Установка пг щедровицкого Щедровицкий

Щедровицкий. ** столом(?), какой-то там свой порядок рассадки. А потом вторая часть – задают вопросы и отвечают. Все это длится почти целый день. Я попробую уложить свое выступление в более короткий срок, поэтому до вечера мы, наверное, завершим.

Прежде всего я бы хотел сказать несколько слов о самом формате школы, в отличие и одновременно в связи с другими форматами нашей работы.

Я принадлежу к четвертому поколению Московского методологического кружка. Хотя в силу ряда обстоятельств личного характера я начал ходить на семинары еще в 1975 году, мой этап активного ученичества и работы в кружке начался реально в конце 70-х – в начале 80-х годов. Для кружка в целом это был период создания представлений о мыследеятельности и героический этап разработки метода оргдеятельностных игр. Георгий Петрович часто говорил, что мыследеятельностные представления пришли на смену мыслекоммуникативным, развивавшимся, соответственно, в 70-е годы, деятельностным и теоретико-деятельностным, развивавшимся в 60-е, и логическим или теоретико-мыслительным, развивавшимся в 50-е.

Мой личный опыт показывает, что за 7–10 лет обычно не только существенно обновляется персональный состав участников кружка, просто приходят новые люди, но и происходит сдвиг в содержательных фокусировках коллективной интеллектуальной работы. Это значит, что сегодня здесь, в зале, уже сидят потенциальные представители седьмого поколения Московского методологического кружка.

Безусловно, в этой социально-поколенческой картине эволюции ММК необходимо учитывать, что после смерти Георгия Петровича Щедровицкого, который был одним из инициаторов создания Московского логического кружка в начале 50-х годов и бессменным лидером Московского методологического кружка в течение 40 лет, вплоть до своей смерти, методологическое движение распалось на ряд не очень связанных друг с другом групп и коллективов, которые в содержательном плане вели достаточно самостоятельную работу. Поэтому там, на схеме, вы видите, что после этапа 80-х, то есть этапа разработки мыследеятельностных представлений, написано, что единое тело дерева эволюции распадается на несколько разных веток. И я, естественно, буду говорить только о той ветке, которая в той или иной степени связана с моей собственной работой.

Вместе с тем я считаю, что те группы и тот коллектив, который после 94-го года ориентировался как в организационном, так и в содержательном плане на мою работу, является, безусловно, правомочным наследником идей Московского методологического кружка более ранних генераций и в свою очередь могут рассматриваться как пятое и шестое поколения кружка. Пятое поколение пришло в 90-е годы, а шестое, соответственно, в 2000-е. Пятое поколение благодаря специфике моих личных предпочтений и актуальных программ было сориентировано на проблематику программирования, культуртехники и культурной политики, а шестое – на вопросы управления развитием.

Такая смена вектора приложения усилий с чисто исследовательских задач в начале 50-х и 60-е годы, задач анализа мышления и интеллектуальных процессов к задачам построения фундаментальной онтологии, онтологии мыследеятельности (вторая половина 70-х – первая половина 80-х годов), а затем к задачам, казалось бы, чисто прикладным в 90-е и 2000-е, на мой взгляд, отражает более широкий цикл развития знания. И в этом плане меня не смущает происходящий в текущее десятилетие, то есть в десятилетие «десятых» годов, как бы возврат назад, к теме технологизации мышления и программе разработки пакета технологии мышления или технологической платформы мышления, к теме и программе, заявленной самим Георгием Петровичем Щедровицким более 50 лет назад, в 1961 году в его известной статье в газете «Известия».

В этом плане мне кажется продуктивным взглянуть на эти позиции с современной социологии знания. В частности сквозь призму представлений, развитых Рэндаллом Коллинзом в его монументальной работе «Социология философии». Напомню, как рассуждает Коллинз. Уже в предисловии к русскому изданию он подчеркивает: «Использованный мною метод отличается от некоторых других форм социологии знания, поскольку исходит из того, что непосредственное социальное влияние на конструирование идей оказывает сетевая структура отношений между интеллектуалами. Обстоятельства, связанные с общественными классами, экономическими и политическими факторами, находятся скорее на заднем, чем на переднем плане социальной причинности, а их влияние опосредовано действием социальных сетей».

Я смело могу цитировать эту работу, поскольку и в теоретических работах самого Георгия Петровича Щедровицкого, посвященных проблематике малых групп, и в его рассуждениях о социологии науки, и в конечном счете в его анализе истории и перипетий развития самого кружка присутствовал целый ряд тезисов, в артикулированной форме сформулированных Коллинзом в его работах. Кстати, в эмпирических работах Гриффита и Муллинса, посвященных формированию малых групп, осуществляющих научную работу в области молекулярной биологии и социологии, опубликованных в период 72-го – 75-го годов, то есть практически одновременно с работами Георгия Петровича Щедровицкого, присутствует в явной форме та же базовая гипотеза.

Коллинз ссылается на Лейбница, подчеркивая, что если представить себе человеческий мозг увеличенным до гигантских размеров, а человека бродящим среди всей этой мельницы, как пишет Лейбниц в «Монадологии» (том 1, страница 415), то приходится признать, что он не увидит там ничего, что напоминало бы идеи, мысли или восприятия. Анализ идей, представлений, понятий, интеллектуальных программ, манифестов, теорий и систем требует перехода к другой онтологии. Пользуясь моей концепцией трех фундаментальных онтологий, ее по аналогии с космологической и теологической можно было бы назвать ноологической. В ее основе для нас, последователей Московского методологического кружка, безусловно, лежат представления о мыследеятельности.

Однако у Коллинза нет онтологии мыследеятельности, поэтому он вынужден в поле не вполне отрефлектированных онтологических предпосылок и языке исторической микросоциологии. Это придает его рассуждениям особый шарм для того читателя, который уже знает о существовании мыследеятельности. Уже во введении Коллинз подчеркивает: «Идеи вовсе не похожи на вещи, покуда мы не представим их в символах, написанных на каком-то материале, например, на бумаге. Прежде всего они являются общением или коммуникацией, что означает в том числе взаимодействие между людьми, обладающими телесностью. Идеи обнаруживаются в процессе общения между одним мыслящим человеком и другим. И мы воспринимаем идеи, только получая их сообщенными нам. То же имеет место и с отдельным человеком: кто-либо воспринимает свои собственные идеи, только покуда он находится в режиме коммуникации. Мыслители не предшествуют коммуникации, но сам коммуникативный процесс создает мыслителей в качестве своих узлов».

И далее: «Идеи существуют только там, где имеется сеть интеллектуалов, сосредоточенных на своих собственных аргументах и накапливающих свой собственный понятийный багаж. Именно внутренняя структура этих интеллектуальных сетей формирует идеи с помощью паттернов вертикальных цепочек сквозь поколения и горизонтальных альянсов и противостояний. В случае идей, имеющих историческое значение можно сказать, что индивиды, выдвигающие такие идеи, помещены в типичные социальные структуры – интеллектуальные группы, сети и структуры соперничества. История философия есть в значительной степени история групп». «Ничего абстрактного, – пишет Коллинз, – я не имею в виду, ничего помимо групп друзей, партнеров по обсуждениям, тесных кружков, часто имеющих характерные черты социальных движений. Такие структуры групп и сетей задают линии развития философии во всех исторических регионах». От себя, чтобы не цитировать все 1280 страниц: от Древней Греции до современности и от Европы и России до Китая и Индии. «Интеллектуальные группы, цепочки «учитель – ученик» и линии соперничества между современниками создают то структурное поле сил, в котором и происходит интеллектуальная деятельность». Именно этот тезис в дальнейшем Коллинз развивает и обосновывает на большом историческом материале.

Для того чтобы оттенить основную мысль своего сегодняшнего доклада, я позволю себе привести еще ряд цитат. В главе «Внутренняя жизнь сообщества интеллектуалов» Коллинз пишет: «Интеллектуальная жизнь, как и все остальное, осуществляется в ряде вложенных друг в друга уровней. В центре человек, обладающий сознанием и заряженный эмоциями. Вокруг него имеется интеллектуальная сеть с ее динамикой, рыночные возможности для идей, которые открываются в конкретные периоды времени. Творчество возникает у индивидов, занимающих оптимальные позиции для достижения преимуществ в условиях этих возможностей. Поскольку ситуация имеет конкурентный характер, обладатели лучших шансов обретают стойкое превосходство по уровню значительности творчества, а другие вынуждены становиться последователями или соперниками, выбирающими противоположный галс по отношению к тому, что уже взят лидерами.

В центре кругов, составляющих интеллектуальную жизнь, находится творческий опыт: Гегель за своим столом ночью 12 октября 1806 года бьется над тем, чтобы закончить «Феноменологию духа», в то время как за его спиной громыхает битва за Йену. Читающий или пишущий интеллектуал одинок, но ментально он не является одиноким. Его идеи нагружены социальной значимостью, поскольку они символизируют членство в существующих и предполагаемых в будущем коалициях интеллектуальной сети. Творческие идеи создаются как новые сочетания, или рефрейминги прежних идей. Творческие интуиции интеллектуала определяются ощущениями того, к каким группам эти идеи апеллируют и каким интеллектуальным антагонистам противостоят. Сетевая структура интеллектуального мира перемещается в творческое сознание индивида. Мышление – это разговор с воображаемыми аудиториями».

И далее: «Парадокс состоит в том, что принадлежность интеллектуального сообщества к великой творческой эпохе означает, что оно должно одновременно делать великие открытия и опровергать их, причем не однажды, а вновь и вновь. Наиболее преуспевающие интеллектуалы, как правило, объединяются в цепочки сквозь поколения. Это подразумевает, что культурный капитал каждого опирается на свершения предшественников, что позволяет мыслителям продвигаться дальше по действительно важным путям. Великой интеллектуальной работой является та, что создает большое пространство, в котором могут работать последователи. Это значит, что именно несовершенства важных доктрин являются источниками их привлекательности.

Люди, ставшие впоследствии выдающимися, часто оказываются связанными между собой в жизни гораздо раньше. Гегель и Шеллинг были одноклассниками в Тюбингене, вместе с будущим поэтом Гельдерлином, то есть были знакомы друг с другом задолго до того, как каждый сделал что-либо значительное в интеллектуальном отношении. Но эта группа уже начинала порождать определенную харизму. Они проводили интенсивные идейные дискуссии, а ведь это – архетипический интеллектуальный ритуал. Эти ритуальные взаимодействия накапливали эмоциональную энергию заблаговременно, еще до выбора того или иного специфического направления творчества». Имеется в виду каждым из них. «Вполне вероятно, что именно эмоциональное качество данной группы, ее энтузиазм привлекли Фихте, как раз добившегося своего первого успеха, ведь ради встречи с ними он пересек в 1795 году всю Германию». Самолетов не было. «По мере того как члены этой группы открывали ниши в пространстве интеллектуального внимания, успех одного помогал втягивать и остальных.

В интеллектуальных карьерах можно найти множество других примеров такой ранней формативной, предрасположенной к росту, групповой структуры. Появляется впечатление о группе, в начале развития которой ингредиентами являются талантливые молодые люди с доступными им культурными ресурсами, накапливающие эмоциональную энергию посредством интенсивных интеллектуальных взаимодействий. Эмоциональная энергия в этот период является свободно дрейфующей, она может течь в различных направлениях, в зависимости от открывающихся впоследствии возможностей. По мере того как эти индивиды выстраивают свой собственный путь в конкретные интеллектуальные сети, их энергия превращается в творчество».

Столь развернутая цитата из Коллинза, несмотря на кажущийся механицизм, именно в свете общих представлений о мыследеятельности приобретает необходимую глубину. Речь фактически идет о мыследеятельностной, а не о чисто социальной детерминации. Ничто в интеллектуальной сфере не рождается на пустом месте. Любая идея, программа или концепция является результатом реальных или виртуальных связей между поколениями мыслителей, в которых часто физическое выпадение людей, пропуск 10–20 лет приводит к появлению обостренной энергии, направленной на восстановление связи времен. Школа мышления передается только в непосредственном взаимодействии в малых группах, от учителя к ученику. Ее невозможно получить только по книгам, хотя книги с необходимой аурой интерпретации могут быть важным элементом в структурах актуальной коммуникации, в том числе спустя много лет после смерти их авторов.

Подлинный творческий потенциал несут на себе интенсивно коммуницирующие и взаимодействующие вокруг интеллектуальных проблематик коллективы и группы. Эти коллективы устроены как поколенческие цепочки, где каждое последующее поколение, опираясь на раннее сделанные концептуальные наработки, перефокусирует их в зависимости от актуальных ожиданий меняющейся аудитории. Поддержание подобных коммуникативных социальных ритуалов является важным условием будущего творчества для неофита, попавшего в ауру подобной группы и коллектива.

С этих позиций можно еще раз взглянуть на опыт проведения различных методологических мероприятий, в том числе и школ. В начале 50-х годов, когда начинали свой творческий путь отцы-основатели Московского логического кружка, обсуждение ключевых философских проблематик фактически находилось под запретом. Доступ к любой философской литературе был ограничен. С работами Канта можно было познакомиться только в спецхране. Актуальная философская и социально-гуманитарная литература не переводилась, начиная с 20-х годов, то есть уже более 30 лет. Большая часть русских философов были высланы уже в начале 20-х годов. Знаменитый «философский пароход». Часть тех, кто остались, погибли в 30-е и 40-е годы, как Шпет и Флоренский. Часть выживших была вынуждена молчать, потому что любые публичные высказывания в лекциях или даже среди небольшой группы своих студентов на кафедрах могли стоить им потери работы и жизни. Георгий Петрович шутил, что преподаватели истории философии в Московском государственном университете в начале 50-х годов львиную долю учебного времени посвящали творчеству досократиков, это казалось относительно безопасным.

Уже в силу этого участники Московского логического кружка, а затем и Московского методологического кружка вынуждены были в подлинном смысле начинать с нуля, переоткрывать всю философию как бы заново. В этом были свои плюсы, но были и свои минусы. Ключевой плюс состоял в том, что над молодежной группой философских неостанковистов(?), как они иногда себя называли, не довлел груз актуальных философских авторитетов. Маркс уже давно был мертв. И хотя политическая цензура все время заставляла любого неофита, как грустно пошутил Карен Свасьян на конференции в Институте философии в сентябре 2012 года, начинать с эксгумации его трупа, широта его наследия и ясная связь с более глубокой традицией немецкой классической философии оставляла достаточный простор и для творческой интерпретации, и для постановки новых тем.

Очевидный минус состоял в том, что поле актуальной коммуникации было неимоверно заужено. Современные европейские и американские мыслители присутствовали в этом поле в основном в карикатурном виде критики современной зарубежной философии. Хотя и это было немалым шагом вперед по сравнению с глухим изоляционизмом более раннего периода. В Россию почти никто не приезжал. Из России могли уехать только те, кто проходил соответствующую проверку на лояльность. Сам Георгий Петрович Щедровицкий впервые смог выехать из России, ну, из Советского Союза только в 1989 году, да и то в Болгарию. Как тогда говорили, курица – не птица, Болгария – не заграница.

Небольшую отдушину составляло общение с так называемыми ревизионистами, то есть с теми интеллектуалами прежде всего европейских стран социалистической ориентации, которые выросли на критике и преодолении марксизма, но в чуть более комфортных социально-политических условиях. Рост интереса в обществе к философской проблематике в конце 50-х – начале 60-х годов развивался синхронно с изменением общей социально-политической атмосферы. Появились новые переводы, стали приезжать интеллектуалы из-за рубежа.

В качестве анекдота стоит упомянуть историю, связанную с попыткой пригласить на родину в середине 60-х годов Питирима Александровича Сорокина, которому в тот момент было уже далеко за 70. Как известно, перед отъездом в 1922 году каждый из пассажиров «философского парохода» подписывал бумагу о том, что он, имярек, ознакомлен с тем, что в случае возвращения на территорию СССР он будет расстрелян. По этому сюжету Владимир Ильич Ленин подписал соответствующее правительственное распоряжение. И вот организаторы визита Сорокина в какой-то момент обнаружили, что если старик пересечет границу Советского Союза, то в соответствии с неотмененным решением 1922 года он будет схвачен и расстрелян. Решение вопроса, говорят, дошло лично до Леонида Ильича Брежнева. Что вы думаете, Брежнев написал, что он не считает возможным отменить решение, принятое самим Лениным.

Итак, интерес к философской проблематике растет. Но новое поколение уже не может устроить записная марксистско-ленинская философия. Тем более что кружок в основном позиционировался на полях господствующей идеологии. Как я однажды подчеркивал, фокусировка на логике и методологии во многом была обусловлена тем, что это тематическое поле оставалось относительно свободным. Этим в отличие от диамата и истмата могли заниматься приличные люди. В кружок приходили не столько профессиональные философы, сколько инженеры, ученые, архитекторы, геологи и даже спортсмены. Для большинства из них методология была фактически единственным окном в историю философской мысли, и тем более в современную социально-гуманитарную мысль в целом. Уровень знания контекста, не только мирового, но и своего собственного, отечественного, при этом оставался минимальным.

Забегая вперед, следует сказать, что и русская философия, в том числе те авторы, которые, казалось, были представлены в стандартных учебных курсах по литературе и истории, такие как Чаадаев, Герцен, Белинский, Добролюбов, Писарев или Лавров, Ткачев и Плеханов, будучи вырваны как из мирового, так и из более широкого отечественного ситуационного, политического и экономического контекста, практически не влияли на формирование в массе философского и социально-гуманитарного кругозора.

Для большей части слушателей ММК, особенно уже в поздний период, в 70-е и особенно в 80-е годы, сам кружок, его внутренние тексты, его дискуссии и обсуждения были фактически единственной школой философии и методологии. Все эти обстоятельства порождали достаточно специфическую ситуацию – смесь просветительского энтузиазма с синдромом первооткрывателя. Это мало затрагивало лидеров кружка, но, к сожалению, в более широком круге последователей приобретало форму некритического преувеличения ряда тривиальных идей, использовавшихся в работе, при игнорировании идей и достижений других философских школ и направлений.

В качестве смягчающего обстоятельства следует отметить, что кружок в целом, особенно его отдельные представители, в том числе и сам Георгий Петрович Щедровицкий, проводили достаточно большую культуртрегерскую работу. На ранних этапах это выражалось в том, что наряду с постоянной подготовкой внутренних текстов в виде регулярно издаваемых машинописных расшифровок дискуссий и обсуждений на семинарах библиотеку кружка пополняли печатные материалы переводов зарубежных работ. Так достоянием членов кружка становились работы представителей Венского кружка, современных логиков, например Тарского, праксиологов, например Котарбинского, представителей системной методологии, работы которых еще не были в тот момент переведены на русский язык. В 60-е годы Георгий Петрович, например, стал инициатором публикации на русском языке первого издания работ Жана Пиаже, в 70-е и 80-е эта работа получила второе дыхание. И наряду с «Мифом машины» Льюиса Мамфорда и многими другими интересными работами был переведен в том числе и трехтомник Освальда Кюльпе «Die Realisierung» 1912 года издания.

В конце 80-х и особенно в начале 90-х ситуация существенно изменилась. Во-первых, в Россию хлынул поток переводной литературы в области философии и социальных наук, прежде всего накопившихся за 70 лет потерянных для российской культуры и русского языка работ. У Умберто Эко есть хорошая мысль: «Язык Европы есть прежде всего язык перевода». История европейской мысли есть во многом история перевода античной мысли на арабский, обратного перевода арабско-античной традиции на европейские языки нового времени и взаимного перевода ряда европейских интеллектуальных традиций. Перевод на русский язык европейских философских и социально-гуманитарных текстов в начале века осуществляли такие звезды как Шпет и Яковенко, Радлов и Лосев(?). Это был не только культуртрегерский акт ознакомления русской читающей публики с новыми авторами, но и способ развития самого русского философского языка. Переводческая активность 90-х и 2000-х лишь в малой степени отвечала этой задаче, не говоря уже о том, что переводы известных работ тридцати-, сорока- и пятидесятилетней давности первоначально на порядок превосходили масштабы перевода современных мыслителей.

Во-вторых, начался процесс переиздания работ русских мыслителей начала XX века. Однако из всего множества школ и направлений, сложившихся в России в результате интеллектуальной революции конца XIX века, в силу различных обстоятельств был выбран узкий спектр работ, относящихся к направлению так называемой религиозной философии. Вырезание из общего поля интеллектуального ландшафта этих авторов, а часто отдельных работ тех или иных мыслителей, связанных с религиозно-философской тематикой, привело к искаженному пониманию и самих указанных работ, и всего контекста русской философской и социально-гуманитарной мысли конца XIX – начала XX века. К сожалению, эта зрительная иллюзия сохраняется до сих пор. Сегодня в России больше знакомы с философскими, социологическими и методологическими текстами наших европейских и американских коллег, чем с работами русских мыслителей, работавших над аналогичной тематикой, кстати, иногда с опережением на 10–20 лет.

Отступая чуть в сторону, хочу подчеркнуть, что, с моей точки зрения, в конце XIX – начале XX века в России сложился уникальный уровень плотности философской и гуманитарной коммуникации. Одновременно работали несколько десятков мыслителей выше среднего уровня и несколько звезд поистине мирового масштаба. Если бы не события, происшедшие в России в конце второго десятилетия XX века, думаю, Россия на следующем шаге могла бы по праву принять эстафетную палочку развития европейской, а значит, на этот период и мировой философской мысли. Надеюсь, что доказательство этой моей мысли мы получим по мере развертывания издательского проекта «Русская философия XX века», который я инициировал несколько лет назад.

Но вернемся к основной линии моего размышления. В 1994 году я поставил перед собой двойственную задачу. С одной стороны, сохранить энергию интеллектуального творчества Московского методологического кружка, не дать ей раствориться в начетничестве, пересказе вновь открытых в России европейских и своих собственных, чисто российских забытых и пропущенных идей. Во-вторых, вспомнить и восстановить контекст исторической проблематизации, характерный для системомыследеятельностной версии методологии. Выделить реальные достижения Московского методологического кружка. Сопоставить те основные линии размышления, которые пронизывали малую историю ММК с работами других мыслителей, групп и школ, которые работали во многом параллельно, но не пересекаясь друг с другом и не находясь в актуальной коммуникации в силу перечисленных ранее причин.

Именно на постановку этих задач, несмотря на многочисленные возражения, я сориентировал работу на чтениях в 2004 и 2006 годах. Этими причинами была также обусловлена та программа проведения методологических школ, которую я предложил в 2009 году. Несмотря на то, что общая тематика школ привязана к решению конкретной рабочей задачи, о чем я скажу подробнее дальше, одну из ключевых целей я вижу в восстановлении контекста работы ММК, в вовлечении в ткань нашей коммуникации необходимого объема компаративных исследований, сопоставлений и соотнесении с идеями и работами других философских школ и направлений. Это касается и общей тематики всей серии, то есть тематики технологии мышления, и отдельных тем, на которые сфокусирована работа каждой из школ. Напомню, что первая школа была посвящена проблемам и проблематизации, вторая – предметным формам организации мыследеятельности, и третья – знанию.

В школе 2013 года мы сосредоточимся на проблематике смысла и смыслообразования. Программа школы стартует с докладов, посвященных реконструкции этой проблематики в мировой философской, социологической и психологической литературе. Затем мы планируем посвятить несколько докладов восстановлению понимания смысла в работах ММК. И в завершение школы попробуем связать эти реконструкции с рабочей задачей серии школ, посвященной тематике технологии и технологизации мышления.

Поделитесь с Вашими друзьями: