно-полицейских известий в английских и французских газетах могут засвидетельствовать справедливость моего указания. И еще больше количество тех, кого эта страсть доводит до сумасшедшего дома. Наконец, всякий год бывает один-два случая совместного самоубийства какой-нибудь любящей, но силою внешних обстоятельств разлучаемой пары; при этом, однако, для меня всегда остается непонятным, почему люди, которые уверены во взаимной любви и в наслаждении ею, думают найти себе величайшее блаженство, не предпочитают лучше решиться на самый крайний шаг, пренебречь всеми житейскими отношениями, перенести всякие неудобства, чем вместе с жизнью отказаться от такого счастья, выше которого они ничего не могут себе представить. Что же касается более умеренных степеней любви и обычных порывов ее, то всякий ежедневно имеет их перед глазами, а покуда мы не стары, то большей частью — и в сердце своем, но в безвестности исчезают погибшие (лат.).

Таким образом, припомнив все это, мы не будем уже сомневаться ни в реальности, ни в важности любви; и удивляться должны мы не тому, что и философ решился избрать своей темой эту постоянную тему всех поэтов, а тому, что предмет, который играет столь значительную роль во всей человеческой жизни, до сих пор почти совсем не подвергался обсуждению со стороны философов и представляет для них неразработанный материал. Больше всего занимался этим вопросом Платон, особенно в «Пире» и в «Федре»; но то, что он говорит по этому поводу, не выходит из области мифов, легенд и шуток, да и касается главным образом греческой педерастии. То немногое, что есть на нашу тему у Руссо, в его «Discours sur l’inégalité» («Рассуждения о неравенстве»), неверно и неудовлетворительно. Сказанное Кантом на эту тему в третьем отделе рассуждения «О чувстве прекрасного и возвышенного» (стр. 435 и сл. в издании Розенкранца) очень поверхностно и слабо в фактическом отношении, а потому отчасти и неверно. Наконец, толкование этого сюжета у Платнера, в его «Антропологии», § 1347 и сл., всякий найдет плоским и мелким. Определение же Спинозы стоит здесь привести ради его чрезвычайной наивности и забавности:

«Amor est titillatio, concomitante idea cousae externae» (Eth. IV, prop. 44, dem.)

«Любовь есть щекотание, сопровождаемое идеей внешней причины» (Этика. Ч. 4, теорема 44, док-во) (лат.)

Таким образом, у меня нет предшественников, на которых я мог бы опереться или которых должен был бы опровергать: вопрос о любви возник предо мною естественно, объективно и сам собою вошел в систему моего мировоззрения.. Впрочем, меньше всего могу я рассчитывать на одобрение со стороны тех, кто сам одержим любовною страстью и кто в избытке чувства хотел бы выразить ее в самых высоких и эфирных образах: таким людям моя теория покажется слишком физической, слишком материальной, хотя она, в сущности, метафизична и даже трансцендентна. Но пусть они, прежде всего, подумают о том, что предмет, который сегодня вдохновляет их на мадригалы и сонеты, не удостоился бы с их стороны ни единого взгляда, если бы он родился на восемнадцать лет раньше.

Ибо всякая влюбленность, какой бы эфирный вид она себе ни придавала, имеет свои корни исключительно в половом инстинкте; да, в сущности, она и не что иное, как точно определенный, специализированный, в строжайшем смысле слова индивидуализированный половой инстинкт. И вот, если, твердо помня это, мы подумаем о той важной роли, которую половая любовь, во всех своих степенях и оттенках, играет не только в пьесах и романах, но и в действительности, где она после любви к жизни является самой могучей и деятельной изо всех пружин бытия, где она беспрерывно поглощает половину сил и мыслей молодого человечества, составляет конечную цель почти всякого человеческого стремления, оказывает вредное влияние на самые важные дела и события, ежечасно прерывает самые серьезные занятия, иногда ненадолго смущает самые великие умы, не стесняется непрошеной гостьей проникать ее своим хламом в совещания государственных мужей и в исследования ученых, ловко забирается со своими записочками и локонами даже в министерские портфели и философские манускрипты, ежедневно поощряет на самые рискованные и дурные дела, разрушает самые дорогие и близкие отношения, разрывает самые прочные узы, требует себе в жертву то жизни и здоровья, то богатства, общественного положения и счастья, отнимает совесть у честного, делает предателем верного и в общем выступает как некий враждебный демон, который старается все перевернуть, запутать, ниспровергнуть, если мы подумаем об этом, то невольно захочется нам воскликнуть: к чему весь этот шум? к чему вся суета и волнения, все эти страхи и горести? Разве не о том лишь идет речь, чтобы всякий Ганс нашел свою Гретхен (всякий Иван нашел свою Марью)? Почему же такой пустяк должен играть столь серьезную роль и беспрестанно вносить раздор и смуту в стройное течение человеческой жизни? Но перед серьезным исследователем дух истины мало-помалу раскрывает загадку — совсем не пустяк то, о чем здесь толкуется, а, наоборот, оно так важно, что ему вполне подобают та серьезность и страстность, которые ему сопутствуют. Конечная цель всех любовных треволнений, разыгрываются ли они на комической сцене или на котурнах трагедии, поистине важней, чем все другие цели человеческой жизни, и поэтому она вполне достойна той глубокой серьезности, с какою всякий стремится к ее достижению. Именно: то, к чему ведут любовные дела, это ни более, ни менее, как создание следующего поколения. Да, именно здесь, в этих фривольных шашнях любви, определяются в своей жизни и в своем характере те действующие лица, которые выступят на сцену, когда мы сойдем с нее. Подобно тому как существование, existentia, этих грядущих личностей всецело обусловливается нашим половым инстинктом вообще, так их сущность, essentia, зависит от нашего индивидуального выбора при удовлетворении этого инстинкта, т.е. от половой любви, и бесповоротно устанавливается ею во всех своих отношениях. Вот ключ к решению проблемы, — но мы лучше ознакомимся с ним, когда, применяя его к делу, проследим все ступени влюбленности, начиная от мимолетного влечения и кончая самой бурной страстью; мы увидим при этом, что все разнообразие ступеней и оттенков любви зависит от степени индивидуализации выбора. Я не смею называть здесь вещи своими именами, пусть же благосклонный читатель сам переведет эту фразу на аристофановский язык. Все любовные истории каждого наличного поколения, взятые в целом, представляют собою, таким образом, серьезную «думу всего человечества о создании будущего поколения, которое в свою очередь является родоначальником бесчисленных новых поколений». Эта глубокая важность той человеческой потребности, которая в отличие от всех остальных людских интересов касается не индивидуального благополучия и несчастья отдельных лиц, а жизни и характера всего человеческого рода в будущих веках, и в которой поэтому воля индивида выступает в своем повышенном качестве, как воля рода, — эта важность и есть то, на чем зиждется пафос и возвышенный строй любовных отношений, трансцендентный момент восторгов и страданий любви, которую поэты в продолжение тысячелетий не устают изображать в бесчисленных примерах, ибо нет темы, которая по своему интересу могла бы сравниться с этой: трактуя о благополучии и горести рода, она так же относится к другим темам, касающимся только блага отдельных личностей, как геометрическое тело — к плоскости. Вот почему так трудно заинтересовать какой-нибудь пьесой, если в ней нет любовной интриги; вот почему, с другой стороны, эта тема никогда не исчерпывается и не опошляется, хотя из нее и делают повседневное употребление. Meditatio compositionis generationis futurae, e qua iterum pendent innumerae generations.

То, что в индивидуальном сознании сказывается как половое влечение вообще, без направленности на определенного индивида другого пола, взятое само по себе и вне явления, есть воля к жизни. То же, что в сознании проявляется как половой инстинкт, направленный на какую-нибудь определенную личность, есть само по себе воля к жизни в качестве конкретного индивида. В этом случае половой инстинкт, хотя он сам по себе не что иное, как субъективная потребность, умеет, однако, очень ловко надевать на себя личину объективного восхищения и этим обманывает сознание: природа для своих целей нуждается в подобном стратегическом приеме. Но какой бы объективный и возвышенный вид ни принимало это восхищение, оно в каждом случае влюбленности имеет своею исключительною целью рождение известного индивида с определенными свойствами: это прежде всего подтверждается тем, что существенною стороною в любви является не взаимность, а обладание, т.е. физическое наслаждение. Оттого уверенность в ответной любви нисколько не может утешить в отсутствии обладания: наоборот, не один человек в таком положении кончал самоубийством. С другой стороны, люди, сильно влюбленные, если они не могут достигнуть взаимности, довольствуются обладанием, т.е. физическим наслаждением. Это доказывают все браки поневоле, а также и те многочисленные случаи, когда ценою значительных подарков или другого рода пожертвований приобретается благосклонность женщины, вопреки ее нерасположению; это доказывают, наконец, и факты изнасилования. Истинной, хотя и бессознательною для участников целью всякого романа является то, чтобы родилось на свет именно это, определенное дитя: как достигается эта цель — дело второстепенное. Каким бы воплем ни встретили жесткий реализм моей теории высокие и чувствительные, но в то же время влюбленные души, они все-таки ошибаются. В самом деле: разве точное определение индивидуальностей грядущего поколения не является гораздо более высокою и достойною целью, чем все их безмерные чувства и сверхчувственные мыльные пузыри? Да и может ли быть среди земных целей более важная и великая цель? Она одна соответствует той глубине, с которой мы чувствуем страстную любовь, той серьезности, которая сопровождает ее, той важности, которую она придает даже мелочам в своей сфере и в своем возникновении. Лишь в том случае, если истинною целью любви считать эту цель, окажутся соответствующими делу все околичности любовного романа, все бесконечные усилия и муки, с которыми связано стремление к любимому существу. Ибо то, что сквозь эти порывы и усилия пробивается в жизнь, это — грядущее поколение во всей своей индивидуальной определенности. И трепет этого поколения слышится уже в том осмотрительном, определенном и прихотливом выборе при удовлетворении полового инстинкта, который называется любовью. Возрастающая склонность двух любящих существ — это уже собственно воля к жизни нового индивида, который они могут и хотят произвести, и когда встречаются их взоры, исполненные страсти, то это уже загорается его новая жизнь и возвещает о себе как будущая гармоническая, стройно сложенная индивидуальность. Они тоскуют по действительном соединении и слиянии в одно существо, для того чтобы затем продолжать свою жизнь только в нем, и это стремление осуществляется в дитяти, которое они порождают и в котором наследственные черты обоих, соединенные и слитые в одно существо, переживают самих родителей. Наоборот, решительное и упорное отвращение, которое испытывают друг к другу мужчина и девушка, служит доказательством того, что дитя, которое они могли бы произвести на свет, было бы дурно организованное, внутренне дисгармоничное, несчастное существо. Вот почему глубокий смысл заключается в том, что Кальдерон хотя и называет ужасную Семирамиду дочерью воздуха, но в то же время изображает ее как дочь насилия, за которым следовало мужеубийство. То, что в конечном счете, с такою силою влечет два индивида разного пола к соединению исключительно друг с другом, это — воля к жизни, проявляющаяся во всем данном роде; здесь она использует соответствующую ее целям объективацию себя в том ребенке, которого могут произвести на свет оба влюбленных. Особь эта наследует от отца волю или характер, от матери — интеллект, а телосложение — от обоих. Впрочем, форма тела большею частью складывается по отцовскому образцу, размеры же его скорее — по материнскому, согласно тому закону, который обнаруживается в скрещивании животных и главным образом зиждется на том, что величина плода должна приноравливаться к величине матки. Как не объяснима в каждом человеке совершенно особая, исключительно ему присущая индивидуальность, так же точно не объяснима и совершенно особая и индивидуальная страсть двух влюбленных; мало того, оба эти явления в своей глубочайшей основе — одно и то же: первое во внешнем то, чем последнее было внутренним. Действительно, самый первый момент зарождения нового индивида, истинную punctum saliens (критическую точку) его жизни, надо видеть в том мгновении, когда его родители начинают друг друга любить — to fancy each other («увлекаться друг другом»), как очень метко выражаются англичане. И я уже сказал, что в обмене и встрече их страстных взоров возникает первый зародыш нового существа, который, разумеется, как и все зародыши, по большей части бывает растоптан. Этот новый индивид — до известной степени новая (Платонова) идея; и как все идеи с величайшею напряженностью стремятся принять форму явления, жадно набрасываясь для этого на ту материю, которую между ними всеми распределяет закон причины, так и эта особая идея человеческой индивидуальности с величайшею жадностью и напряжением тяготеет к своей реализации в явлении. Эти жадность и напряжение, желание и сила, и есть взаимная страсть будущих родителей. Она имеет бесчисленное множество степеней, но крайние точки ее во всяком случае можно определить как Αφροδίτη πάνδημος и ουρανια; существо же этой страсти повсюду одинаково. Что же касается степеней ее, то она тем могущественнее, чем она более индивидуализирована, т.е. чем более любимый индивид, по всей своей организации и свойствам, исключительно способен удовлетворить желание любящего и его потребность, определяемую собственными индивидуальными чертами последнего. А в чем собственно. здесь дело, каковы эти черты и эта потребность, это мы увидим из дальнейшего изложения. Прежде и существеннее всего, любовная склонность тяготеет к здоровью, силе и красоте, а следовательно и к молодости; ибо воля прежде всего стремится установить родовой характер человеческого вида, как основу всякой индивидуальности; повседневное волокитство дальше этого не очень-то и заходит. К этому присоединяются потом более специальные требования, которые мы ниже рассмотрим порознь и с которыми страсть усиливается, если только они видят перед собою возможность удовлетворения. Самые же высокие степени страсти вытекают из такой приспособленности обоих индивидов друг к другу, в силу которой воля, т.е. характер, отца и интеллект матери в своем сочетании образуют именно ту особь, по какой воля к жизни вообще, воплощенная в целом роде, чувствует тоску, соответствующую ее, родовой воли, величию и оттого превышающую меру обыкновенного смертного сердца, тоску, мотивы которой тоже выходят за пределы индивидуального разумения. В этом следовательно — душа истинной, великой страсти, любовь земная и небесная (греч.). Чем совершеннее взаимная приспособленность и соответствие двух индивидов в тех разнообразных отношениях, которые мы рассмотрим ниже, тем сильнее оказывается их страсть друг к другу. Так как на свете не существует двух совершенно одинаковых индивидов, то каждому определенному мужчине должна лучше всего соответствовать одна определенная женщина, критерием для нас все время является здесь то дитя, которое они должны произвести. Как редки случаи, чтобы такие два индивида встретили друг друга, так редка и настоящая страстная любовь. Но в виду того, что возможность такой любви открыта для каждого из нас, всякому понятны ее описания в поэтических произведениях. Именно потому, что любовная страсть, собственно, сосредоточивается вокруг будущего дитяти и его способностей и здесь лежит ее зерно, то между двумя молодыми и здоровыми людьми разного пола, благодаря совпадению в их взглядах, характере и умственном складе вообще, может существовать дружба, без всякой примеси половой любви; более того, в этом последнем отношении между ними может царить даже известная антипатия. Причину этого следует искать в том, что дитя, которое они могли бы родить, имело бы физически или духовно дисгармонирующие свойства, короче говоря, его жизнь и характер не соответствовали бы целям воли к жизни, как она воплощается в данном роде. Бывают противоположные случаи: несмотря на разность в образе мыслей, характере и умственном складе вообще, несмотря на возникающую отсюда антипатию и даже прямую враждебность, между индивидами разного пола может зародиться и окрепнуть половая любовь, и она ослепляет их по отношению ко всему остальному; и если она доводит их до брака, то он весьма несчастлив.

Перейдем теперь к более обстоятельному исследованию нашего предмета. Эгоизм так глубоко коренится в свойствах всякой индивидуальности вообще, что, когда необходимо пробудить к деятельности какое-нибудь индивидуальное существо, то единственно надежными стимулами для этого являются его эгоистические цели. И хотя род имеет на индивид более первоначальное, близкое и значительное право, чем сама преходящая индивидуальность, но когда индивиду предстоит работать для благополучия и сохранения рода и даже приносить для этого жертвы, то его интеллект, рассчитанный на одни только индивидуальные цели, не может настолько ясно проникнуться важностью этого дела, чтобы поступать согласно ей. Вот почему в подобных случаях природа может достигнуть своей цели только тем, что внушает индивиду известную иллюзию, в силу которой ему кажется его личным благом то, что на самом деле составляет благо только для рода, и таким образом индивид служит последнему, воображая, что служит самому себе: перед ним проносится чистейшая химера, которая, побудив его на известный поступок, немедленно исчезает; и, в качестве мотива, она заменяет для него действительность. Эта иллюзия — инстинкт. В подавляющем большинстве случаев на последний надо смотреть как на мысль рода, которая предуказывает воле то, что полезно ему. Но так как воля стала здесь индивидуальной, то ее необходимо обмануть таким образом, чтобы то, что рисует перед нею мысль рода, она восприняла мыслью индивида, т.е. чтобы ей казалось, будто она идет навстречу индивидуальным целям, между тем как на самом деле она стремится к целям чисто родовым (это слово я беру здесь в самом подлинном смысле его). Внешнее проявление инстинкта мы лучше всего наблюдаем на животных, где его роль наиболее значительна; но тот внутренний процесс, который происходит при этом, мы, как и все внутреннее, можем изучать только на самих себе. Правда, иные думают, что у человека нет почти никаких инстинктов или, в крайнем случае, тот один, в силу которого новорожденный ищет и хватает материнскую грудь. Но в действительности у нас есть один очень определенный, ясный и даже сложный инстинкт, именно, инстинкт столь тонкого, рачительного и своевольного выбора другого индивида для удовлетворения половой потребности. На удовлетворение этой потребности, поскольку оно представляет собою чувственное наслаждение, воплощающее могучее влечение индивида, почти не влияет красота или безобразие другого индивида. Если же мы все-таки обращаем столь серьезное внимание на эстетическую сторону дела и в силу нее так осмотрительно производим свой выбор, то это, очевидно, делается не в интересах самого выбирающего (хотя он-то лично в этом убежден), а в интересах истинной цели любви, т.е. ради будущего дитяти, в котором тип рода должен сохраниться в возможной чистоте и правильности. В силу тысячи стихийных случайностей и нравственных невзгод возникают всевозможные уклонения от нормы человеческою облика, и тем не менее истинный тип последнего во всех своих частях беспрестанно возобновляется, этим мы обязаны чувству красоты, которое всегда предшествует половому инстинкту и без которого последний падает на степень отвратительной потребности. Вот почему каждый, прежде всего, решительно предпочитает и страстно желает самых красивых индивидов, в которых родовой характер запечатлен с наибольшей чистотой; но затем он ищет в другом тех совершенств, которых лишен сам, и даже те несовершенства, которые противоположны его собственным, находит он прекрасными; оттого, например, малорослые мужчины тяготеют к большим женщинам, блондинки любят брюнетов и т.д. То упоительное восхищение, какое объемлет мужчину при виде женщины соответствующей ему красоты, суля ему в соединении с нею высшее счастье, это именно и есть тот дух рода, который, узнавая на челе этой женщины явный отпечаток рода, хотел бы именно с нею продолжать последний. На этом могучем тяготении к красоте и зиждется сохранение родового типа, вот почему и столь велико это тяготение. Ниже мы специально рассмотрим все те пункты, которые оно принимает в расчет. Таким образом, то, что здесь руководит человеком, это в действительности — инстинкт, который направлен на благо рода; между тем как сам человек воображает, что он находит лишь высшую степень собственного наслаждения. На самом же деле перед нами раскрываются здесь поучительные указания на внутреннюю сущность всякого инстинкта, который почти всегда, как и в данном случае, заставляет особь действовать в интересах рода. Ибо очевидно, что та заботливость, с которой насекомое разыскивает определенный цветок, или плод, или навоз, или мясо, или, как ихневмоны, личинку чужого насекомого, для того, чтобы именно туда и только туда положить свои яйца, для достижения этой цели не щадя трудов и пренебрегая опасностями, — эта заботливость очень похожа на ту, с какою мужчина для удовлетворения своей половой потребности тщательно выбирает женщину определенного склада, который бы удовлетворял его индивидуальному вкусу, и столь пылко желает ее, что нередко для достижения этой цели он, наперекор всякому разуму, приносит в жертву счастье всей своей жизни: он вступает в нелепый брак или в такую любовную связь, которая отнимает у него состояние, честь и жизнь, или решается даже на преступление, например, на прелюбодеяние или изнасилование, — и все это только для того, чтобы, покоряясь всевластной воле природы, наиболее целесообразным образом послужить роду, хотя бы и за счет индивида. Повсюду, значит, инстинкт выступает как деятельность, будто бы руководимая идеей цели, но в действительности совершенно чуждая последней. Природа насаждает его там, где действующий индивид или неспособен был бы понять цель своих действий, или не согласился бы стремиться к ней; вот почему инстинкт обыкновенно и присущ только животным, и к тому же преимущественно низшим, которые меньше всего одарены умом. И почти исключительно в рассматриваемом случае инстинкт существует и у человека, который в противном случае хотя и мог бы понимать цель полового общения, но не стремился бы к ней с должным усердием, т.е. даже в ущерб своему индивидуальному благополучию. Таким образом, и здесь, как и во всяком инстинкте, истина, для того чтобы воздействовать на волю, принимает облик иллюзии. И вот иллюзия сладострастия внушает мужчине, будто в объятиях женщины, которая пленяет его своей красотою, он найдет большее наслаждение, чем в объятиях всякой другой; та же иллюзия, сосредоточенная исключительно на одной-единственной женщине, непоколебимо убеждает его, что обладание ею доставит ему необыкновенное счастье. И вот ему кажется, будто усилия и жертвы расточает он ради собственного наслаждения, между тем как на самом деле все это он производит для сохранения нормального типа рода или же для того, чтобы получила бытие совершенно определенная индивидуальность, которая может произойти только от данных родителей. Насколько полно сохраняется здесь характер инстинкта, т.е. действия, как будто руководимого идеей цели, а на самом деле совершенно чуждого ей, видно из того, что объятый любовным наваждением человек нередко даже пренебрегает тою самою целью, которая только и направляет его, т.е. деторождением, и старается помешать ей: так бывает почти при всякой внебрачной любви. Указанному мною существу половых отношений вполне соответствует и то, что всякий влюбленный, достигнув наконец желанного блаженства, испытывает какое-то странное разочарование и поражается тем, что осуществление его заветной и страстной мечты совсем не дало ему большей радости, чем дало бы всякое другое удовлетворение полового инстинкта. И это не служит к его вящему поощрению. Его страстное желание, теперь удовлетворенное, так относилось ко всем остальным его желаниям, как род относится к индивиду, т.е. как бесконечное к чему-то конечному. Самое же удовлетворение идет собственно во благо только роду и оттого не проникает в сознание индивида, который здесь, одушевляемый волей рода, самоотверженно служил такой цели, какая его лично вовсе и не касалась. Вот почему, следовательно, всякий влюбленный, осуществив свое великое дело, чувствует себя обманутым, исчезла та иллюзия, благодаря которой индивид послужил здесь обманутой жертвой рода. Оттого Платон очень хорошо и замечает: «нет вещи более обманчивой, нежели сладострастие» («Филеб», 45). А все это, с своей стороны, бросает свет на инстинкты и творческие влечения животных. Без сомнения, и животные находятся во власти некоторого рода иллюзии, обманчиво сулящей им личное наслаждение, когда они так ревностно и самоотверженно трудятся в интересах своего рода: когда птица, например, вьет себе гнездо, когда насекомое ищет для своих яиц единственно годного места или даже выходит на поиски за добычей, которой оно не воспользуется, но которую надо положить рядом с яйцами как пищу для будущих личинок; когда пчела, оса, муравей воздвигают свои искусные постройки и ведут свое крайне сложное хозяйство. Бесспорно, все они подчиняются какой-то иллюзии, которая облекает служение роду личной эгоистической цели. К тому, чтобы ясно понять тот внутренний, или субъективный, процесс, который лежит в основе проявлений инстинкта, это предположение иллюзии составляет, вероятно, единственный способ. С внешней же, или объективной, точки зрения дело представляется так: те животные, которые в сильной степени покоряются инстинкту, именно насекомые, обнаруживают преобладание ганглионозной, т.е. субъективной, нервной системы над системой спинно-мозговой, или объективной, откуда следует заключить, что эти животные влекомы в своих действиях не столько объективным, правильным восприятием предметов, сколько субъективными представлениями, которые возбуждают желания и которые возникают, благодаря воздействию ганглионозной системы на мозг; следовательно, этими животными руководит известная иллюзия — это физиологическая сторона инстинкта. Для пояснения сказанного я напомню еще о другом, хотя и более слабом примере инстинкта в человеке, о капризном аппетите беременных: по-видимому, он является в силу того, что питание эмбриона иногда требует особой или определенной модификации притекающей к нему крови и вследствие этого пища, которая могла бы произвести такую модификацию, сейчас же представляется беременной женщине предметом страстного желания: значит, и здесь возникает некоторая иллюзия. Таким образом, у женщины одним инстинктом больше, нежели у мужчины; в связи с этим ганглионозная система у нее гораздо более развита, чем у мужчины. Значительное преобладание головного мозга в человеке служит причиной того, что люди имеют меньше инстинктов, чем животные, и что даже эти немногие инстинкты легко подвергаются у них извращению. Например, чувство красоты, инстинктивно руководящее человеком при выборе объекта полового удовлетворения, извращается, вырождаясь в наклонность к педерастии; аналогию этому представляет то, что мясная муха (Musca vomitoria), вместо того чтобы, согласно своему инстинкту, класть свои яйца в гниющее мясо, кладет их в цветок полынного арунника (arum dracunculus), привлекаемая трупным запахом этого растения. То, что в основе всякой половой любви лежит инстинкт, направленный исключительно на будущего ребенка, — это станет для нас вполне несомненным, если подвергнуть его, названный инстинкт, более точному анализу, который поэтому неминуемо и предстоит нам. Прежде всего надо заметить, что мужчина по своей природе обнаруживает склонность к непостоянству в любви, а женщина — к постоянству. Любовь мужчины заметно слабеет с того момента, когда она получит себе удовлетворение: почти всякая другая женщина для него более привлекательна, чем та, которою он уже обладает, и он жаждет перемены; любовь женщины, наоборот, именно с этого момента возрастает. Это — результат целей, которые ставит себе природа: она заинтересована в сохранении, а потому и в возможно большем размножении всякого данного рода существ. В самом деле: мужчина легко может произвести на свет больше ста детей в год, если к его услугам будет столько же женщин; напротив того, женщина, сколько бы мужчин она ни знала, все-таки может произвести на свет только одно дитя в год (я не говорю здесь о двойнях). Вот почему он всегда засматривается на других женщин, она же сильно привязывается к одному, ибо природа инстинктивно и без всякой рефлексии побуждает ее заботиться о кормильце и защитнике будущего потомства. И оттого супружеская верность имеет у мужчины характер искусственный, а у женщины — естественный, и таким образом, прелюбодеяние женщины как в объективном отношении, по своим последствиям, так и в субъективном отношении, по своей противоестественности, гораздо непростительнее, чем прелюбодеяние мужчины. Но чтобы не быть голословным и вполне убедиться в том, что удовольствие, которое нам доставляет другой пол, как бы объективно оно ни казалось, на самом деле не что иное, как замаскированный инстинкт, т.е. дух рода, стремящегося к сохранению своего типа, для этого мы должны точно исследовать даже те мотивы, которые руководят нами при выборе объектов этого удовольствия, и войти здесь в некоторые специальные подробности, как ни странно может показаться, что такие детали находят себе место в философском произведении. Эти мотивы распадаются на следующие категории: одни из них относятся к типу рода, т.е. к красоте, другие имеют своим предметом психические свойства, наконец, третьи носят чисто относительный характер и возникают из необходимости взаимных коррективов или нейтрализации односторонностей и аномалий обоих любящих индивидов. Рассмотрим все эти категории порознь.

Главное условие, определяющее наш выбор и нашу склонность, это — возраст. В общем он удовлетворяет нас в этом отношении от того периода, когда начинаются менструации, и до того, когда они прекращаются; но особенное предпочтение отдаем мы поре от восемнадцати до двадцати восьми лет. За этими пределами ни одна женщина не может быть для нас привлекательной: старая женщина, т.е. уже не имеющая менструаций, вызывает у нас отвращение. Молодость без красоты все еще привлекательна, красота без молодости — никогда. Очевидно, соображение, которое здесь бессознательно руководит нами, это — возможность деторождения вообще; оттого всякий индивид теряет свою привлекательность для другого пола в той мере, в какой он удаляется от периода наибольшей пригодности для производительной функции или для зачатия. Второе условие, это — здоровье: острые болезни являются в наших глазах только временной помехой, болезни же хронические или худосочие совершенно отталкивают нас, потому что они переходят на ребенка. Третье условие, с которым мы сообразуемся при выборе женщины, — это ее телосложение, потому что на нем зиждется тип рода. После старости и болезни ничто так не отталкивает нас, как искривленная фигура: даже самое красивое лицо не может нас вознаградить за нее; напротив, мы безусловно предпочитаем самое безобразное лицо, если с ним соединяется стройная фигура. Далее, всякая непропорциональность в телосложении действует на нас заметнее и сильнее всего, например, кривобокая, скрюченная, коротконогая фигура и т. п., даже хромающая походка, если она не является результатом какой-нибудь внешней случайности. Наоборот, поразительно красивый стан может возместить всякие изъяны: он очаровывает нас. Сюда же относится и то, что все высоко ценят маленькие ноги: последние — существенный признак рода, и ни у одного животного tarsus и metatarsus, взятые вместе, не так малы, как у человека, что находится в связи с его прямою походкой: человек — существо прямостоящее. Поэтому у Иисуса, сына Сирахова, и сказано (26:23, по исправленному переводу Крауза): «женщина, которая стройна и у которой красивые ноги, подобна золотой колонне на серебряной опоре». Важны для нас и зубы, потому что они играют очень существенную роль в питании и особенно передаются по наследству. Четвертое условие — это достаточная полнота тела, т.е. преобладание растительной функции, пластичности: оно обещает плоду обильное питание, и оттого сильная худоба сразу отталкивает нас. Полная женская грудь имеет для мужчины необыкновенную привлекательность, потому что, находясь в прямой связи с детородными функциями женщины, она сулит новорожденному обильное питание. С другой стороны, чрезмерно полные женщины противны нам; так как это свойство указывает на атрофию матки (uterus), т.е. на бесплодие; и знает об этом не голова, а инстинкт. Только последнюю роль в нашем выборе играет красота лица. И здесь прежде всего принимаются в соображение костные части: вот почему главное внимание мы обращаем на красивый нос; короткий вздернутый нос портит все. Счастье целой жизни для множества девушек решил маленький изгиб носа кверху или книзу; и это справедливо, потому что дело здесь идет о родовом типе. Маленький рот, обусловленный маленькими челюстями, играет очень важную роль, потому что он составляет специфический признак человеческого лица в противоположность пасти животных. Отставленный (уходящий) назад, как бы отрезанный подбородок в особенности противен, потому что mentum prominulum есть характерный признак исключительно человеческого вида. Наконец, внимание наше привлекают красивые глаза и лоб: они связаны уже с психическими свойствами, в особенности интеллектуальными, унаследованными от матери, как и выдающийся вперед подбородок (лат.).

Те бессознательные побуждения, которым, с другой стороны, следуют в своем выборе женщины, естественно, не могут быть нам известны с такою же точностью. В общем можно утверждать следующее. Женщины предпочитают возраст от 30 до 35 лет и отдают ему преимущество даже перед юношеским возрастом, когда на самом деле человеческая красота достигает высшего расцвета. Объясняется это тем, что женщинами руководит не вкус, а инстинкт, который в мужественном возрасте угадывает кульминационный пункт производительной силы. Вообще, они мало обращают внимания на красоту, т.е., собственно, на красоту лица: точно они берут всецело на себя дать ее ребенку. Главным образом побеждает их сила и связанная с нею отвага мужчины, потому что это обещает им рождение здоровых детей и в то же время мужественного защитника последних. Каждый физический недостаток мужчины, каждое уклонение от типа женщина может в родившемся дитяти парализовать, если она сама в тех же отношениях безукоризненна или представляет уклонение в противоположную сторону. Отсюда необходимо исключить только те свойства мужчины, которые специально присущи его полу и которых поэтому мать не может передать своему ребенку: сюда относятся мужское строение скелета, широкие плечи, узкие бедра, прямые ноги, мускульная сила, мужество, борода и т. п. Вот почему женщины часто любят безобразных мужчин; но никогда не полюбит женщина мужчину немужественного, потому что она не могла бы нейтрализовать его недостатков.

Вторая категория мотивов, лежащих в основе половой любви, — это та, которая относится к психическим свойствам. В этой области мы видим, что женщину всегда привлекают в мужчине достоинства его сердца, или характера, которые составляют отцовское наследие. В особенности пленяют женщину сила воли, решительность и мужество, а также, пожалуй, благородство и доброе сердце. Напротив, интеллектуальные преимущества не имеют над нею инстинктивной и непосредственной власти именно потому, что эти свойства наследуются не от отца. Ограниченность не вредит успеху у женщин; здесь, скорее наоборот, мешают выдающиеся умственные способности и даже гениальность, как отклонения от нормы. Вот почему некрасивый, глупый и грубый мужчина нередко затмевает в глазах женщины человека образованного, даровитого и достойного. Да и браки по любви иногда заключаются между людьми, которые в духовном отношении совершенно разнородны: например, он — груб, крепок и ограничен, она — нежна, чутка, с изящной мыслью, образованная, восприимчива к прекрасному и т.д., или же он — гениален и учен, она — глупа:

Sic visum Veneri; cui placet impares Formas atque animos, sub juga aлnea Saevo mittere cum joco. Так, видно, нравится самой Венере; зло шутя, она соединяет тех, кто так несхож ни внешне, ни душою (Гораций) (лат.). Или «Так нравится Венере; любит она ради жестокой забавы склонять под железное ярмо разные лица и души».

Объясняется это тем, что преобладающую роль играют здесь вовсе не интеллектуальные, а совершенно другие побуждения, именно, побуждения инстинкта. Брак заключается не ради остроумных собеседований, а для рождения детей. Это — союз сердец, а не умов. Когда женщина утверждает, что она влюбилась в ум мужчины, то это — суетная и смешная выдумка или же аномалия выродившегося существа. Что же касается мужчин, то они в своей инстинктивной любви к женщине руководятся не свойствами ее характера; вот почему столько Сократов имело своих Ксантипп, например, Шекспир, Альбрехт Дюрер, Байрон и др. Интеллектуальные же свойства, бесспорно, оказывают здесь влияние именно потому, что они передаются по наследству от матери; но все же их влияние легко перевешивается влиянием физической красоты, которая, затрагивая более существенные пункты, производит на мужчину и более непосредственное действие. И вот матери, чувствуя или зная по опыту, какую роль в глазах мужчины играет ум девушки, обучают своих дочерей изящным искусствам, языкам и т. п., для того чтобы сделать их привлекательными для мужчин; искусственными средствами приходят они на помощь интеллекту, подобно тому как в надлежащих случаях такие же средства употребляются по отношению к бедрам и груди. Необходимо помнить, что я все время веду здесь речь о совершенно непосредственном, инстинктивном влечении, из которого только и возникает настоящая влюбленность. Тот факт, что умная и образованная девушка ценит в мужчине ум и дарование, что рассудительный мужчина подвергает внимательному испытанию характер своей невесты, — все это не имеет никакого отношения к тому предмету, о котором я здесь толкую: всем этим руководится человек при благоразумном выборе для брачного союза, но не при страстной любви, которая только и служит здесь темой наших соображений.

До сих пор я рассматривал только абсолютные мотивы, т.е. такие, которые имеют силу для всякого; теперь перехожу к мотивам относительным, которые индивидуальны, потому что в них все рассчитано на то, чтобы восстановить существующий уже с изъянами родовой тип, исправить те уклонения от него, какие тяготеют на личности самого выбирающего, и таким образом дать типу его чистое выражение. Здесь поэтому всякий любит то, чего недостает ему самому. Выбор, основанный на таких относительных мотивах, исходя из индивидуальных свойств и обращаясь на индивидуальные же свойства, имеет гораздо более определенный, решительный и исключительный характер, чем тот, который исходит из мотивов абсолютных; вот почему страстная любовь, в настоящем смысле этого слова, по большей части ведет свое начало от этих относительных мотивов, и только обыкновенная, более легкая склонность вытекает из мотивов абсолютных. В связи с этим великую страсть обыкновенно зажигают в мужчине вовсе не безукоризненные, идеальные красавицы. Для возникновения подобного, действительно страстного влечения необходимо нечто такое, что можно выразить только посредством химической метафоры: оба любовника должны нейтрализовать друг друга, как нейтрализуются кислота и щелочь в среднюю соль. Необходимые для этого условия в существенном таковы. Во-первых, всякая половая определенность — односторонность. В одном индивиде выражается она сильнее и имеет более высокую степень, чем в другом; поэтому в каждом индивиде она может быть дополнена и нейтрализована предпочтительно теми, а не иными свойствами другого пола, ведь индивид нуждается в такой односторонности, которая была бы противоположна его собственной, для того, чтобы восполнить тип человечества в новом, имеющем родиться индивиде, к свойствам которого все только и сводится. Физиологам известно, что половые признаки допускают бесчисленное множество степеней, так что мужчина спускается до отвратительной формы гинандра и гипоспадея, а женщина возвышается до грациозной андрогины; с обеих сторон дело может дойти до полного гермафродитизма, на этой ступени находятся те индивиды, которые занимают как раз средину между обоими полами, не могут быть причислены ни к тому, ни к другому и, следовательно, неспособны к деторождению. Для той взаимной нейтрализации двух индивидуальностей, о которой мы говорим, необходимо поэтому, чтобы определенная степень его мужественности точно соответствовала ее женственности; при таком условии обе односторонности взаимно сгладятся. И оттого самый мужественный мужчина будет искать самой женственной женщины, и vice versa , точно так же всякий индивид будет тяготеть к той степени половой определенности, которая соответствует его личным свойствам. Насколько между двумя особями существует в этом смысле необходимое соотношение, это они чувствуют инстинктивно, и это, наряду с другими относительными мотивами, лежит в основании высших степеней влюбленности. И в тому, когда влюбленные патетически говорят о гармонии своих душ, то в большинстве случаев это сводится к соответствию, которое существует между ними по отношению к их будущему дитяти и его совершенствам, что, очевидно, гораздо важнее, нежели гармония их душ, которая часто, вскоре после свадьбы, разрешается в самый вопиющий диссонанс. К этому примыкают и дальнейшие относительные мотивы, и все они основываются на том, что каждый индивид стремится подавить свои слабости, недостатки и уклонения от нормального человеческого типа в соединении с другою особью для того, чтобы они не повторились в их будущем дитяти или не разрослись до полной уродливости. Чем слабее мужчина в мускульном отношении, тем больше станет он искать сильных женщин; то же с своей стороны делают женщины. Но так как у женщин по самой их природе мускулатура обыкновенно слабее, то они обыкновенно и предпочитают мужчин посильнее. Далее, важную роль в половой любви играет рост. Мужчины малого роста имеют решительную склонность к высоким женщинам, и vice versa. При этом любовь маленького мужчины к большим женщинам будет особенно страстна, если он сам родился от высокого отца и только благодаря влиянию матери остался невысоким: это потому, что от отца унаследовал он такую систему сосудов и такую энергию ее, которые могли бы снабжать кровью большое тело. Если же его отец и дед сами уже были малого роста, то эта склонность будет менее заметна. Если большие женщины не любят больших мужчин, то это объясняется тем, что природа стремится не допускать слишком зрелого поколения в тех случаях, когда при силах данной женщины оно оказалось бы слишком слабо для того, чтобы быть долговечным. И если такая женщина все же выберет себе крупного мужчину, хотя бы для большей представительности в обществе, то за эту глупость должно будет расплачиваться потомство. Очень важна далее и окраска волос. Белокурые непременно тяготеют к черноволосым или шатенкам; наоборот же бывает редко. Объясняется это тем, что белокурые волосы и голубые глаза составляют уже некоторую игру природы, почти аномалию, нечто вроде белых мышей или, по крайней мере, белой лошади. Они не встречаются ни в какой другой части света, кроме Европы; их нет даже вблизи полюсов, и вышли они, очевидно, из Скандинавии. Кстати, выскажу здесь свое мнение, что белый цвет кожи не естествен для людей, а природная кожа их — черная или коричневая, как у наших родоначальников-индусов; первоначально из недр природы не выходил ни один белый человек, и следовательно, белой расы вовсе и не существует, несмотря на все толки о ней: каждый белый человек — это человек вылинявший. Оттесненный на чуждый для него север, где он чувствует себя каким-то экзотическим растением и подобно ему зимою нуждается в теплице, человек на протяжении тысячелетий сделался белым. Цыгане, это индийское племя, которое переселилось к нам не более четырех столетий назад, являют нам переход от индусского цвета кожи к нашему. Вот почему в половой любви природа стремится обратно к черным волосам и темным глазам, т.е. к своему прототипу. Что же касается белого цвета кожи, то он стал нашей второй природой, хотя и не настолько, чтобы нас отталкивал коричневый цвет индусов. Подробнее об этом можно найти в моих «Парергах», (1-е изд., т. II, § 92.) Наконец, и в отдельных органах каждый ищет корректива для своих недостатков и аномалий, и тем усерднее, чем важнее самый орган. Вот почему курносые индивиды несказанно любят носы ястребиные, с горбинкой, лица, похожие на попугаев. То же замечается и относительно других органов. Люди чрезмерно стройного, вытянутого сложения, могут даже считать привлекательным приземистого и сутуловатого (коренастого) человека. Аналогичное действие имеют особенности темперамента: всякий предпочитает темперамент, противоположный собственному, но лишь в той мере, в какой последний отличается полной определенностью. Кто сам в каком-либо отношении вполне совершенен, тот, если и не тяготеет в другой особи к соответственным недостаткам, во всяком случае легче других примиряется с ними, потому что сам он обеспечивает своих будущих детей от больших недостатков в данном отношении. Кто, например, обладает очень белым цветом кожи, того не оттолкнет в другой особи желтоватый цвет лица, а кто сам отличается желтизною, тот в ослепительной белизне будет видеть нечто божественно-прекрасное. Редкий случай, чтобы мужчина влюбился в чрезвычайно безобразную женщину, бывает тогда, когда при упомянутой выше точной гармонии в степени половой характерности все аномалии этой женщины как раз противоположны его собственным, т.е. составляют по отношению к ним корректив.

Та глубокая серьезность, с которой мы испытующе рассматриваем каждую часть женского тела и с которой женщины в свою очередь рассматривают мужчин; та критическая разборчивость, с которой мы оглядываем женщину, начинающую нам нравиться; то напряженное внимание, с которым жених наблюдает свою невесту; его осмотрительность и опасение, как бы не обмануться ни в одном ее органе; то высокое значение, которое он приписывает всякому плюсу или минусу в наиболее существенных органах ее, — все это вполне отвечает серьезности самой цели отношений, возникающих между данной четою. Ибо над их ребенком в течение всей его жизни будут тяготеть изъяны материнского органа; если, например, женщина хоть несколько кривобока, то она легко может взвалить на плечи своего сына горб, так это обстоит и по отношению ко всем остальным органам. Конечно, весь этот трудный выбор женщины производится нами не сознательно, наоборот, всякий воображает, будто он действует исключительно ради собственного наслаждения (которое в сущности может здесь и не играть никакой роли). Однако, несмотря на эту бессознательность, всякий делает именно такой выбор, какой, при наличности его собственной структуры, соответствует интересам рода: сохранить тип этого рода в возможной чистоте — вот что является здесь тайною задачей. Индивид действует здесь бессознательно для самого себя, по поручению некоторого высшего начала — рода: отсюда та важность, какую он придает вещам, к которым он, в качестве индивида, мог бы и даже должен был бы относиться равнодушно. Есть нечто совершенно своеобразное в той глубокой, бессознательной серьезности, с какою два молодых человека разного пола рассматривают друг друга при первой встрече, в тех испытующих и проницательных взглядах, которыми они обмениваются, в том внимательном осмотре, которому они оба подвергают все черты и органы друг друга. Это изучение и испытание — не что иное, как размышление гения рода о том индивиде, который может родиться от данной четы, и о комбинациях его свойств. От результатов этого размышления зависит степень того, насколько молодые люди понравятся друг другу и насколько сильно будет их взаимное влечение. Последнее, достигнув уже значительной степени, может внезапно опять угаснуть, если откроется что-нибудь такое, что раньше оставалось незамеченным. Таким образом, во всех людях, способных к деторождению, гений рода размышляет о грядущем поколении. Созидание последнего — вот та великая работа, которой неустанно занимается Купидон в своих делах, в своих мечтах и мыслях. Сравнительно с важностью его великого дела, которое касается рода и всех грядущих поколений, дела индивидов в их эфемерной совокупности очень мелки, и поэтому Купидон всегда готов без дальней думы принести эти индивиды в жертву. Ибо он относится к ним, как бессмертный к смертным, и его интересы относятся к их интересам, как бесконечное к конечному. Итак, Купидон в сознании того, что он ведает заботы гораздо высшего порядка, нежели те, которые касаются только индивидуального благополучия и горя, отдается им с возвышенной невозмутимостью — в шуме войны, в сутолоке практической жизни или в разгаре чумы, и они влекут его даже в уединенные кельи монастыря.

Выше мы видели, что интенсивность влюбленности возрастает с ее индивидуализацией: мы указали, что физические свойства обоих индивидов должны быть таковы, чтобы в целях возможно лучшего восстановления родового типа один индивид служил вполне специфическим и совершенным восполнением другого и поэтому чувствовал вожделение исключительно к нему. В этом случае возникает уже серьезная страсть, которая именно потому, что она обращена на единственный объект и только на него один, т.е. действует как бы по особому поручению рода, непосредственно и получает более возвышенный и благородный характер. Наоборот, обыкновенное половое влечение пoшло, так как, чуждое индивидуализации, оно направлено на всех и стремится к сохранению рода только в количественном отношении, без достаточного внимания к его качеству. Индивидуализация же, а с нею и интенсивность влюбленности, может иногда достигнуть такой высокой степени, что если ей не дают удовлетворения, то все блага мира и даже самая жизнь теряют для нас всякую цену. Она превращается тогда в желание, которое возрастает до совершенно необычайной напряженности, ради которого мы готовы на всякие жертвы и которое, если нам бесповоротно отказывают в его осуществлении, способно довести до сумасшествия или до самоубийства. В основе такой чрезмерной страсти, вероятно, лежат какие-то другие бессознательные побуждения, помимо указанных выше, для нас не столь очевидные. Мы должны поэтому допустить, что здесь не только телесные организации, но и воля мужчины и интеллект женщины находятся между собою в каком-то специальном соответствии, в результате чего только они именно, этот мужчина и эта женщина, и могут породить вполне определенную особь, существование которой задумал гений рода по соображениям, коренящимся во внутренней сущности вещей и потому для нас недоступным. Или, говоря точнее: воля к жизни хочет здесь объективироваться в совершенно определенном индивиде, который может произойти только от этого отца и от этой матери. Это метафизическое вожделение воли, как таковой, не имеет непосредственно другой сферы действия в ряду живых существ, кроме как сердца будущих родителей, которые поэтому и охватываются любовным порывом и мнят, будто они только ради самих себя желают того, что на самом деле пока имеет еще цель только чисто метафизическую, т.е., лежащую вне сферы реально наличных вещей. Таким образом, вытекающее из первоисточника всех существ стремление будущего индивида, который здесь выступает только как возможный, стремление этого индивида войти в бытие — вот что в явлении представляется нам как высокая, всем другим пренебрегающая страсть будущих родителей друг к другу; а на самом деле это — беспримерная иллюзия, в силу которой влюбленный готов отдать все блага мира за обладание именно этой женщиной, между тем как в действительности она не даст ему ничего больше, чем всякая другая. А что все дело здесь именно в совокуплении, вытекает из того, что даже эта высокая страсть, как и всякая другая, гаснет в наслаждении, к великому изумлению ее участников. Она гаснет и тогда, когда возможная бесплодность женщины (по Гуфеланду, это бывает в силу девятнадцати случайных недостатков телосложения) разрушает истинную метафизическую цель полового общения, как рушится последняя и ежедневно в миллионах растаптываемых зародышей, в которых стремится к бытию то же метафизическое жизненное начало; в этой потере нет другого утешения, кроме того, что воле к жизни открыта бесконечность пространства, времени, материи, а следовательно — и неисчерпаемая возможность вернуться в бытие.

По-видимому, Теофраст Парацельс, который не обсуждал этой темы и был очень далек от всего строя моих воззрений, все-таки напал, хотя и мимолетно, на изложенную здесь мысль; дело в том, что в совершенно другом контексте и в своей обычной беспорядочной манере он сделал однажды следующее интересное замечание:

«Это — те, которых совокупил Бог, подобно той, которая принадлежала Урии и Давиду; хотя это (так внушила себе человеческая мысль) и диаметрально противоречило честному и законному супружеству… Но рaди Соломона, который не мог родиться ни от кого другого, кроме как от Вирсавии в соединении с семенем Давида, Бог и сочетал его с нею, хотя и стала она прелюбодейкой» («О долгой жизни», I, 5).

Тоска любви, μερος, κоторую поэты всех времен неутомимо воспевали на разные и бесконечные лады и которой все-таки не исчерпали, которая даже не под силу их изобразительной мощи; эта тоска, которая соединяет обладание определенной женщиной с представлением о бесконечном блаженстве и невыразимую печаль — с мыслью, что такое обладание недостижимо, — эта тоска и эта печаль любви не могут почерпать своего содержания из потребностей какого-нибудь эфемерного индивида: нет, это — вздохи гения рода, который видит, что здесь ему суждено обрести или потерять незаменимое средство для своих целей, и потому он глубоко стонет. Только род имеет бесконечную жизнь, и поэтому только он способен к бесконечным желаниям, к бесконечному удовлетворению и к бесконечным скорбям. Между тем здесь, в любви, все это заключено в тесную грудь смертного существа: что же удивительного, если эта грудь иногда готова разорваться и не может найти выражения для переполняющих ее предчувствий бесконечного блаженства или бесконечной скорби? Вот что, следовательно, дает содержание высоким образцам всякой эротической поэзии, которая поэтому и изливается в трансцендентных метафорах, воспаряющих над всем земным. Об этом пел Петрарка, это — материал для Сен-Пре, Вертеров и Джакопо Ортизи, которых иначе нельзя было ни понять, ни объяснить. Ибо на каких-нибудь духовных, вообще объективных, реальных преимуществах любимой женщины не может покоиться та бесконечно высокая оценка, которую мы делаем нашей возлюбленной, хотя бы уже потому, что последняя для этого часто недостаточно знакома влюбленному, как это было в случае с Петраркой. Только дух рода один может видеть с первого же взгляда, какую цену имеет женщина для него, для его целей. И великие страсти возникают обыкновенно с первого же взгляда:

Who ever lov’d, that lov’d not at first sight? (Shakespeare. As you like it. III, 5)

.Любил ли тот, кто сразу не влюбился? — Шекспир. Как вам это понравится. Акт 3, сцена 5 (англ.).

Замечательно в этом отношении одно место из знаменитого, вот уже двести пятьдесят лет, романа «Гузман де Альфараш» Маттео Алемана: «Для того чтобы полюбить, не нужно много времени, не нужно размышлять и делать выбор: необходимо только, чтобы при первом и едином взгляде возникло некоторое взаимное соответствие и сочувствие, то, что в обыденной жизни мы называем обыкновенно симпатией крови и для чего надобно особое влияние созвездий» (ч. II, кн. III, гл. 5). Вот почему и утрата любимой женщины, похищенной соперником или смертью, составляет для страстно влюбленного такую скорбь, горше которой нет ничего: эта скорбь имеет характер трансцендентный, потому что она поражает человека не как простой индивид, а в его вечной сущности, в жизни рода, чью специальную волю и поручение он исполнял своей любовью. Оттого-то ревность столь мучительна и яростна, и отречься от любимой женщины — это значит принести величайшую из жертв. Герой стыдится всяких жалоб, но только не жалоб любви; ибо в них вопит не он, а род. В «Великой Зиновии» Кальдерона Децием говорит:

Cielos, luego tu me quieres? Perdiera cien mil victorias, Volviérame, etc…

О небо, значит, ты любишь меня? За это я отдал бы тысячи побед, Отступил бы с поля брани и т.д. (исп.).

Таким образом, честь, которая до сих пор преобладала над всеми интересами, сейчас же уступает поле битвы, как только в дело вмешивается половая любовь, т.е. интересы рода; на стороне любви оказываются решительные преимущества, потому что интересы рода бесконечно сильнее, чем самые важные интересы, касающиеся только индивидов. Исключительно перед интересами рода отступают честь, долг и верность, которые до сих пор противостояли всяким другим искушениям и даже угрозам смерти. Обращаясь к частной жизни, мы тоже видим, что ни в одном пункте совестливость не встречается так редко, как именно здесь: даже люди вполне правдивые и честные иногда поступаются своею честностью и не задумываясь изменяют супружескому долгу, когда ими овладевает страстная любовь, т.е. интересы рода. И кажется даже, что в этом случае они находят для себя оправдание более высокое, нежели то, какое могли бы представить какие бы то ни было интересы индивидов, именно потому, что они поступают в интересах рода.

Замечательно в этом смысле изречение Шамфора: «когда мужчина и женщина питают друг к другу сильную страсть, то мне всегда кажется, что каковы бы ни были препоны, их разлучающие (муж, родные и т.д.), влюбленные предназначены друг для друга самой природой, имеют друг на друга божественное право, вопреки законам и условностям человеческого общежития».

Кто вздумал бы возмущаться этим, пусть вспомнит то поразительное снисхождение, с каким Спаситель отнесся в Евангелии к грешнице; ведь Он такую же точно вину предполагал и во всех присутствовавших. С этой точки зрения, большая часть «Декамерона» представляет собою не что иное, как издевательство и насмешку гения рода над правами и интересами индивидов, над интересами, которые он попирает ногами. С такою же легкостью гений рода устраняет и обращает в ничто все общественные различия и тому подобные отношения, если они противодействуют соединению двух страстно влюбленных существ: в стремлении к своим целям, направленным на бесконечные ряды грядущих поколений, как пух, сдувает он со своего пути все подобные условности и соображения человеческих уставов. В силу тех же глубоких оснований, там, где дело идет о цели, к которой стремится любовная страсть, человек охотно идет на всякую опасность, и даже робкий становится тогда отважным. Точно так же и в драмах и романах мы с участием и отрадой видим, как молодые герои борются за свою любовь, т.е. за интересы рода, как они в этой борьбе одерживают победу над стариками, которые думают только о благе индивидов. Ибо стремления влюбленных представляются нам настолько важнее, возвышеннее и потому справедливее, чем всякое другое стремление, ему противодействующее, насколько род значительнее индивида. Вот почему основной темой почти всех комедий служит появление гения рода с его целями, которые противоречат личным интересам изображаемых индивидов и потому грозят разрушить их счастье. Обыкновенно гений рода достигает своих целей, и это, как соответствующее художественной справедливости, дает зрителю удовлетворение: ведь последний чувствует, что цели рода значительно возвышаются над целями индивида. И оттого в последнем действии зритель вполне спокойно покидает увенчанных победой любовников, так как и он разделяет с ними ту иллюзию, будто они воздвигли этим фундамент собственного счастья, между тем как на самом деле они пожертвовали им для блага рода, вопреки желанию предусмотрительных стариков. В некоторых неестественных комедиях были попытки представить все дело в обратном виде и упрочить счастье индивидов в ущерб целям рода: но тогда зритель чувствует ту скорбь, какую испытывает при этом гений рода, и не утешают его приобретенные такою ценою блага индивидов. Как примеры этой категории, можно назвать две очень известные маленькие пьесы: «16-летняя королева» и «Брак по расчету». В большинстве трагедий с любовной интригой, когда цели рода не осуществляются, влюбленные, которые служили его орудием, тоже погибают, например, в «Ромео и Джульетте», «Танкреде», «Дон Карлосе», в «Валленштейне», «Мессинской невесте» и т.д.

Влюбленность человека часто приводит к комическим, а иногда и трагическим ситуациям, и то, и другое потому, что, одержимый духом рода, он всецело подпадает его власти и не принадлежит больше самому себе: вот отчего его поступки и не соответствуют тогда существу индивидуальному. Если на высших ступенях влюбленности его мысли получают возвышенную и поэтическую окраску, если они принимают даже трансцендентное и выходящее за пределы физического мира (сверхфизическое) направление, в силу которого он, по-видимому, совершенно теряет из виду свою настоящую, очень физическую цель, то это объясняется тем, что он вдохновлен теперь гением рода, дела которого бесконечно важнее, чем все касающееся только индивидов, вдохновлен для того, чтобы во исполнение его специального поручения заложить основание всей жизни для неопределенно долгого ряда грядущих поколений, отличающихся именно заданными, индивидуально и строго определенными, свойствами, которые они, эти поколения, могут получить только от него, как отца, и от его возлюбленной, как матери, причем самые эти поколения, как такие, иначе, т.е. помимо него, никогда не могли бы достигнуть бытия, между тем как объективация воли к жизни этого бытия решительно требует. Именно смутное сознание того, что здесь совершается событие такой трансцендентной важности, — вот что поднимает влюбленного столь высоко над всем земным, даже над самим собою, и дает его весьма физическим желаниям такую сверхфизическую оболочку, что любовь является поэтическим эпизодом даже в жизни самого прозаического человека (в последнем случае дело принимает иногда комический вид). Это поручение воли, объективирующейся в роде, представляется сознанию влюбленного под личиной антиципации бесконечного блаженства, которое он будто бы может найти в соединении именно с данной женщиной. На высших ступенях влюбленности эта химера облекается в такое сияние, что в тех случаях, когда она не может осуществиться, жизнь теряет для человека всякую прелесть и обращается в нечто столь безрадостное, пустое и противное, что отвращение к ней перевешивает даже страх смерти и люди в этом положении часто добровольно обрывают свою жизнь. Воля такого человека попадает в водоворот воли рода; иначе говоря, последняя настолько берет перевес над индивидуальной волей, что если та не может действенно проявиться в своем первом качестве, как воля рода, то она презрительно отвергает и действенность в качестве последнем, как воли индивидуальной. Индивид является здесь слишком слабым сосудом для того, чтобы он мог вместить в себе беспредельную тоску воли рода, тоску, которая сосредоточивается на каком-нибудь определенном объекте. Вот почему в этих случаях исходом бывает самоубийство, иногда двойное самоубийство влюбленных; помешать ему может только природа, когда она для спасения жизни насылает безумие, которое своим покровом облекает для человека сознание этого безнадежного положения. Года не проходит, чтобы несколько подобных случаев не подтверждали всей реальности того, о чем я говорю.

Но не только неудовлетворенная любовь имеет порою трагический исход: нет, и удовлетворенная тоже чаще ведет к несчастью, чем к счастью. Ибо ее притязания нередко так сильно сталкиваются с личным благополучием влюбленного, что подрывают последнее, так как они несоединимы с прочими сторонами его существования и разрушают построенный на них план его жизни. Да и не только с внешними обстоятельствами любовь часто вступает в противоречие, но даже и с собственной индивидуальностью человека, ибо страсть устремляется на тех, которые, помимо половых отношений, способны возбуждать у влюбленного одно только презрение, ненависть и даже прямое отвращение. Но воля рода настолько могущественнее воли индивида, что влюбленный закрывает глаза на все эти непривлекательные для него свойства, ничего не видит, ничего не сознает и навсегда соединяется с предметом своей страсти; так ослепляет его эта иллюзия, которая, лишь только воля рода получит себе удовлетворение, исчезает и взамен себя оставляет ненавистную спутницу жизни. Только этим и объясняется, что очень умные и даже выдающиеся мужчины часто соединяются с какими-то чудовищами и дьяволами в образе супруг, и мы тогда удивляемся, как это они могли сделать подобный выбор. Вот почему древние и изображали Амура слепым. Влюбленный может даже ясно видеть и с горечью сознавать невыносимые недостатки в темпераменте и характере своей невесты, сулящие ему несчастную жизнь, и тем не менее это не пугает его:

I ask not, I care not, If guilt’s in thy heart; I know that I love thee, Whatever thou art.

Не тужу я, не спрошу я, В чем твоя вина. Знаю только, что люблю я, Кто б ты ни была.(англ.).

Ибо в сущности влюбленный преследует не свои интересы, а интересы кого-то третьего, который должен еще только возникнуть, хотя и пленяет его иллюзия, будто он старается здесь о своем личном деле. Но именно это стремление не к личным интересам, которое характеризует все великое, и придает страстной любви оттенок возвышенного и делает ее достойным объектом поэтического творчества. Наконец, половая любовь уживается даже с сильнейшей ненавистью к ее предмету; вот почему еще Платон сравнил ее с любовью волка к овцам. Это бывает именно тогда, когда страстно влюбленный, несмотря на все свои усилия и мольбы, ни за что не может добиться взаимности:

I love and hate her. (Shakespeare. Cymbelin. III, 5).

Я люблю и ненавижу ее. (Шекспир. Цимбелин. Акт 3, сцена 5.) (англ.)

Возжигающаяся тогда ненависть к любимой женщине заходит порою столь далеко, что влюбленный убивает ее, а затем и себя. Несколько таких случаев обычно происходит каждый год: прочтите в газетах. Совершенно верны поэтому следующие стихи Гете:

Клянусь отвергнутой любовью, бездной ада! Ругался б хуже я, да нечем — вот досада. (Гете, «Фауст», пер. Н.Холодковского)

Это в самом деле не гипербола, когда влюбленный называет жестокостью холодность возлюбленной и тщеславное удовольствие, которое она испытывает, глядя на его страдания. Ибо он находится во власти такого побуждения, которое, будучи родственно инстинкту насекомых, заставляет его, вопреки всем доводам рассудка, неуклонно стремиться к своей цели и ради нее пренебрегать всем другим: иначе он делать не может. Петрарка был не одинок в своем несчастье на свете: их было много — людей, которые неудовлетворенную тоску своей любви должны были в течение всей своей жизни влачить на себе как вериги, как оковы на ногах и в одиночестве лесов изливать свои стоны; но только одному Петрарке был в то же время присущ и поэтический гений, так что к нему относится прекрасный стих Гете:

Und wenn der Mensch in seiner Quaal verstummt, Gab mir ein Gott, zu sagen, wie ich liede.

И пусть человек онемел в своих муках, Во мне есть Божий дар сказать, как я страдаю (нем.).

В действительности гений рода ведет постоянную борьбу с ангелами-хранителями индивидов; он — их гонитель и враг, он всегда готов беспощадно разбить личное счастье, для того чтобы достигнуть своих целей, и даже благо целых народов иногда приносилось в жертву его капризам: пример этого дает нам Шекспир в «Генрихе VI» (часть 3, действие 3, сцены 2 и 3). Все это объясняется тем, что род, в котором лежат корни нашего существа, имеет на нас более близкое и раннее право, чем индивид; вот почему интересы рода преобладают в нашей жизни. Это чувствовали древние, и потому они олицетворяли гений рода в Купидоне: несмотря на свой детский облик, это был неприязненный, жестокий и оттого обесславленный бог, капризный, деспотический демон, но в то же время владыка богов и людей:

συ δψω θεων τύραννε κψανθρωπων Έρως! (Tu, deorum hominumique tyranne, Amor!)

Ты, Амур, тиран богов и людей! (греч., лат.). — Еврипид

Смертоубийственный лук, слепота и крылья — вот его атрибуты. Последние указывают на его непостоянство, связанное с разочарованием, которое следует за удовлетворением. Поскольку страсть опирается на иллюзию, которая представляет для индивида как нечто ценное то, что ценно только для рода, то по удовлетворении цели рода эти чары должны исчезнуть. Дух рода, овладевший (подчинивший себе) было индивидом, теперь снова отпускает его на волю. И отпущенный им, индивид снова впадает в свою первоначальную ограниченность и скудость; и с изумлением видит он, что после столь высоких, героических и беспредельных исканий он не получил другого наслаждения, кроме того, которое связано с обычным удовлетворением полового инстинкта; против ожидания он не чувствует себя счастливее, чем прежде. Он замечает, что его обманула воля рода. Вот почему осчастливленный Тезей покидает свою Ариадну. Если бы страсть Петрарки обрела себе удовлетворение, то с этого момента смолкли бы его песни, как замолкает птица, когда она положит свои яйца.

Замечу кстати, что хотя моя метафизика любви должна особенно не понравиться именно тому, кто опутан сетями этой страсти, тем не менее, если доводы рассудка вообще могут иметь какую-нибудь силу в борьбе с нею, то раскрытая мною истина должна больше всего другого способствовать победе над страстью. Но, конечно, всегда останется в силе изречение древнего комика: «бессилен разум над тем, что само по себе лишено всякой разумности и меры» [Публий Теренций Афер].

Браки по любви заключаются в интересах рода, а не индивидов. Правда, влюбленные мнят, что они идут навстречу собственному счастью: но действительная цель их любви чужда им самим, потому что она заключается в рождении индивида, который может произойти только от них. Соединенные этой целью, они вынуждены впоследствии уживаться друг с другом как знают; но очень нередко чета, соединенная этой иллюзией инстинкта, которая составляет сущность страстной любви, во всех других отношениях представляет нечто весьма разнородное. Это обнаруживается тогда, когда иллюзия в силу необходимости исчезает. Вот почему браки по любви и бывают обыкновенно несчастливы: в них настоящее поколение приносится в жертву для блага поколений грядущих. «Quien se casa por amores, ha de vivir con dolores» — говорит испанская пословица. Обратно дело обстоит с браками по расчету, которые большею частью заключаются по выбору родителей. Соображения, господствующие здесь, какого бы рода они ни были, по меньшей мере реальны, и сами по себе они не могут исчезнуть. В них забота направлена на благо текущего поколения, хотя, правда, и в ущерб поколению грядущему, причем это благо текущего поколения остается все-таки проблематично. Мужчина, который при женитьбе руководится деньгами, а не своею склонностью, живет больше в индивиде, чем в роде, а это прямо противоречит истинной сущности мира, является чем-то противоестественным и возбуждает известное презрение. Девушка, которая вопреки совету своих родителей отвергает предложение богатого и нестарого человека, для того чтобы, отбросив всякие условные соображения, сделать выбор исключительно по инстинктивному влечению, приносит в жертву свое индивидуальное благо благу рода. Но именно потому ей нельзя отказать в известном одобрении, так как она предпочла более важное и поступила в духе природы (точнее — рода), между тем как совет родителей был проникнут духом индивидуального эгоизма. «Кто женится по любви, тот будет жить в печали» (исп.). В результате создается впечатление, будто при заключении брака надо поступаться (жертвовать) либо интересами индивида, либо интересами рода. И действительно, в большинстве случаев так и бывает: ведь это очень редкий и счастливый случай, чтобы соображения расчета и страстная любовь шли рука об руку. Если большинство людей в физическом, моральном или интеллектуальном отношении столь жалки, то отчасти это, вероятно, объясняется тем, что браки обыкновенно заключаются не по прямому выбору и склонности, а в силу разного рода внешних соображений и под влиянием случайных обстоятельств. Если наряду с расчетом в известном смысле принимается в соображение и личная склонность, то это представляет собою как бы сделку с гением рода. Как известно, счастливые браки редки: такова уже самая сущность брака, что главною целью его служит не настоящее, а грядущее поколение. Но в утешение нежных и любящих душ прибавлю, что иногда к страстной половой любви присоединяется чувство совершенно другого происхождения — именно настоящая дружба, основанная на солидарности взглядов и мыслей; впрочем, она большей частью является лишь тогда, когда собственно половая любовь, удовлетворенная, погасает. Такая дружба в большинстве случаев возникает оттого, что те физические, моральные и интеллектуальные свойства обоих индивидов, которые дополняют одни другие и между собою гармонируют и из которых в интересах будущего дитяти зародилась половая любовь, эти самые свойства, как противоположные черты темперамента и особенности интеллекта, и по отношению к самим индивидам восполняют одни другие и этим создают гармонию душ.

Американское коммуникативное поведение: Научное издание / А618 Под ред. И.А. Стернина и М.А. Стерниной. — Воронеж: ВГУ-МИОН, 2001. -224 с.

ISBN 5-88563-026-7

Данное издание представляет собой итоговую публикацию, отражающую резуль­таты исследования, «Американское и русское коммуникативное поведение», выпол­няемого воронежским отделением Национального Объединения Преподавателей Ан­глийского языка России совместно с Нью-Йоркским отделением TESOL (в рамках деятельности Воронежского Межрегионального иститута общественных наук).

Издание представляет собой обобщенное изложение результатов исследований, выполненных группой российских и американских исследователей в 1998-2001 гг.

Для филологов, преподавателей английского языка, русского языка как иност­ранного, специалистов в области межкультурной коммуникации, коммуникативной и контрастивной лингвистики, контрастивных кросс-культурных исследований, лин-гво культурологи и.

ББК. 88.53

Поддержка данного проекта была осуществлена Московским общественным на­учным фондом совместно с Министерством образования РФ, Институтом перспек­тивных российских исследований им. Кеннана (США) за счет средств, предостав­ленных Корпорацией Карнеги в Нью-Йорке (США), Фондом Джона Д. и Кэтрин I МакАртуров (США). Точка зрения, отраженная в данном издании, может не совпа­дать с точкой зрения доноров и организаторов программы.

ISBN 5-88563-026-7 ©Авторы, 2001

©Воронежский государственный университет, 2001

Воронежский межрегиональный институт общественных наук был создан в феврале 2001 г. в рамках программы «Межрегиональ­ные исследования в общественных науках». Программа реализуется Московским общественным научным фондом, Министерством об­разования РФ, Институтом перспективных российских исследова­ний им. Кеннета (США) при содействии Корпорации Карнеги в Нью-Йорке (США) и Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США).

Программа призвана способствовать расширению сферы науч­ных исследований российских ученых-обществоведов, повышению качества фундаментальных и прикладных исследований, развитию уже существующих научных школ и становлению новых научных коллективов в области общественных и гуманитарных наук, обес­печению тесного взаимодействия российских ученых с их коллега­ми за рубежом и в странах СНГ.

СОДЕРЖАНИЕ

От научных редакторов 6

Глава I.

ПРОБЛЕМЫ ОПИСАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО КОММУНИКАТИВНОГО ПОВЕДЕНИЯ 10

1. 
   Национальное коммуникативное поведение как предмет описания , 10
   

2. 
   Исследования в области коммуникативного поведения в отечественной
   
   лингвистике последних десятилетий , 15
   

3. 
   Проблема типизации описания коммуникативного поведения 19
   

4. 
   Модели описания коммуникативного поведения народа 24
   

Григорьева Анна Александровна

Панславизм: идеология и политика

(40-е годы XIX – начало ХХ вв.)

специальность 07.00.03 – всеобщая история

автореферат на соискание ученой степени

кандидата исторических наук

Иркутск — 2010

Работа выполнена на кафедре всемирной истории

Восточно-Сибирской государственной академии образования.

Научный руководитель: доктор исторических наук,

профессор Пуховская Елена Юрьевна

Официальные оппоненты: доктор исторических наук,

профессор Шостакович Болеслав Сергеевич

кандидат исторических наук,

доцент Савельева Людмила Павловна

Ведущая организация: Сибирский Федеральный

университет

Защита состоится 24 июня 2010 г. в 10.00 на заседании диссертационного совета Д.212.074.05 при Иркутском государственном университете (664003, г. Иркутск, ул. Карла Маркса, 1, к. 410).

С диссертацией можно ознакомиться в региональной Научной библиотеке Иркутского государственного университета (Иркутск, бульвар Гагарина, 24).

Автореферат разослан «…….» ……………. 2010 г.

Ученый секретарь диссертационного совета,

кандидат исторических наук, доцент Логунова Г. В.

А. Н. Паршин

Конкретная метафизика священника Павла Флоренского

Семьдесят пять лет назад священник Павел Флоренский, один из величайших умов, рожденных в нашей стране, принял насильственную смерть. Отца Павла Флоренского часто называют русским Леонардо да Винчи. И действительно, видя всю огромную широту его интересов, занятия в самых разных областях науки, можно было бы с этим только согласиться. Но у Флоренского было нечто, чего не было у Леонардо, и что особенно значимо для нас сегодня. Не только его сан, духовное звание.

Дело в том, что занятия о. Павла Флоренского отдельными науками не были занятиями человека, охваченного неуемной жаждой познания. Эти занятия скреплялись в единое целое некоторой задачей, которую он поставил себе еще в юности. Учась в Московском университете, он писал своим родителям: «…сейчас ближайшая задача — не моя, конечно, а задача времени — создать религиозную науку и научную Религию». Он ставил целью своей жизни «произвести синтез церковности и светской культуры… воспринять все положительное учение Церкви и научнофилософское мировоззрение вместе с искусством»¹.

Этим словам предшествовало его обращение, почти мгновенный переход к религиозному взгляду на мир. О. Павел рассказал об этом в своих воспоминаниях, представляющих поразительный сплав биографического текста, натурфилософского трактата и высокой прозы².

Его ранним, еще школьным попыткам представить свою жиз — ненную задачу противостояла окружавшая его среда и прежде всего самые близкие. В письме Александра Ивановича Флоренского, его отца, мы читаем: «Объединить знание и религию в одно — это задача была непосильна и остается непосильной. Религия есть частное дело каждого отдельного лица»³. И спустя много лет уже священник Павел Флоренский отвечает на это, до сих пор весьма распространенное, мнение: «Христианское миропонимание есть именно миропонимание, жизнепонимание, но не отвлеченная от жизни система. Великая неправда сказать о какой угодно сфере жизни, будто Церковь к ней безразлична, предоставляет ее самой себе, ибо не находит в себе оснований определенным образом смотреть на нее и сил — просветлять ее (курсив мой — А. П.)»⁴.

Возникает вопрос или, скорее, вопросы: удалось ли решить Флоренскому эту задачу или приблизиться к ее решению, или хотя бы очертить возможные пути, на которых она может быть разрешена. Вопросы эти, казалось бы, так естественно должны возникать у каждого читателя огромного наследия о. Павла. И тем не менее они, насколько мне известно, никогда не были поставлены и не обсуждались.

Внимательное изучение жизненного пути о. Павла может привести к мысли, что ответы на эти вопросы могут быть скорее отрицательными, хотя и с разной степенью уверенности. Так, после середины 1920-х гг. отец Павел почти полностью прекращает свои философско-религиозные исследования и сосредоточивается на работах в области естествознания. Известно, что в 1924 г. он переживает тяжелый душевный кризис. Больше он о взаимоотношениях науки и религии, насколько мне известно, нигде не пишет. Такой отход от задачи, поставленной в молодости, может иметь разные основания. Изменившиеся условия окружающей жизни, уход многих близких по духу людей, невозможность публиковать философские и богословские работы. Эти внешние обстоятельства, конечно, могли оказывать свое влияние на творческий путь Флоренского.

Но все же думается, что у о. Павла, человека с сильным характером и интенсивной внутренней жизнью, должны были быть и более глубокие причины такого резкого перехода в своих занятиях. Не возникло ли у него ощущение, что поставленную в молодости задачу — соединить науку и религию — он решить не может? Или нельзя ею заниматься в складывающихся обстоятельствах? Или эта задача в принципе неразрешима? Мне думается, что в этом резком изменении направления своей работы и состоит трагедия отца Павла, а точнее говоря, истинная драма его жизненного пути, завершившаяся трагедией мученической кончины.

Некоторым аргументом в пользу такой точки зрения является то, что занятия о. Павла конкретными науками и их философским осмыслением во вполне позитивном ключе соединяются с сaмой бeзжaлостной критикой соврeмeнного нaучного мeтодa. Eму принядпр.жят словa о «похоти познaния», ничeм нe огрaничeнного в своeй экспaнсии. В рaботe «Итоги» (1922) Флорeнский прeдскaзывaл возрождeнчeской нaукe, вeршиной и символом которой как раз и был Лeонaрдо, тaкоe жe гибeльноe будущee, как пeрвобытным мaгичeским прeдстaвлeниям, но «болee суровоe, болee бeспощaдноe, поскольку и сaмa онa былa бeспощaднa к чeловeку»⁵. Достигнутоe нaукой о. Павел хaрaктeризовaл тaк: «Но это нe соборность, нe синтез, нe творчeскоe объeдинeниe, a рaзложeниe, мeхaничeскaя смeсь — словом, нe жизнь, a смeрть. И смeрть — нe от злой воли того или другого дeятeля культуры, a нeобходимоe послeдствиe сaмого ходa ee»⁶.

И еще: «Вeдь это oни <рaциoнaлисты> рaздрoбили всякую фoрму нa кирпичики; этo oни рaсстригли Слoвo Бoжиe на строчки и слова, язык растолкли в звуки, организм измельчили до мoлeкул, душу рaзлoжили в пучoк ассоциаций и пoтoк психических состояний, Бога объявили системою категорий, великих людей оценили как комочки, собравшиеся из пыли веков, — вообще все решительно распустили на элементы, которые распустились в свой черед, приводя бывшую

действительность к иллюзии формы и ничтожеству содержания»⁷ .

Так, занимаясь одновременно столь многими областями гуманитарных наук и естествознания, он оценивает лежащий в их основе научный метод. Эти слова звучат тем более весомо, что принадлежат подлинному мастеру науки, одинаково свободно обращавшемуся как к ее самым абстрактным конструкциям, абсолютно неосязаемым (вспомним занимавшие его в университете трансфинитные числа), так и к таким вполне конкретным феноменам нашего чувственного мира, как пластмассы, смолы, диэлектрики.

Как такое было возможно? Этот вопрос можно задавать лишь игнорируя всю историческую картину развития европейской (в широком смысле) культуры и цивилизации, начиная с эпохи Возрождения. Взаимоотношения науки и религии, европейской науки, родившейся в XVII в., и христианства играли и играют огромную роль в процессе секуляризации европейского общества, отходе от веры и возникновении богоборчества. Вершина последнего — гонения большевиками Церкви, во время которых одним из многих погиб и сам о. Павел. Я думаю, такие гонения были бы невозможны, если бы им не предшествовали охлаждение и равнодушие огромного числа людей к вере. И в этом охлаждении и равнодушии экспансия научного мировоззрения сыграла определяющую роль. «Это все бабушкины сказки, наука доказала, что…» Противоречия между наукой и религией — это не выдумки атеистов, они реально существуют. Мысли о. Павла о научном методе свидетельствуют, что он их остро ощущал. Приведем примеры явных противоречий, весьма значимых для нашего времени:

1. 
   Христианское представление об истории мира с тремя основными событиями: Творением, Боговоплощением и Концом Света — ни в какой мере не согласуется с тем, чему нас учит наука-история.
   

2. 
   Вера в творение человека и живых существ вступает в коренное противоречие с современными эволюционными представлениями в науке биологии⁸.
   

3. 
   Христианское представление об эмбриональном развитии человека как живого существа с момента зачатия входит в реальное противоречие с отношением научной медицины к эмбриону, который можно подвергнуть диагностике генетических дефектов и в случае их наличия его уничтожить⁹.
   

4. 
   Немного в другой плоскости лежит вопрос о связи культа и культуры.
   

Культ и культура — тема, проходящая через всю жизнь и многие заботы о. Павла. Его участие в 1920-х гг. в работе Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице- Сергиевой Лавры после национализации Лавры, когда все ее историко-художественные ценности поступили в ведение Наркомата просвещения, и осмысление проблемы храма и музея в таких работах, как «Троице-Сергиева Лавра и Россия» (1918, опубл. в 1919) и «Храмовое действо как синтез искусств» (1918, опубл. в 1922).

Что есть «Троица» Рублева? Высочайшее произведение искусства и/или окно в божественный мир Святой Троицы? Вопрос этот принадлежит не философскому спору. Принятие однозначного ответа на него представляет собой драму для тех искусствоведов, которые отдали жизнь сохранению церковных памятников как культурного наследия и одновременно являются глубоко верующими людьми. И позиция о. Павла здесь ясна.

Отношение к иконе как к произведению искусства возможно только в эпоху просвещенческого разложения единства Церкви и культуры, такого «отщепления их от мистического корня», при котором культура стремится «вобрать в себя» Церковь, в результате чего обе «выветривают свое духовное мистическое питание и содержание»¹⁰. А ведь «Троица» Рублева, по Флоренскому, это доказательство бытия Бога: если есть «Троица» Рублева, значит, есть Бог.

* * *

Вопрос о соотношении научного и религиозного мировоззрений далеко не отвлеченный. Он властно вторгается в нашу жизнь, все в новых и новых своих ипостасях. Так, обучение детей православию в школах с одновременным преподаванием современной науки вполне может вызвать последствия, которые мы и не предвидим¹¹.

Но как бы ни относиться к поставленному выше вопросу о творческом пути отца Павла Флоренского, сама проблема взаимоотношений науки и религии остается, она реально существует и значима для переживаемого нами времени. Мы можем спросить, есть ли в работах о. Павла идеи и мысли, которые могли бы помочь нам продвинуться даже не в решении, а хотя бы в понимании этой проблемы. Приведем лишь несколько примеров, дополнить которые не составило бы большого труда:

1. 
   Представление об акте познания как о бесконечной лестнице, проходимой сразу, мгновенно в едином целостном акте.
   

В ранней и мало известной работе Флоренского «Пределы гносеологии» (1908) в качестве иллюстрации дан поразительный рисунок, показывающий акт познания как процесс прохождения бесконечной иерархии кругов или сфер¹².

Здесь важна роль бесконечности, с изучения которой в теории множеств Г. Кантора Флоренский начал свой путь в математике, и роль вечности, в которой все временные моменты сливаются воедино. Термин «вечность», входивший в философию в Античности и Средние века, в эпоху Нового времени был изгнан из нее. Он существует в современной секуляризованной культуре лишь в качестве языковой метафоры, но сохранился во всей полноте в христианском мировоззрении и жизни Церкви. «И сотвори ему вечную память», поется в православном заупокойном богослужении. Идея вечности неоднократно проявляется в церковной службе, в том числе и в многочисленных повторах, на постороннего производящих впечатление монотонности.

Об этом о. Павел писал Розанову: «Есть многое в церкви, что кажется слабым, но что в своем роде сильнее сильного. Так, например, унисонное или октавное пение. Это удивительно, как пробуждает касание Вечности. Вечность воспринимается в некоторой бедности земными сокровищами»¹³.

2. 
   ^{Православное представление о времени, как оно проявляет себя в богос}лужении, в котором здесь и сейчас участвует каждый верующий, вполне доступно для изучения и может привести к новому взгляду на природу времени.
   

Именно современное научное представление о времени является одним из основных источников тех противоречий, которые мы привели выше. Достаточно самого поверхностного взгляда на структуру времени в науке и христианстве, чтобы увидеть их кардинальное различие. В отличие от современного естествознания циклы, круги времени пронизывают все богослужение и играют в нем фундаментальную роль. Вся совокупность церковных служб организуется системой богослужебных кругов — дневного, седмичного, годового и многих других. Роль циклов и их онтологическое значение в естествознании до сих пор не разработаны, да, по существу, и не осознаны.

Читайте письма Флоренского Розанову о ритме в жизни церкви и его же «Философию культа»(1918—1919, 1921 — 1922)¹⁴. Самое глубокое его творение, увы, почти полностью проигнорированное нашим интеллектуальным сообществом. В 1913 г. он писал Розанову: «Идея церковности — в ритме. Каждое духание <так!> и каждое биение сердца должно быть подчинено ритму Иисусовой молитвы. Ритмически бьются мысли, чувства, даже телесные ощущения». Приводя далее слова Иисусовой молитвы, он продолжает: «…вдумайтесь, какое богатство здесь идей, настроений, побуждений. Но это — ритм наименьшего круга. За ним идут другие циклы переживаний, — все увеличивая свой период, все усложняя свое содержание, точнее, расчленяя основное содержание, основной ритм Иисусовой молитвы. Ритмы поклонов и крестных знамений, ритмы “слава» и “и ныне», прослаиваемых расчленениями и усложнениями тех же “слава и ныне», хождения кругом престола, входы и исходы, ритм каждений, ритм колыхающихся риз, и все это богатство ритмов расчленяется, и еще расчленяется и паки расчленяется. А там находят все новые и новые волны, все больших и больших длин, и бьют в душу и в тело¹⁵».

3. 
   Наконец, у о. Павла имеются многочисленные идеи о пространстве. Этому посвящены такие известные его тексты, как «Обратная перспектива»(1919) и «Мнимости в геометрии» (1902, 1921, опубл. 1922). Но почти совсем не известны идеи Флоренского о генеалогическом пространстве.
   

Во второй части «Водоразделов мысли» о. Павел уделяет много места обсуждению генеалогических схем как зримому выражению рода человека, его корня¹⁶. Возникающая здесь структура представляет собой дерево. В математическом смысле это — граф, состоящий из вершин, некоторые из которых соединены отрезками (ребрами), представляющими собой — с генеалогической точки зрения — отношения ближайшего родства (родители — дети). В таком графе не должно быть замкнутых петель (запрет на инцест). Каждый представитель рода имеет свой locus в этом дереве, так же как он имеет и свое место в окружающем нас физическом пространстве. В каждом из этих пространств имеется своя метрика: евклидово расстояние между двумя точками в физическом декартовом пространстве и количество промежуточных вершин, лежащих на наименьшем пути, соединяющем две вершины генеалогического пространства. Это разные пространства, но одинаково нужные для жизни человека. Два человека могут быть близки в физическом пространстве и весьма далеки в генеалогическом и, наоборот, быть близкими родственниками, но жить весьма далеко друг от друга¹⁷.

Другой вопрос о природе пространства, о котором о. Павел много размышлял, это вопрос о соотношении пространства умопостигаемого, ноуменального, невидимого и пространства чувственного, феноменального, видимого. «По первым словам летописи бытия, Бог “сотворил небо и землю” (Быт. 1, 1), и это деление всего сотворенного надвое всегда признавалось основным. Так и в исповедании веры мы именуем Бога “Творцом видимых и невидимых”, Творцом как видимого, так, равно, и невидимого». Этими словами о. Павел начинает свой «Иконостас» (1921 — 1922).

Так же как и представление о вечности, представление об умопостигаемом пространстве, восходящее в своем философском изводе к миру идей Платона, было изгнано Новым временем из философии и науки. Не касаясь богатой философской истории (о. Павел посвятил ей многие страницы своих работ), остановимся на наименее изученной — антропологической — стороне вопроса. Человек как связь двух миров и конкретно само тело человека как точка отсчета в познании мира занимают в антроподицее Флоренского важное место¹⁸.

В «Философии культа» о. Павел пишет: «Человек сотворен как ноуменальный Крест. <…> Это основная схема всего мироздания в целом — повторяется и в частностях»¹⁹. В человеке это проявляется, по словам о. Павла, прежде всего во время глубокой молитвы, когда сама фигура человека, «воздеяние рук горе и крестообразное простертие ниц» приобретает вид креста. В православии Крест и Древо Христово неотделимы друг от друга. Связь Креста с пространством Космоса подчеркивалась в трудах отцов Церкви и в богослужебных текстах²⁰. Отсюда можно сделать вывод, что древесная структура, о которой мы говорили выше в связи с вопросами генеалогии, имеет гораздо более широкое значение для понимания пространства. Крест и с Ним Древо, существуя ноуменально, пронизывают здешнее пространство, связывая оба мира, видимый и невидимый, в единое целое. И человек осуществляет эту связь постольку и поскольку он есть образ Креста.

Возвращаясь к чисто философской стороне антропологии Флоренского²¹, следует сказать, что его весьма интересовали старинные представления о параллелизме тела человека и космоса. Флоренский дал их сводку в разделе «Макрокосм и микрокосм» (1917) большого труда «У водоразделов мысли».

Сюда же относится и обсуждение схемы гомотипии тела человека в «Столпе и Утверждении Истины»²². Эти мысли, лежащие совсем в стороне от основной линии развития современной антропологии, вполне могли бы найти применение в решении загадок морфологии человека, которые, похоже, мало поддаются современным научным методам²³.

4. 
   Идеи о. Павла о языке, связанные с его вниманием к наследию имяславия.
   

В работе «Строение слова» (1919) он пишет, что слово имеет внешнюю форму («тот неизменный, общеобязательный, твердый состав, которым держится все слово; его можно уподобить телу организма»²⁴) и внутреннюю, которую «естественно сравнить с душою этого тела, бессильно замкнутой в самое себя, покуда у нее нет органа проявления, и разливающую вдаль свет сознания, как только такой орган ей дарован»²⁵. К внешней форме слова относятся его фонема («костяк слова») и морфема («ткани тела»). Семема, смысловая оболочка представляет внутреннюю форму.

Далее о. Павел представляет эту схему таким наглядным образом: «Слово может быть представлено как последовательно обхватывающие один другой круги, причем ради наглядности графической схемы слова полезно фонему его представлять

себе как основное ядро, или косточку, обвернутую в морфему,

*

на которой, в свою очередь, держится семема»²⁶ .

Это подсказывает мне, что слово имеет иерархическое устройство, очень похожее на устройство атома в физике: в основе лежит твердое ядро, а вокруг — электронные оболочки. Если атом не возбужден, то он замкнут в себе и ничего не излучает. Спектр же его возможных состояний дискретен, имеются наиболее вероятные основные «значения», и даже эти основные состояния немного размыты (свойство спектральных линий). Последнее отвечает оттенкам в индивидуальном употреблении значений слова. Более высокие уровни размазываются, сливаются друг с другом, образуют ту колышащуюся бесконечную семему, о которой писал о. Павел. Хотелось бы думать, что приведенное здесь сравнение со структурой атома, развивающее идеи Флоренского, было бы ему близко.

* * *

Я должен с горечью сказать, что огромная работа по изданию трудов Флоренского в 90-е гг. прошлого века и позже не вызвала в нашем обществе не только адекватного отклика, но и значительного интереса²⁷. И это при том, что работы Флоренского, его конкретная метафизика, это, я подчеркиваю, не отвлеченная философия, они жизненно необходимы сейчас.

Какое-то время в обществе шли дискуссии о русской идее, о своеобразии пути нашей страны по сравнению с развитием других стран. Я думаю, что затронутые здесь вопросы о взаимоотношениях науки и религии, о разрешении противоречий между ними, это то, где русская культура и православная вера могут внести свой оригинальный вклад. Именно Россия с ее уникальным сочетанием живой православной веры и огромного интеллектуального ресурса может быть тем местом, где новый взгляд на смысл этих вопросов может привести к принципиально новым выводам и в самой науке.

1^ Письмо матери от 3 марта 1904 г.

А. Климов Православный социализм и западный капитализм. Национальные интересы 2009 №2.

Одной из мучительных неопределённостей нашего времени, тянущейся вот уже второе десятилетие, является идеологическая бесформенность и аморфность общественного сознания, неспособность до конца осознать происходящее со страной и назвать вещи своими именами. Отказавшись от ценностей социализма и фактически встав на рыночно-капиталистические рельсы, общество никак не решается принять данную реальность на официальном идеологическом уровне, стыдливо прячась за туманными понятиями «гражданского общества», «цивилизованного рынка», «социального государства» и «конкурентноспособной экономики». Эта стыдливость осталась до конца не преодолённым идеологическим комплексом начала 90-х годов ХХ века, когда капиталистические принципы хозяйствования в самых диких своих формах внедрялись в реальную жизнь общества в обход прямого общественного осознания под видом идеологически расплывчатого «курса реформ». Дефакто мы давно уже в капитализме, но официально в идеологически внятной форме нам не могут ясно об этом объявить.

Отход от социализма к капитализму – не просто смена экономической системы как якобы менее эффективной на более эффективную. За этим переходом стоит кардинальный переворот мировоззренческой парадигмы – смены духовно-нравственных ориентиров. Сущностное, цивилизационное различие между капитализмом и социализмом лежит не в сфере производства или перераспределения прибыли – но в области морали и этики. Поверхностное общественное сознание, легко подверженное обработке СМИ, чувствуя лишь некоторый экзистенциальный дискомфорт, не склонно глубоко анализировать морально-нравственное значение свершившегося переворота, пассивно принимая новые, невесть кем установленные правила игры как простую историческую данность.

Труднее понять молчаливое принятие данной мировоззренческой деградации со стороны христианского сознания. По всей видимости, происходит это от нечёткости понимания сути вопроса.

Антихристианская сущность капитализма многократно обличалась христианской (славянофильской) мыслью ещё в Х1Х веке. Единственной этической альтернативой капитализму оказывается социализм – именно на этической критике капитализма он формировался в истории. В своей работе «Христианство и социализм» С. Булгаков пишет: «Капитализм есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчинённость хозяйства высшим началам нравственности и религии, он есть служение мамоне… Никогда ещё в истории не проповедовалось и не проводилось в жизни такое безбожное, беспринципное служение золотому тельцу, низкая похоть и корысть, как ныне… Если по духовной природе своей капитализм в значительной мере является идолопоклонством, то по своему общественному значению для социальной жизни он покрыт преступлениями, и история капитала есть печальная, жуткая повесть о человеческой бессердечности и себялюбии. Одним словом, мы должны, не обинуясь, сказать, что социализм прав в своей критике капитализма, и в этом смысле надо прямо и решительно признать правоту социализма».

Не менее решительное обличение антихристианских начал капитализма как бесчеловечности капитала (или мамоны) мы находим у многих православных святых, в частности, у преподобного Симеона Нового Богослова м святого Иоанна Златоуста. Последний пишет: «Сребролюбие возмутило всю вселенную; привело в беспорядок. Оно удаляет нас от блаженнейшего служения Христу: ибо не можете, говорит Христос – Богу работами и Мамоне». (Евангелие от Матфея 6,24). «Ибо мамона требует совершенно противоположного Христу. Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слёзы бедных…» (Бедные сами виноваты в своих бедах). Могла ли и может ли русская душа принять для себя эти принципы в качестве нормы социального отношения?

Негативные процессы зародились спустя четыре столетия после Великого раскола Х1-Х11 веков. Раскол положил начало современному обществу потребления. Его «генеалогическое древо» выглядит следующим образом: Великий раскол породил католицизм. Католицизм породил протестантизм. Протестантизм породил капитализм. Капитализм породил атомизм, высшую форму развития капитала и максимальную степень раздробленности общества. Некогда гармоничные структуры превратились в хаос-массу. Члены принципиально нового типа общества, какого ещё не знало человечество, не имеют никаких целей и задач, кроме увеличения темпов личного потребления и погони за удовольствием. Человек традиционного общества понимал себя как «Я – это мои принципы». Человек светского общества понимает себя уже по-новому: «Я – это мои вещи». При переходе из одного состояния в другое теряется душа. Раньше вещи были приложением к человеку. Теперь человек становится приложением к вещам.

Упадок веры незамедлительно отражается на широких массах. Больше никто ни во что не верит. Честь, совесть, понятие долга и высшие принципы стремительно исчезают. Плотская жизнь стала пониматься как единственное сокровище, радостями которого надо успеть насладиться. Решающее значение обретают деньги. Прорисовываются контуры потребительского общества, общества без Бога, или, как его ещё называют, светского общества.

При таком направлении вектора развития общества князья начинают забывать о высоких принципах и воюют с единственной целью – обрести земные блага. Для победы нужна большая армия и, следовательно, сильная экономика. Сильная экономика возникает, когда подданные стремятся богатеть. Чтобы главным делом подданных стало накопление богатства, надо «сворачивать» религию, которая учит это самое богатство презирать.

Процесс охватывает всю средневековую Европу. Но к чему это приводит? Казалось, мечта идиотов сбылась. Устремившийся к богатству народ создал сильную экономику. Но солдаты теперь воевали исключительно за деньги. На практике выяснилось, что наёмная армия не очень хочет сражаться. Н. Макиавелли, живший в то время, писал, что наёмники отличаются от национальной армии двумя качествами: они быстро отступают и медленно наступают. Толпы наёмников бродили по Европе, продаваясь от одного герцога к другому. Иногда в решающий момент битвы. Кто заплатил больше, тот и победил.

Стало очевидно, что путь без религии – это путь разложения. И вновь возникает проблема. Как сделать, чтобы, с одной стороны, государство было экономически сильным и люди в нём стремились к богатству, но с другой стороны – чтобы при этом они почитали мораль, веру?

Умирать за деньги нельзя. Как говорил Юлий Цезарь, «можно найти много людей, готовых убивать за деньги, но нельзя найти людей, готовых умирать за деньги». К слову сказать, технически мощные США сегодня сталкиваются с аналогичной проблемой. Солдаты не хотят умирать за деньги. Это первая причина, по которой американская армия завязла в военных конфликтах.

Князья Нового времени озадачиваются вопросом, как создать ручную, управляемую религию. Выполнить это возможно не иначе как через раскол католической Церкви. Начинается эпоха создания «карманных» церквей. Первыми в этом процессе выступили немецкие князья. Они поддержали Мартина Лютера, протестовавшего против имевшихся в католической Церкви злоупотреблений (продажи индульгенций – прощения грехов за деньги). Своим протестом Лютер не избавил Церковь от пороков, но расколол её. Конечно, если бы не поддержка немецких князей, увидевших в этом возможность достижения политических целей, никто бы не знал ни Лютера, ни его протестантизма. Но он, как говорится, оказался в нужное время в нужном месте. Его страстные обличительные речи породили протестантизм, эволюционировавший в кальвинизм и далее в капитализм.

Объективности ради следует заметить: Кальвин говорил, что Бог метит своих избранных не только богатством, но и страданием, но вторая часть как-то не нашла признания. Люди услышали только то, что деньги есть признак богоизбранности. Это было революционно новое заявление. Поначалу на него мало кто обращал внимание. Религия к тому времени утратила статус института, задающего направление обществу. Католические и протестантские богословы спорили на обочине жизни, хорошо это или плохо. У Кальвина находились последователи. Не потому, что они разобрались в тонкостях доказательной базы. Утверждавшей за деньгами спасительную для души силу, а потому, что это заявление соответствовало их внутреннему стремлению. Религия Кальвина фактически узаконила добывание денег любыми путями.

Согласно протестантской теории предопределения, человек ещё до своего рождения имеет нечто вроде маршрутного листа, определяющего всю его жизнь. Такой взгляд на судьбу уничтожает смысл добрых дел. Что в них толку, если всё предопределено? Спасение души не зависит от того, что ты делаешь, потому что ты всё равно не можешь сделать то, что не предопределено. Хочется подчеркнуть, что простые люди не руководствовались такими умозаключениями. Они просто верили. Зато для одарённых людей, жаждущих оправдать и освободить свои страсти, эта доктрина дала «лицензию» на совершение греха.

Таким образом, логика, справедливая для земного мира, разрушила догматы мира вышнего. А убивая свободу, волю и выбор, предопределение уничтожило основу христианства — равенство людей по человеческой ценности перед Богом. У протестантов получалось, что есть избранные, которым уготован рай и вечное блаженство. Но это далеко не каждый человек, живущий на земле.

С рациональной точки зрения догмат предопределения не имеет изъянов. Но как мы знаем, все религии отказываются оперировать логикой в метафизических вопросах. Бог знает всё, но человек остаётся свободным.

Выстраивается следующая логика: раз Бог кого- то делает богатым, значит, Он награждает этим богатством человека, то есть избирает его (избранность через страдания не получила в протестантизме развития). Ориентирами становятся материальное благополучие и богатство. Избранность начинает определяться не поступками и делами, а деньгами. Богатый и избранный становятся синонимами.

Уральская урбанизация характеризуется, по крайней мере, тремя особенностями:

• 
  Она развивается на основе горно-складчатого пояса, сформировавшегося в палеозое в результате полного цикла Уилсона (рифтогенез → спрединг → субдукция → коллизия). В мезозое молодые горы были разрушены, их древние корни вскрыты эрозионно-денудационными поверхностями выравнивания, а продукты разрушения накоплены на окраинах Русской платформы и Западно-Сибирскрй плиты. Урбанизация, начавшаяся на Урале около четырех веков назад, сейчас является самым мощным современным процессом, преобразующим палеозойский горно-складчатый пояс.
  

• 
  Уральская урбанизация этнически типоморфна: по времени и по существу она совпадает с русской колонизацией Урала, начавшейся в XV веке.
  

• 
  Поздний индустриальный этап уральской урбанизации характеризуется парадоксальным сочетанием современного могучего энергетического и технологического потенциала и рудиментарной ориентации на извлечение минерального вещества, что предопределяет устойчивый геоморфизм процесса урбанизации Урала.
  

Геологическое строение Урала асимметрично. Главный Уральский Глубинный Разлом служит своеобразной поверхностью асимметрии, разделяя Урал на палеоконтинентальный (западный) и палеоокеанический (восточный) секторы (рис.4).

В целом города Урала, согласно генетической природе литогенной основы, могут быть подразделены на такие группы:

Города Предуралься и Зауралья: они развиваются в пределах платформенных окраин, строение которых определяется двумя структурными этажами. В случае Русской платформы первый структурный этаж — протерозойский, кристаллический (метаморфический и магматический) фундамент, а второй — фанерозойский (Pz+Мz+Kz) чехол горизонтально залегающих осадочных пород. Первый структурный этаж Западно-Сибирской плиты сложен дислоцированными палеозойскими комплексами, а чехол составляют осадочные породы мезозоя и кайнозоя.

Города Палеоконтинентального сектора Горного Урала, преобразуют минеральное вещество древнего фундамента восточной окраины Русской платформы, вовлеченной в уральские деформации.

Города Палеоокенического сектора Горного Урала, преобразуют магматические и осадочные комплексы — наследие Уральского палеозойского океана. По сути дела это и есть, в геологическом смысле, уральские города.

Различие процессов урбанизации этих геоструктурных зон Урала проявляется и в степени в характере взаимоотношений поверхностных и подземных вод.

Города Горного Урала развиваются в условиях открытых гидрогеологических систем. Здесь связи поверхностных и подземных вод просты и эффективны, поэтому преобразование поверхностных вод при урбанизации непосредственно отражается в подземной гидросфере. Города Предуралья и Зауралья развиваются в условиях закрытых гидрогеологических систем и ресурсы подземных вод здесь лучше защищены от техногенного воздействия (рис.5).

Российская колонизация, с коей связана урбанизация, преломлялась в фундаментальной асимметрии геологического строения Урала. Начавшись в Северном Предуралье, урбанизация распространилась сначала в Зауралье, а потом уже охватила Горный Средний и Южный Урал. Древние и старинные горнорудные центры, известные с эпохи меди и железа, определяли географию петровских заводов и городов. Уральская урбанизация, исходно гидроморфная, вследствие могучих импульсов петровской и сталинской индустриализации приобрела геоморфные черты: расположение уральских городов подчиняется симметрии геологического пространства, структуре Уральского горно-складчатого пояса, его минерагенической зональности.

.

Рис.5. Гидрогеологические аспекты урбанизации

A – открытые гидрогеологические системы (Горный Урал)

B – закрытые гидрогеологические системы (западная окраина Западно-Сибирской плиты).

Водоносные горизонты:

B1- современный аллювий;

B2 – погребённый аллювий;

B3 – водоносные горизонты с областью питания в зоне A;

B4 – пресные воды, защищённые от деградации;

B5 – минерализованные и солёные воды.

Последовательность трансформации водных ресурсов вследствие урбанизации:

A A1B1B2 B3B4B5

далее>>>>…..

Содержание

Предисловие 5

Алёшин А. И. Несколько тезисов к теме конференции 7

Белоусов М. А. Феноменологический анализ смысла у Э. Гуссерля и И. А. Ильина 16

Бычкова Н. И. Представление о структуре коммуникации в российской и зарубежной традиции 26

Губин В. Д. Г. В. Ф. Гегель в русской истории и

культуре 40

Кондратьев В. Ю. Разработка идеи диалога философии и психологии в творчестве Л. С. Выготского 50

Кузнецова Н. И. Два проекта советской методологии в контексте мировых интеллектуальных поисков 60-х годов: Г. П. Щедровицкий и М. А. Розов 64

Курилович И. С. Гегелевское бытие к смерти у Александра Кожева 72

Левина Т.А. Трансцендентное как непереводимое:

метафизический реализм Людвига Витгенштейна и Павла Флоренского 91

Новак П. Прием Антихриста 105

Павлов-Пинус К. А. Философия как перевод и

историчность как открытость 115

Савин А. Э. Характер истолкования философии

«раннего» Хайдеггера В.В. Бибихиным 127

Сидорина Т. Ю. Амбивалентное отношение к труду в западноевропейской и отечественной философии

и литературе 140

Ушаков В. В. Философия тела П. А. Флоренского в

западноевропейском философском контексте 151

Шиян А. А. Трансценденция предмета у Шпета и

Гуссерля 163

Шиян Т. А. О трактовке методологии ММК как

советского варианта постструктурализма 178

3. Примерная тематика контрольных работ

Раздел 1. Работа с кадрами на разных этапах развития общества

1. 
   Система менеджмента организации. Место управления персоналом в системе менеджмента организации.
   

2. 
   Эволюция системы работы с кадрами в организации.
   

3. 
   Исторические этапы становления функции управления персоналом.
   

4. 
   Основные школы и концепции управления персоналом: “научного управления”, “человеческих отношений”, “человеческих ресурсов”.
   

5. 
   Этапы развития управления персоналом в организациях развитых стран.
   

6. 
   Внешние и внутренние факторы, влияющие на работу с персоналом. Технократическая (экономическая) и органическая концепции управления персоналом.
   

Раздел 2. Методология управления персоналом организации

7. 
   Место и классификация персонала в организации.
   

8. 
   Функции управления персоналом.
   

9. 
   Цикл управления Э.Деминга.
   

10. 
    Философия управления персоналом.
    

11. 
    Принципы управления персоналом.
    

12. 
    Кадровая политика как совокупность принципов управления персоналом.
    

13. 
    Методы управления персоналом.
    

14. 
    Цели и задачи управления персоналом.
    

15. 
    Классификация целей организации в соответствии с концепцией «Сбалансированная система показателей».
    

Раздел 3. Функциональные элементы системы управления персоналом

16. 
    Принципиальное содержание подбора персонала.
    

17. 
    Принципиальное содержание управления адаптацией персонала.
    

18. 
    Принципиальное содержание организации обучения персонала.
    

19. 
    Принципиальное содержание вознаграждения персонала.
    

20. 
    Принципиальное содержание оценки результатов работы персонала.
    

21. 
    Принципиальное содержание управления карьерой персонала.
    

22. 
    Принципиальное содержание формированием и развитием кадрового резерва.
    

23. 
    Принципиальное содержание обеспечения безопасных условий труда персонала.
    

24. 
    Принципиальное содержание кадрового делопроизводства в организации.
    

25. 
    Взаимосвязь и взаимозависимость элементов системы управление персоналом.
    

Раздел 4. Субъекты управления персоналом

26. 
    Субъекты управления персоналом.
    

27. 
    Варианты распределение обязанностей между линейными руководителями и специалистами по управлению персоналом.
    

28. 
    Функции службы управления персоналом.
    

29. 
    Взаимодействие линейных руководителей и специалистов по управлению персоналом.
    

30. 
    Аутсорсинг в системе управления персоналом.
    

Раздел 5. Организационная структура системы управления персоналом

31. 
    Факторы, определяющие организационную структуру управления персоналом.
    

32. 
    Качественные и количественные показатели, характеризующие организационную структуру управления персоналом.
    

33. 
    Виды организационных структур управления персоналом.
    

34. 
    Проектирование функциональной и иерархической структуры.
    

35. 
    Формирование структурных подразделений системы управления персоналом.
    

36. 
    Методическое и нормативное обеспечение проектирования организационных структур управления персоналом.
    

37. 
    Принципы выделение структурных звеньев службы управления персоналом.
    

38. 
    Сбалансированность обязанностей, прав и ответственности в системе управления персоналом.
    

39. 
    Возможные варианты построения оргструктуры управления персоналом в зависимости от особенностей организации.
    

40. 
    Взаимосвязь звеньев управления персоналом между собой и с другими подразделениями организации.
    

Раздел 6. Условия эффективного функционирования системы управления персоналом

41. 
    Внешние факторы, определяющие содержание и результаты функционирования системы управления персоналом.
    

42. 
    Внутренние факторы, определяющие содержание и результаты функционирования системы управления персоналом.
    

43. 
    Кадровое обеспечение системы управления персоналом.
    

44. 
    Делопроизводственное обеспечение системы управления персоналом.
    

45. 
    Информационное обеспечение системы управления персоналом.
    

46. 
    Техническое обеспечение системы управления персоналом.
    

47. 
    Нормативно-методическое обеспечение системы управления персоналом.
    

48. 
    Правовое обеспечение системы управления персоналом.
    

Раздел 7. Организационное проектирование системы управления персоналом

49. 
    Содержание понятия, стадии и этапы организационного проектирования.
    

50. 
    Содержание стадий разработки и внедрения проекта системы управления организации.
    

51. 
    Характеристика этапов организационного проектирования.
    

52. 
    Технико-экономическое обоснование целесообразности и необходимости совершенствования системы управления.
    

53. 
    Состав задания на оргпроектирование системы управления.
    

54. 
    Содержание организационного общего проекта системы управления.
    

55. 
    Содержание организационного рабочего проекта системы управления.
    

56. 
    Стадии внедрения проекта совершенствования системы управления.