, «путь молнии (книга рожденного на заре уходящего года)»

И. С. Скоропанова

ПОЭТИКА РОМАНОВ Г. В. ГРИНЕВИЧА «В ТЕНИ

МОЛЧАНИЯ (КНИГА НОЯ)», «ПУТЬ МОЛНИИ

(КНИГА РОЖДЕННОГО НА ЗАРЕ УХОДЯЩЕГО ГОДА)»

Феномен андеграунда не только активно изучается литературоведческой наукой, но и получил свой литературно-художественный адекват. Общий ряд составляют стихотворения-посвящения Всеволода Некрасова, «Жар-птица» Генриха Сапгира, «Шмон» Виктора Кривулина, «Момемуры» Михаила Берга, «Общая тетрадь, или же Групповой портрет СМОГа» Саши Соколова, «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину» Евгения Попова и другие произведения, дающие выразительные портреты представителей неофициальной культуры и живые картины литературного быта новой русской богемы. Преимущественное внимание уделяется московскому и петербургскому андеграунду как самому яркому и продуктивному. И для многих неожиданным оказалось появление дилогии русскоязычного писателя Беларуси Геннадия Гриневича «В тени молчания (книга Ноя)» (1992 — 2006), «Путь молнии (книга Рожденного На Заре Уходящего года)» (1995 — 2006), посвященной минскому андеграунду, о существовании которого не подозревали. Хронологически романы, составившие дилогию, охватывают 1980-е — начало 1990-х гг. и по-своему дополняют общую картину с учетом местного национального колорита.

Заглавия романов Гриневича представляют собой многослойные метафоры. Первое из них — «В тени молчания (книга Ноя)» не только указывает на немоту главного героя — Севы-Сфинкса, потерявшего способность говорить в результате сильнейшего стресса, но и служит образным обозначением социального статуса представителей андеграунда — отверженных советской эпохи, о которых идет речь в произведении. В несвободном обществе они лишены права голоса, возможности заявить о себе, словно бы не существуют. Подзаголовок отсылает к одной из характерных фигур андеграунда, причем библейское имя (скорее ник) Ной побуждает воспринимать героя как «спасшегося» от потопа тоталитарной пропаганды и дрейфующего самостоятельно, подбирая на свой «ковчег» нуждающихся в опоре аутсайдеров. Не случайно Ной «прописан» у Гриневича в Ботаническом саду (где служит сторожем) — это своеобразный аналог райского сада, оазис природно-естественной красоты в урбанизированном и изуродованном мире. Повествователю Ботанический сад открывается «обителью, местом отдохновения, некой местной гефсиманией» [1, с. 40], целительной и умиротворяющей. А поскольку дежурства Ноя приходятся на ночь, звездное небо выступает как «дверь» в космос, задавая размышлениям героя и его друзей вселенский масштаб. Избранный Ноем образ жизни обосновывается как своеобразное учение для маргиналов — выпавших из существующей системы, что подчеркивает номинация «книга Ноя», явно отсылающая к библейским Книге Моисеевой, Книге Иисуса Навина, Книге Ездры, Книге Товита, Книге Иова и т. д. Возникающая аллюзия оправдана тем, что Ной (которому едва за двадцать) представлен как «легендарная личность в андеграунде Минска» [1, с. 35], «патриарх» минских хиппи, «“черный следопыт”», авантюрист и очень азартный игрок, отвергавший порой общепринятые правила и создававший свои» [1, с. 35]. По ним начинали жить многие, отмечает нарратор, и самого себя позиционирующий в качестве ученика Ноя. Обликом тот походит на священника и шута одновременно: на священника — сплетенными в косицу на китайский манер волосами, пытливым, доброжелательным взглядом, готовностью делиться своими размышлениями о жизни, на шута — «явной охломонистостью, раздолбайством и пофигизмом» [1, с. 41]. Возраст героя напоминает, что создателями новых учений были, как правило, люди молодые, не успевшие закоснеть, — Будда, Конфуций, Зороастр, Христос, Магомет… Конфуцию, когда тот начинал, было 23 года, Будде — 18 лет, ницшевскому Заратустре 27 лет, и к «книге ни для кого и для всех»^{^} также отсылает роман «В тени молчания». С Заратустрой Ноя роднит ореол харизматичности, осуществляемая переоценка ценностей, склонность к притчевости и афористичности, вообще цветистому слову. Но в отличие от аристократического Заратустры герой Гриневича склонен к хиппарскому «кинизму», включая использование ненормативной лексики, — отталкивание от формализированно-регламентированного идет по всем параметрам, и общепринятый язык, воспринимаемый как ретранслятор социальной лжи, отвергается.

В большей степени ориентирован Ной на мудрость Востока. Ему близок даосизм — идея единства человека и природы, отрицающая антропоцентризм, принцип недеяния как условия непричинения вреда ничему живому, само понимание «Дао» как пути просветления. Не чужд он и буддизма. Космогонические же идеи Ной излагает, опираясь на индейскую мифологию: «…Ничто порождает Всё… Ничто важнее, чем Всё, ибо Всё так или иначе возвращается в Ничто, потому что Ничто — это Великий Дух, а Всё — это Вакан-Танка, чье имя переводится Та, В Ком Существует Всё Сотворенное» [1, с. 89]. Но по всему видно, что увлечение Востоком и философской экзотикой пришло к Ною с Запада^{^} (вместе с психоделией^{^}^), и западные интерпретации бытия и концепции, посвященные проблемам духа, для «последнего из могикан» тоже весьма значимы. Об этом свидетельствуют и его высказывания, и три эпиграфа к роману, избранные учеником-рассказчиком, чтобы приблизить к личности Учителя и друга: