Месяц: Октябрь 2019

Тель-Авивский университет, Израиль

Прежде чем начинать обсуждение обозначенной проблемы, необходимо дать определение фундаментальным типам поведения, которые выделяет концепция поисковой активности [1–3].

Под поисковым поведением понимается активность, направленная на изменение ситуации (или изменения своего отношения к ней) при отсутствии определенного прогноза результатов, но постоянном учете этих результатов на каждом этапе активного поведения. Поисковая активность оптимальна для резистентности организма к вредным факторам, особенно в условиях стресса. Стереотипное поведение – активное поведение, характеризующееся стопроцентным прогнозом ожидаемых результатов. Хаотическое поведение – активное поведение без учета его результатов, т. е. без возможности его коррекции в процессе поведения. Отказ от поиска – пассивное поведение, предрасполагающее к развитию соматических расстройств.

Как известно, по Л.Н. Гумилеву [4], пассионарность – это непреоборимое внутреннее стремление (часто неосознанное) к деятельности по достижению цели (часто иллюзорной, но почти всегда высокой). Это «инстинкт деятельности», но деятельности биологически неоправданной, отклоняющейся от задачи приспособления к среде, не только не направленной на личное выживание, но напротив – сопровождающейся часто даже не риском, а гарантией гибели (когда пассионарии во имя цели идут на костер и крест). Пассионарность включает в себя подвижничество и энтузиазм до уровня страсти и фанатизма, и, по М.И. Коваленко [5], реализуется в слиянии волевого и эмоционального начал и определяется как «акцентуация темперамента». В этой статье мы будем обсуждать только поведенческие и психологические аспекты пассионарности на уровне личности и ее отношений к миру, к себе и другим личностям.

Л.Н. Гумилев и К.П. Иванов [6] считают пассионарность наследственным признаком психики, генетически детерминированным. Она не зависит от содержания деятельности, универсально проявляется во всех ее сферах и начинает довольно рано реализоваться в онтогенезе. Многие выдающиеся личности, оставившие след в истории, относятся к пассионариям, но было бы ошибкой утверждать, что пассионарность – обязательное свойство выдающейся личности, ибо она имплицитно включает холерический или сангвинический темперамент, а истории известны выдающиеся люди – флегматики и меланхолики. Автор концепции и ряд его последователей настаивают на том, что пассионарии – люди «длинной» воли, умеющие владеть собой (что как будто согласуется с их способностью преодолевать большие дистанции на пути к цели). Но качество это кажется не очень соответствующим также свойственной им (и довольно типичной для страстного темперамента) высокой импульсивности. Л.Н. Гумилев подчеркивает, что импульсивность может вести к безрассудству, и замечает в связи с этим, что пассионарии всегда деятельны, но не всегда умны. Вопрос о согласовании «длинной» воли и импульсивности в литературе мало обсуждается. Можно высказать предположение, что пассионарии в ряде случаев сознательно позволяют себе импульсивность (что может быть важным компонентом харизмы, обязательной для лидеров и вождей, среди которых немало страстных и деятельных лиц с воинственной пассионарностью, – в таком случае импульсивность не противоположна ни уму, ни воле), но вопрос этот определенно требует отдельного изучения.

Пассионариям психологически важен не столько результат их деятельности, сколько сам процесс его достижения – борьба, преодоление, терпение, [7], вот почему плодами их деятельности нередко пользуются не они сами, а непассионарии.

М.И. Коваленко выделяет несколько градаций пассионарности по степени ее выраженности [5].

1. 
   Самоотверженность во имя деятельности и цели (вплоть до самоотречения). К этой категории, вероятно, относятся готовые взойти на костер (Ян Гус), люди честолюбивые до иррациональности (Александр Македонский), но большой вопрос, относятся ли к этой категории отнесенные туда авторами Чингисхан или Лойола, весьма трезво предпочитавшие отправлять на костер других и к самопожертвованию не склонные. Думаю, что самоотречение является ключевым в этой группе, ибо по степени страстности люди могут быть похожи, но по готовности к самопожертвованию – сильно отличаться. Страстная жажда деятельности вполне может, по М.И. Коваленко, сочетаться с инстинктом самосохранения.
   

2. 
   Страстное стремление к победе, но не ценой собственной жизни. На этом уровне поведение может быть весьма рискованным, но все же без осознанной готовности жертвовать собой – риск представляется оправданным, но возможны просчеты.
   

3. 
   Люди, отдающие цели все силы и время, романтически-идеалистически по отношению к ней настроенные, готовые ко многим повседневным жертвам, но заведомо без склонности рисковать жизнью. Сюда относятся многие творческие люди науки и искусства.
   

4. 
   Прагматики-авантюристы, идущие на риск, с их точки зрения, оправданный (в этом вполне возможен просчет, вплоть до катастрофы, как и во второй группе), но поведение их определяется не высокой целью и даже не всепоглощающей страстью, а конкретными личными, прагматическими интересами. Авантюризм этих людей часто прикладной, а не самодовлеющий (как способ быстро и без большой затраты усилий достичь результата).
   

5. 
   Стремление к обустройству жизни безо всякого риска и без высоких целей.
   

Лица с высоким уровнем пассионарности предъявляют, как правило, высокие требования к себе и другим (ибо страстное стремление к высокой цели есть высшая ценность для них), несколько презрительно (не всегда осознанно) относятся к непассионарным обывателям, но уважают пассионарность врагов или тех, кто препятствует достижению их цели. Непассионарии считают пассионариев фанатиками и относятся к ним с опаской.

По-видимому, пятый уровень в приведенной выше классификации совпадает с гумилевским понятием гармонариев. Это уравновешенные гармоничные натуры, делающие то, что требуется по обстоятельствам, без тенденции к надрыву и жертвенности, не забывая о собственных интересах и интересах семьи. Они полноценно адаптированы к среде, но у них нет повышенной целенаправленной активности (импульс пассионарности уравновешен инстинктом самосохранения). Это спокойные мирные люди со снисхождением к человеческим (включая собственные) слабостям. Отмечая, что этот тип личности и поведения оптимален для спокойных эпох, Л.Н. Гумилев и его последователи дают, однако, несколько уничижительную характеристику этому типу, обеспечивающему, в сущности, равновесие в обществе: они именуют его посредственностью и обывателем, впрочем обывателем довольно активным.

За пассивным обывателем зарезервирован в этой концепции термин «субпассионарий» – у этих личностей уровень пассионарности ниже среднего, они живут в согласии с собой и с усвоенными с детства привычками, это жизнь для себя по преимуществу, но они характеризуются чертами, которые делают их, по М.И. Коваленко, не нейтральными фигурами для общества, а потенциально негативными: неспособность контролировать первичные потребности, паразитизм, недостаточная забота о потомстве (интересно, что в этом их сходство с увлеченными идеями пассионариями, но в отличие от последних они эгоистичны и безвольны). Это потребители, лица нетворческие, малотрудоспособные, эмоционально и интеллектуально незрелые, с низким уровнем морали и антисоциальными наклонностями. Эта группа неоднородна – есть среди них такие, которые готовы удовлетворять свои первичные потребности любой ценой, есть и такие, которые совершенно неадаптивны и неспособны удовлетворять даже собственные вожделения.

ХРИСТОС С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ АНТРОПОСОФИИ

Из GA 214:

ПОЗНАНИЕ И ПОСВЯЩЕНИЕ

Лондон, 14 апреля 1922

Антропософия в том виде, как она мною представляется, создаётся для нашего времени на тех же основах, что и всякая наука инициации (или посвящения) для любой другой эпохи. Но человечество в процессе развития претерпело многообразные изменения, связанные с состоянием душевной структуры человека. Каждая эпоха выдвигает свою особую, главную сторон}’ души. И в зависимости от неё создаётся так или иначе наука посвящения, стремящаяся к постижению вечного в человеческом существе и вечного в мире. Для нашего времени нужна иная наука посвящения, чем, например, для средних веков, для греческой античности или для ещё более далёких культурных эпох. Такой наукой посвящения, призванной удовлетворить потребности и жажду современной человеческой души, и хочет быть антропософия. В духе нашего времени она исходит из того, что человек с помощью естественнонаучных познаний не может познать ни собственной вечной души, ни вечного бытия вселенной. А также она исходит из того, что человек, обращаясь от внешней науки к самому себе и пытаясь мистически погрузиться в собственную душу, не может на этом пути прийти ни к каким удовлетворительным результатам. Ибо внешняя наука не поднимается до вечности, а погружение в себя приводит человека к мистическому верованию, но не к познанию, в котором нуждается современный человек.

Всё, что я наметил только что в нескольких словах, можно обосновать подробно. Но при этом я предполагаю, что здесь присутствуют лишь те уважаемые слушатели, которые на собственном опыте убедились в том, что внешнее естествознание не дало им никакого удовлетворительного познания ни их собственной вечной сущности, ни вечного бытия вселенной, когда они хотели получить реальные факты, а не одни только мистические иллюзии. Поэтому я предпочту говорить о том, в каком отношении антропософия стоит к естествознанию с одной стороны и к мистике, в которой её часто ищут — с другой. Исходя из душевного склада человека современной цивилизации, антропософия стремится к тому, что я назвал бы точным ясновидением, «точной просветлённостью». Именно потому, что антропософия стремится к этому, она встречает сегодня столько противников. Поэтому она с таким трудом находит понимание, хотя, по сути дела, все душевные силы современности пронизаны потребностью в антропософии. Почему же она не находит понимания? Не понимают её потому, что живущие в современном сознании суждения, восприятия и т.п. не дают людям осознать те требования, которые в наши дни уже живут в душе каждого человека.

Эти неопределённые стремления, эта неосознанная жажда требуют в наши дни более глубокого проникновения, более высокого познания вечного посредством совершенно особых упражнений, совсем особенного развития человеческой души и её познавательных способностей, но при этом эти упражнения, это развитие должны соответствовать тому, что привыкли считать сегодня методом точного познания, точного исследования. Антропософия хотела бы выступить перед современниками, приняв за образец точное естествознание и естественнонаучную добросовестность. А вместе с тем она хотела бы стать познанием и для всякой самой простой, самой наивной человеческой души, чтобы ни для кого не осталось недоступным то вечное и непреходящее, что живёт в каждом человеке. После этого подготовительного вступления я хотел бы сегодня перейти к описанию того пути познания, который избрала антропософия — современная наука посвящения.

Эта наука исходит прежде всего из того, что человек должен уяснить себе соотношение трех основных сил, составляющих его душевную жизнь. Обращая в повседневной жизни внимание на наши душевные состояния, мы обычно говорим о мышлении, чувствах и воле.

Говоря о мышлении и представлениях, мы понимаем, что именно эта способность делает нас ныне бодрствующими. Эта жизнь представлений умолкает во время сна, она умолкает с момента засыпания и до пробуждения. Тогда человеческое сознание находится в смутном состоянии. Мир представляется нам освещенным ясным светом лишь постольку, поскольку этот ясный свет мы в состоянии воспринять нашим обычным сознанием, когда оно пронизано бодрствующими представлениями.

Далее мы говорим о наших чувствах. Хотя внутренне они, быть может, по-человечески суть самое важное для нас, они нам менее ясны, чем представления. Они всплывают из неведомых глубин душевной жизни, освещаясь до некоторой степени нашими представлениями, нашими мыслями, но не пронизаны той же ясностью, как сами представления.

А насколько же неясно — и об этом мы поговорим позднее — и темно всё, что связано с волевыми порывами. Я бы сказал, что они прорываются из неведомых глубин, пронизывают нас и побуждают к поступкам. И лишь в редчайших случаях мы можем точно сказать, что творится в нас, когда мы охвачены каким-либо волевым импульсом.

Эти три основные силы душевной жизни различаются по степени их ясности и по иным признакам. Однако, в душевной жизни человека они образуют единство. Мы можем сказать — жизнь представлений есть один полюс душевной жизни. Но, вместе с тем, мы знаем, что, связывая одно представление с другим, мы прибегаем к воле. Наша воля участвует в жизни наших представлений. Другой полюс — учитывая то, что чувство занимает промежуточное положение между обоими полюсами — эта наша волевая сущность, наши волевые порывы. Но мы не были бы людьми, если бы важнейшие поступки совершались нами неосознанно, если бы наша воля не побуждалась бы представлениями. Таким образом, мы можем сказать: с другой стороны и воля пронизана жизнью представлений. Образование, развитие жизни представлений — с одной стороны, жизнь воли — с другой и является полем деятельности того человека, который хочет в духе антропософии прийти к тому, что я назвал «точной просветлённостью».

Если мы хотим», чтобы перед нами раскрылись врата сверхчувственного мира, в который мы стремимся проникнуть, если мы, как люди, хотим познать нашу вечную сущность и вечное мира, то, с одной стороны, нам следует делать мыслительные упражнения, а с другой — волевые.

Мыслительные упражнения осуществляются благодаря тому, что мы осознаём, как волевое начало внедряется в мышление. Волевые же упражнения заключаются в осознании внедрения мысли в волю. Только в повседневной жизни мы не замечаем этого волевого начала. Чтобы прийти к современному посвящению, мы должны уметь осознавать это тихое, незаметное внедрение воли в жизнь представлений. Мы должны постепенно добиваться этого с помощью упражнений, описанных в моей книге «Как достигнуть познания высших миров». Именно на это я и хочу здесь указать: мы должны отстранить то, что обычно считается важнейшим — наше мыслительное содержание и научится сознательно применять в мышлении волю.

Это делается следующим образом (как я уже сказал, здесь я могу коснуться лишь основного принципа, всё остальное уважаемые слушатели найдут в «Тайноведении», «Как достигнуть познания высших миров» и в других книгах). Человек должен остановится на каком-либо легко обозримом, полностью ясном представлении, подобном, я бы сказал, математическому треугольнику. Это представление ставится в центр мыслительного комплекса. Совершенно неважно, каково содержание такого представления. Важно, что таким образом мы всю свою душевную жизнь сосредотачиваем, концентрируем на этом комплекс представлений в мыслительной медитации. Мы должны освободиться от каких бы то ни было воздействий всего остального мира: так, чтобы для нашего сознания не существовало ничего помимо этого представления, помимо этого комплекса представлений. Чтобы это удалось, требуется сильное душевное напряжение. Но как укрепляется и усиливается отдельный мускул, если мы постоянно заставляем его работать, так при постоянной тренировке укрепляется и душевная сила. Одному человеку для этого нужны месяцы, другому — годы. Когда мы постоянно, со всей энергией сосредотачиваем всю душевную силу на каком-либо мысленном комплексе, на каком-либо представлении, то она через некоторое время укрепляется. Через некоторое время мы можем испытать, поначалу внутренне, потрясающее переживание. Это переживание будет состоять в том. что человек почувствует себя внутренне окрепшим, проникнутым энергией совершенно нового мышления, такого мышлению, которым раньше не обладал. Достигнутое таким образом лучше всего описать в следующих словах.

Когда мы противостоим повседневному миру, получаемые нами чувственные впечатления очень ярки и живы. Мы интенсивно переживаем эти чувственные впечатления, наши переживания красок, звуков, ощущений тепла и холода и прочих чувственных впечатлений отличаются особой насыщенностью. А наши мысли в повседневном сознании, напротив, бледны. Стоит только каждому припомнить, насколько призрачней жизнь его мыслей по сравнению с чувственными представлениями. И вот, наконец, человек приходит к тому, что жизнь его мыслей становится настолько же яркой и живой, как и жизнь его чувственных впечатлений. Это составляет важный этап на пути человеческого познания, ибо тут жизнь мысли протекает не в одной плоскости, как в повседневном сознании, но выступает во всей образности, со всей внутренней насыщенностью, подобно внешним, чувственным впечатлениям. Теперь человек достигает такого мышления, которое, по сравнению с обычным абстрактным мышлением, можно назвать имагинативным: не потому что при этом можно предаваться воображению или игре фантазии, а потому что при этом человек может «видеть» миры, о которых ему известно, что они живут в душе так же мимолетно, как сновидения. Но это не сновидения, а наполненные внутренней реальностью образы.

После того, как человек в течение некоторого времени научился жить в имагинативном мышлении, внутренне отдаваться ему всем своим существом, он находит, что, благодаря имагинативному мышлению, он погружается в до сей поры неведомую ему реальность. Потому что теперь он достигает первой ступени сверхчувственного мира. Благодаря имагинативному мышлению, человек постепенно постигает, что в нём «живёт» второй человек, такой же реальный, как и внешний, физический человек. Внешний, физический человек представляет собой пространственный организм с взаимосвязанными членами, где голова зависит от рук, руки — от головы, правая рука от левой. Организм же второго человека я назвал бы временным, непространственным. И этот организм предстоит нашему душевному взору как величественная панорама. Если мы достаточно продвинуты в имагинативном познании, мы уже не обращаемся нашей памятью к отдельным событиям прошлого, но созерцаем всю нашу протекшую земную жизнь, начиная с первых детских лет. Мы оглядываемся назад, созерцая всё сразу как бы в отдельной, но единой картине, о которой нам известно, что она непространственная.

Если бы мы захотели запечатлеть эту картину, то должны были бы изобразить её как молнию, как нечто, что может быть зафиксировано на одно мгновение. Это и есть то, что я называю силообразуюшим, эфирным телом. Однако, зарисовать его не так просто, мы должны осознать, что рисуем лишь поперечное сечение временного организма. И вот мы видим, как в детстве мы обладали данными нам от рождения сверхчувственными силами, которые работали в нашем мозгу подобно скульптору и которые, исходя из мозга, нашли выход в дыхательный организм и систему кровообращении, всё дальше проникая в пространственный организм, вплоть до полного овладения им. Ребёнок постепенно всё больше и больше овладевает всем своим пространственным организмом с помощью временного организма, который мы научились постигать посредством имагинативного познания. Это эфирное тело заполняет нас по мере развития его сил. В обычном сознании мы не осознаём ни само эфирное, ни его воздействие. ]Мы учимся познавать, что из нас сложился человек с определённым характером, что один человек — я коснусь лишь отдельных подробностей — более или менее проявляет способности и склонности к живописи, а другой — к математике именно потому, что в нас работает нечто сверхчувственное. Так мы учимся распознавать первые признаки сверхчувственного. Путём систематической тренировки мыслительной способности можно с полной чёткостью вы­работать в себе точное ясновидение. И это — первая ступень сверхчувственного познания. Человек при этом подходит к восприятию первого сверхчувственного существа, которое доступно человеку — к своему сверхчувственному телу, которое он носит здесь, в этом земном, физически пространственном теле.

До сих пор я пытался представить, как человек достигает первого сверхчувственного познания посредством имагинации. И это сверхчувственное заключено сначала в физическом. Мы ещё не выходим при этом из нашего физического тела. Но уже в этом земном теле присутствует некая сверхчувственная часть, которую я здесь, хотя бы в основных принципиальных чертах, описал. Мы учимся познавать её посредством имагинативного познания. А теперь пойдём дальше. Мы установили, что можем, в известном смысле,» подойти к высшей человеческой природе, к тому, что находится по ту сторону рождения и смерти — к вечной человеческой природе.

В обычной жизни внедрение воли в мыслительную способность, в силу мышления связано с наступлением имагинативного познания. Делая упражнения в обратном направлении, можно дальше продвинуться в сверхчувственный мир. Из повседневной жизни мы знаем, что для концентрации на каком-либо представлении или предмете нам необходимо выработать соответствующее внимание. Но при этом мы должны также овладеть способностью отключать внимание от того, на чем мы его сначала сконцентрировав. В этом и заключается переход к следующему упражнению.

Если человек, упражняя свою душевную силу путём систематической концентрации, достигает имагинативного познания, то затем, чтобы не задерживаться на данном представлении или на данном комплексе представлений, ему необходимо применить ещё большую душевную силу. Если человек хочет продвинуться на пути познания, он должен уметь применять эту ещё большую силу. Эта большая душевная сила необходима для того, чтобы он, развив в себе высокую жизненность мысли, мог при полном сознании совершенно произвольно выключить эту мысль из сознательной жизни, как бы освободить от неё своё сознание. Затем, продвигаясь всё дальше и дальше, человек приобретает способность удалять из сознания все включенные им в сознание и укрепленные путём концентрации и медитации представления и, наконец, научиться жить в полном бодрствующем состоянии, но с пустым сознанием.

Уясните себе, что значит: жить с пустым сознанием. Мы знаем, что когда в повседневной жизни мы не получаем никаких чувственных впечатлений, когда из глубины нашей души не поднимаются никакие воспоминания, то мы засыпаем, мы переходим в бессознательное состояние. Человек избегает этого путём укрепления жизни представлений и, затем, развития способности произвольно гасить эту укреплённую жизнь представлений. Тогда он не засыпает и продолжает жить в бодрствующем состоянии с пустым сознанием, готовый к восприятию того, что перед ним возникнет.

Сначала в нём не возникает никаких чувственных восприятий. Они погашены укреплённым мышлением. Точно также не всплывают перед этим укреплённым мышлением и воспоминания. Я уже сказал, что при имагинативном мышлении всё прошлое возникает перед нами не как воспоминание, а в виде панорамы. Мы можем обозреть её как-единое целое. Но теперь в наше сознание входит нечто совершенно новое, о чём мы не подозревали. Перед пустым сознанием возникает сверхчувственное окружение человека, в котором он живёт, как живёт среди красок, звуков и т.п. в обычной жизни. Теперь из всего окружающего как бы вспыхивают действительно духовные существа. Теперь мы видим не просто плывущие по небу и воспринимаемые физическим зрением облака, но во всех чувственных впечатлениях мы воспринимаем сверхчувственное. Перед нами не потусторонний мир, но этот, достигнутый путём инициации поистине сверхчувственный мир находится перед нами точно так же, как и наш чувственный мир. Погружаясь сознанием в этот сверхчувственный мир, человек познаёт новое мышление, новые представления. Он учится познавать представления, мышление независимые от обычного мышления, от нервной системы. Мы знаем: раньше мы должны были пользоваться нашей нервной системой, теперь же в нас живут мысли, для которых нам нет надобности пользоваться мозгом. Эти мысли входят в наше сознание только благодаря нашей душевной силе.

Достигнув этого, мы делаем и другие открытия, благодаря которым нам становится ясно, что из старого мышления мы развили мышление новое, с новыми переживаниями. Нам становится ясно, что это новое, независимое от мозга мышление несравнимо со старым, связанным с мозгом мышлением, ибо это новое мышление не обладает ни воспоминаниями, ни памятью, Как бы странно и парадоксально это не звучало, но никакого воспоминания об этом новом переживании у нас сначала не остаётся. Это иногда удивляет учеников, проходящих школу посвящения. При достижении некоторого ясновидения им кажется, что они могут сохранить в памяти, в воспоминаниях всё достигнутое благодаря этой новой способности, и подобно другим мыслям произвольно восстанавливать это в воспоминании, а когда убеждаются, что не в состоянии этого сделать, огорчаются. Ученик знает: он только что находился среди этого, а теперь не может вызвать об этом воспоминания в пределах собственной физической организации. Именно это и характерно для переживания не простой мысли, но сверхчувственной реальности. При переживании чего-либо чувственного я могу вспомнить мысли, которые связаны с моим чувственным переживанием. Я могу сохранять в памяти мысли о розе. Но если я хочу, чтобы роза вновь возникла передо мной во всём её великолепии, я должен снова обратиться к ней. Если путём напряжения развитых благодаря инициации способностей я снова захочу из моего обычного сознания достигнуть нового видения, чтобы передо мной вновь возникло то духовное переживание, я должен проделать все шаги, которые я проделал до того, как передо мной со всей яркостью чувственного восприятия возникло духовное переживание розы. Говорящий о духовном мире и сообщающий познания о нём не только на словах, но исходя из собственного опыта, знает, что, даже говоря о самых элементарных вещах, он должен каждый раз посредством точного ясновидения воссоздавать в душе нечто новое. Человек, излагающий свои наблюдения в области обычной науки, может извлекать их из памяти. Духовному же исследователю приходится заново проделывать весь путь, который однажды привёл его к данному переживанию. И тогда весь процесс должен быть воспроизведён заново как первоначальное переживание. Таким образом, условия духовного переживания совсем иные, чем для обычного сознания в повседневной жизни.

Для того, чтобы ориентироваться в духовных мирах, чтобы действительно воспринимать в духовно-сверхчувственном мире, мы должны обладать ещё одним особым свойством характера. Нам требуется то, что я назвал бы присутствием духа. Это свойство необходимо и в обычной жизни, чтобы при определённых обстоятельствах принять без колебаний конкретное решение. Чтобы вести наблюдения в сверхчувственном мире, необходимо упражняться в развитии этого свойства. Ибо без этого свойства, без присутствия духа мы не успевали бы схватывать переживаемое, мы осознавали бы духовное переживание с опозданием, когда оно уже прекратилось. Необычайная быстрота, скорость соображения — вот чем мы должны располагать в тем моменты, когда достигаем свободного от мозга мышления.

И вот после того, как мы, достигнув в состоянии полного бодрствования пустого сознания, приходим к восприятию сверхчувственных существ в нашем окружении, в нас возникает сила, которую в дальнейшем мы должны всё больше развивать. Развивая эту силу дальше, человек получает возможность погасить силообразуюшее эфирное тело. Он гасит не только отдельные представления, но и эфирное тело в целом. Тогда наступает в высшем смысле пустое сознание, и перед этим пустым сознанием возникает наша духовно-душевная жизнь, какой была она в духовно-душевном мире, прежде чем наша душа сошла из сверхчувственных миров в земное тело. Мы учимся познавать нашу жизнь до рождения тем родом познания, который я назвал бы инспирацией. Как через вдох в наши легкие извне поступает воздух, так и духовный мир через инспирацию проникает в ставшее пустым сознание. И тогда мы вдыхаем — в духовном смысле -духовные миры, какими мы знали их до нашего воплощения из духовных высот в земное бытие.

Так учимся мы познавать одну сторону нашей сущности, о другой стороне которой — духовном бессмертии — мы будем говорить в третьей части доклада. Бессмертие отрицает смерть. О «нерождённости» не говорят, но мы должны сказать о ней потому, что она и есть другая сторона человеческой души. Ведь если я не рождён как человек, значит я — бессмертен.

Антропософия в качестве современной науки инициации, науки посвящения, идёт иным путём, чем философия, которая, выводя заключения, пытается узнать что-либо дальше на основании уже известного. Антропософия стремится развить душу, поднимая её в познании на более высокую точку зрения. Когда душа достигает более высокого развития, чем в обычной жизни, она достигает, через созерцание, познания собственного вечного существа. В этом заключается одна сторона инспиративного познания, относящегося к нашей собственной человеческой сущности. Другую сторону я хотел бы представить следующим образом.

Благодаря инспиративному познанию мы учимся познавать также и внешний мир. Я могу здесь описать этот процесс лишь вкратце. Когда мы видим перед собой чувственный мир, например солнце, оно представляется нам, согласно обычной науке, в виде обособленного в пространстве тела. Но оно представляет собой лишь часть всего солнечного существа, В отношении человека мы говорим, что его духовно-душевное содержится внутри тела. В отношении же солнца мы вынуждены сказать, что сверхчувственное, духовное существо солнца находится вне солнца и заполняет своей солнечной сущностью всё мировое пространство. Всё, что ни есть вокруг в минералах, в растениях и в животных, что как солнечная сущность содержится в нас самих как людях — всё это мы видим физически сосредоточенным, когда направляем свой чувственный взор на солнце. Теперь же, посредством инспиративного познания, человек учится постигать солнечное в растении, в животном, в человеке. Человек познаёт это солнечное в каждом отдельном человеке — в легких, в сердце, в печени, в мозге и т.п. Но мы познаём не только эту солнечную сущность, но и духовную сущность всех прочих внешних явлений. Как солнце не ограничено только резкими контурами, так обстоит дело и с луной. Внешняя, физическая луна есть лишь её физическое средоточие, тогда как её духовная сущность пронизывает всё пространство. В наши время такие вещи считаются суевериями. А, между тем, эти факты относятся к области точной науки, нужно лишь научится их прозревать. Растения, животные и люди — поскольку они наделены физической организацией — предстают нам частью внешнего физического космоса; но, благодаря инспирации, мы учимся познавать их внутреннее существо. Так же познаём мы и отдельную человеческую руку, легкое, печен и т.д. В них продолжают жить солнечное и лунное существа: солнечное существо живёт во всем прорастающем, во всём растущим и созревающем; лунное — во всём, что представляется нам как деградация, как упадок. Мы не могли бы жить без солнечных и лунных сил. Направляя взор на поступательное солнечное развитие или разрушительное лунное, мы учимся познавать во внешнем мире солнечную и лунную сущности. Но мы учимся постигать во внешнем мире и болезнь. Мы узнаём, как в больном органе преобладает солнечная или лунная сущность. Мы учимся понимать, как человек, под влиянием космических сил, может потерять здоровье. А также мы учимся познанию того, как в растениях, животных и минералах живёт солнечное или лунное существо, как, подобно внешним природным силам, можно найти силы, которые указали бы нам на средства исцеления определённых внутренних заболеваний. Здесь антропософия вступает в область практической жизни, в область медицины. Эта медицина может быть разработана путём наших прозрений в дух космоса, позволяющих нам таким образом из космоса познавать человека в его болезненном и здоровом состояниях. Вот всего лишь несколько слов о том, что уже сегодня существует как антропософская медицина, как антропософская наука врачевания. Не может быть никакой медицины, никакой психологии, никакой терапии (в противном случае это будет лишь результатами всяческих проб и ошибок), если мы не придём к духовному познанию мироздания.

Я показал, что мы приходим к истинному самопознанию путём инспирации, и что это инспиративное познание может быть нам полезным также и в практической жизни. Я показал это в одной области, но то же самое возможно и в других. Поэтому мы можем сказать: наука инициации, наука посвящения, с одной стороны, даёт основу для удовлетворения глубочайших потребностей человеческой души и, вместе с тем, даёт возможность в более глубоком смысле, чем внешняя материалистическая наука, с более глубокими познаниями практически работать в мире. — Таково наше утверждение, касающееся второго рода человеческого познания — инспирации, вводящей человека в дух космоса. Всё, что приводит к дальнейшему познанию человека, связано с его прохождением через врата смерти.

Благодаря только что описанной инспирации мы учимся впервые познавать истинно душевную сущность человека, ту сущность, которая продолжала пребывать в человеке, когда он находился вне тела, то есть до того, как он из духовно-душевных миров спустился в физическое тело. Однако, если мы доходим только до инспиративного познания этого духовно-душевного, наше познание остаётся односторонним. При этом из духовно-душевного познаётся лишь то, что было до рождения. Если же человек хочет познать духовно-душевное, простирающееся за порог смерти, ему следует продолжать развитие сверхчувственного познания посредством новых упражнений. И эти упражнения заключаются в том, что он с иной стороны вводит мысль в волю подобно тому, как прежде в упражнениях на концентрацию он вводил волю в мысль. И как я описал аналогичный процесс при упражнении на концентрацию, так же очень коротко и просто я опишу, как может достигнуть человек постепенного введения мыслительной силы в волю. Будем исходить из простого примера. Каждый может выполнять это ежедневно. Надо спокойно сесть и подумать о пережитом в течение дня, но при этом не воссоздавать в памяти все события, начиная с утра, как они следовали одно за другим, чисто внешне чередуясь во времени, а воспроизвести их в памяти, начав с вечера и постепенно переходя в обратном порядке к более ранним, вплоть до утра, по возможности расчленяя весь день на мельчайшие отрезки. В самом начале можно брать из всего дня какой-нибудь один эпизод, в последствии же вся картина воспоминаний восстанавливается сама собой. Гласное при этом заключается в том, что мы привыкли пассивно подчинять наше мышление внешней последовательности событий, мы всегда думаем о последующем вслед за ранее бывшим. Именно поэтому мы не в состоянии развить сильную волю посредством мышления. Более, сильную волю можно развить, идя мысленно в противоположном направлении, отрывая мысль от естественной последовательности внешнего процесса, путём прослеживания событий дня от конца к началу. Воспринимая события в обратном порядке, мы тренируем нашу волю. Всё дело в том, чтобы мы усилием воли оторвались от внешней последовательности событий. Благодаря этому мы укрепляем нашу волю и развиваем в себе силу, помогающую внедрять мышление в волю, подобно тому, как в концентрации и медитации мы вводим волю з мысль. Более подробно я описал это в моих вышеуказанных книгах.

Но для лучшего понимания я хочу добавить ещё кое-что. Если человек приступает к самовоспитанию на основе зрелого познания, не отдаваясь тому, что подсказывается внешней жизнью и средой, а владея собой, то он от многого отвыкает , а в результате проводимых в течение лет упражнений привыкает к иным вещам. Его воля укрепляется, когда от десятилетия к десятилетию он повторяет: только силой своего мышления, своей воли, содержащейся в жизни моих представлений, я пытаюсь развить в себе свойство, которого во мне нет, и выработать из него некое постоянное качество, для чего потребуется, быть может, много лет.

Есть ещё и некоторые другие упражнения воли, благодаря которым мы в равной мере учимся с иной стороны проникать в сверхчувственный мир. Но как же обстоит дело с этими волевыми импульсами в нашем сознании? Мы можем представить себе это следующим образом.

Когда я поднимаю руку или глаза, во мне возникает волевой импульс. Затем этот импульс погружается в подосновы моего существа. Это уже не поддаётся восприятию нашего обычного дневного сознания, это недоступно также и нашему сознанию во сне. Даже когда мы грезим,отдавшись нашим чувствам, мы и тогда в отношении наших волевых импульсов спим. Мы, стало быть, можем сказать: мыв некотором смысле душевно непрозрачны. — Подобно тому, как какой-либо предмет представляется нам непрозрачным для физического света, так наше тело непрозрачно для нас, когда мы хотим обнаружить нашу волю. Мы не можем проникнуть взглядом в нашу волю. Но нашим глазом — физическим органом восприятия — мы видим потому, что он прозрачен. Если бы у нас была катаракта, мы не видели бы. Я не хочу утверждать, что в отношении нашего физического организма мы нездоровы для нормальной жизни. Антропософия не собирается проповедовать никакой ложной аскезы, но, если бы нам удалось, -конечно не физически, а душевно — сделать наше тело прозрачным, то мы смогли бы действительно наблюдать, как из мыслей струятся в физический организм волевые импульсы. Мы бы достигли прозрения наших волевых импульсов, будь наш физический организм прозрачен.

Так мы видим себя волевыми людьми и одновременно смотрим в духовный мир воли, которому принадлежим, мы смотрим в этот внешний мир, который делаем прозрачным благодаря тренировке нашей воли. И тогда для человека, достигшего ступени познания, на которой физическое тело становится душевно прозрачным, в нём просматривается воля. Сначала у такого человека исчезает восприятие физического тела. И если он, укрепившись указанным способом, стремится видеть всё дальше и дальше, то перед ним возникает образ момента смерти, того момента, когда мы отдаём земле физическое тело и своим духовно-душевным преступаем порог смерти. Эту картину перехода врат смерти мы видим перед собой, когда нам удаётся сделать прозрачным наше физическое тело, чтобы уметь прозревать духовное.

Тогда мы понимаем, что теперь отсутствует в этом физическом теле, и что мы не только смотрим в духовный мир, но и действительно вживаемся и проникаем в него. Это и есть ступень интуитивного познания. И на этой ступени мы постигаем бессмертное. Достигая этой ступени через имагинацию и инспирацию, мы понимаем, что мы как духовные существа принадлежим вселенной, что мы видим духовное вселенной бессмертной духовной душой в нас самих. Для этого наука инициации, хотя она и вполне соотвествует современному сознанию, поднимается (в противоположность тому, как она в древние времена взрастала в глубоко атавистическом, грезящем сознании) до полного высшего сознания, от преходящего — к вечности. Так она и может быть подана и поднята до уровня современной души.

Однако, всё изложенное об антропософии может признать не только человек, который проделывает все упражнения, чтобы убедиться, так сказать, на собственном опыте в существовании сверхчувственного мира и вечного бытия вселенной. Да, для исследования действительно необходимы имагинация, инспирация и интуиция. Но вот духовный исследователь изыскал то, что его интересовало, что он стремился исследовать, облёк свои познания в обычную логику, в обычный язык, и представил их своим современникам, людям нового времени. И теперь результаты его исследований могут быть поняты любым человеком со здравым умом. Как нет необходимости быть художником, чтобы понимать произведения искусства, ибо для этого требуется лишь способность здравого восприятия — так с помощью обычного человеческого разумения можно понять все результаты духовного исследования, если они правильно изложены и восприняты непредвзято. Нам только не надо самим нагромождать ошибку на ошибке и недоразумение на недоразумении, как это всюду часто делается. Тогда путают всё, что было сегодня описано как имагинация, инспирация и интуиция, с жизнью в галлюцинациях, порождаемой патологическими состояниями. Ведь может случится и так, что стремясь к описанной здесь имагинации, человек столкнётся лишь с фантазиями, иллюзиями, наваждениями и галлюцинациями, либо впадёт в медиумическое состояние. Но все эти состояния совершенно противоположны тому, что здесь описывалось как медитация, концентрация и т.д. Галлюцинирующий человек целиком впадает в паталогическое состояние. Но кто через имагинацию, инспирацию и интуицию поднимается к высшему познанию, тот не теряется в галлюцинациях, он, как говорится, крепко стоит на ногах и продолжает дальнейшее развитие с помощью здравого человеческого разумения. Ибо обладающий здравым рассудком человек никогда не теряет способности самоконтроля и критики, поэтому он и не может расплываться и теряться в беспредметной фантастике и бессмысленных галлюцинациях. Всё это противоположно исполненному силы и крепости состоянию, наступающему при имагинации, инспирации и интуиции, так что восприятия человека при этом аналогичны вытекающему из современного сознания убеждению о сверхчувственном мире; его новые воззрения служат как бы продолжением современного сознания. Так, с помощью антропософской науки инициации человек приобретает познания, не расходящиеся с современной жизнью.

Итак, мы должны пройти через современное сознание, ибо нам необходимо полностью приобщиться ко всем достижениям современной науки. Мы нуждаемся в достижении познания сверхчувственного мира для того, чтобы служить современной и, особенно, будущей культуре. Уже сейчас многие желают получить сверхчувственные познания в религиозной области — и они могли бы получить эти познания благодаря антропософии. Антропософия хотела бы на это откликнуться. Завтра я остановлюсь на этой области и расскажу о пути антропософской науки посвящения к постижению мистерии Голгофы, о пути правильного постижения христианства. Сегодня мне хотелось бы лишь кратко описать задачу антропософской науки посвящения.

Когда мы смотрим на стоящего перед нами человека нашими физическими органами, мы получаем представление о его внешнем облике. Но это представление не полное. Только если мы вникаем сердцем и душой в его духовно-душевное, перед нами предстаёт весь человек. И как отдельный человек недоступен нашему физическому восприятию в его цельности, так недоступны нам всё человечество и .мир, если мы воспринимаем их только посредством внешнего познания. Мы нуждаемся в сознании, которое не может быть создано внешним познанием. Для познания духовно-душевной сущности вселенной нужна наука инициации. Это должно стать нашим убеждением. И только убедившись в этом, мы сможем действительно удовлетворить глубочайшие потребности человеческой души. Осуществить же это антропософия сможет лишь дополнив столь далеко продвинувшееся естествознание. Антропософия целиком признаёт эти достижения, но они должны быть дополнены познанием внутреннего духовного и душевного существа космоса и человека. К этому и стремится изложенная здесь антропософия, она действительно желала бы к достижениям внешней науки присоединить духовное внутреннее познание, к чувственному — сверхчувственное. Как для полного представления о человеке нужно иметь в виду его душу, так антропософия хотела бы стать душой, духом, внутренним существом современного познания.