Даниил Андреев Стихотворения разных лет

Стихотворения Д. Л. Андреева.

Даниил Андреев

Стихотворения разных лет

————————————————————————

Источник OCR: Собр.соч. в 4-х томах; «Урания», М., 1996 г., том 3.1

Дата редакции — 05.12.2001

Текст взят с http://mirosvet.narod.ru

————————————————————————

СОДЕРЖАНИЕ

А.Коваленскому и моей сестре — А.Ф.Добровой-Коваленской

«За днями дни… Дела, заботы, скука…»

«Мой город, мрачный, как власяница…»

«Лёгким бризом колышимые…»

«Милый друг мой, не жалей о старом…»

«Над талыми кровлями ранней весной…»

«Сколько ты миновал рождений…»

«Ночь горька в уединённом доме…»

«Есть строки Памяти, — не истребить, не сжечь их…»

«Где не мчался ни один наездник…»

«Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы…»

«Вечер над городом снежным…»

Восхождение Москвы

«Я не знаю, какие долины…»

Встреча с Блоком (Отрывок из неоконченной поэмы)

«…И, расторгнув наши руки…»

Александру Коваленскому

«Медленно зреют образы в сердце…»

Из Гёте

«Когда-то раньше, в расцвете сил…»

————————————————————————

Александру Коваленскому

и моей сестре —

Александре Филипповне

Добровой-Коваленской

(Отрывок из юношеской поэмы)

…Но папоротник абажура

Сквозит цветком нездешних стран…

Бывало, ночью сядет Шура

У тихой лампы на диван.

Чуть слышен дождь по ближним крышам.

Да свет каминный на полу

Светлеет, тлеет — тише, тише,

Улыбкой дружеской — во мглу.

Он — рядом с ней. Он тих и важен.

Тетрадь раскрытая в руке…

Вот плавно заструилась пряжа

Стихов, как мягких струй в реке.

Созвездий стройные станицы

Поэтом-магом зажжены,

Уже сверкают сквозь страницы

«Неопалимой Купины».

И разверзает странный гений

Мир за мирами, сон за сном,

Огни немыслимых видений,

Осколки солнц в краю земном.

Но вдаль до поздних поколений

Дойдут ли скудные листы

Сквозь шквалы бурь и всесожжений,

Гонений, казней, немоты?

Иль небывалое творенье

Живой цветок нездешних стран —

Увянет с тем, кому горенья

Суровый жребий свыше дан?

Сквозь щель гардин шумит ненастье,

Но здесь — покой, здесь нет тоски,

Здесь молча светится причастье

Благословляющей руки.

Здесь многокнижными ночами

Монах, склонившись на копьё,

Следит недвижными очами

Крещенье странное моё.

Годину наших дней свинцовых

Он осенил своим крестом,

Он из глубин средневековых

Благословляет бедный дом;

И под тенями капюшона,

На глади древнего щита,

Лишь слово Zeit[1] — печать закона —

Ясна, нетронута, чиста.

Текут часы. Звучат размеры,

Ткут звуковой шатёр, скользя…

И прежней правды, дальней веры

Чуть брезжит синяя стезя.

Но над лазурью — башни, башни,

Другой кумир, иной удел…

— Будь осторожен вдвое! Страшный

Соблазн тобою завладел. —

Так говорит сестра. Но мигом

Уж не рассеется дурман…

Она откладывает книгу

На свой синеющий диван.

Все измышленья в темень канут

От этой ласковой струи…

— Спокойной ночи, мальчик, — глянут

Глаза сестры в глаза мои.

И еле-зримо, — смутно, смутно —

Не знаю где, какой, когда —

Нездешней правды луч минутный

Скользнёт в громаду тьмы и льда.

. . . . . . . . . . . . . .

* * *

За днями дни… Дела, заботы, скука

Да книжной мудрости отбитые куски.

Дни падают, как дробь, их мертвенного стука

Не заглушит напев тоски.

Вся жизнь — как изморозь. Лишь на устах осанна.

Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.

То на таких, как я, презренье Иоанна —

Не холоден и не горяч!

1928

* * * [2]

Мой город, мрачный, как власяница,

Лежал на скудном краю пустыни,

И ни одно дерево, ни одна птица

Не осеняли его твердыни.

И когда на закатах в горящую даль мы

Полуослепший вперяли взор —

За горизонтом качались пальмы

И серебряный блеск озёр.

И тогда бунт пронёсся в толпах.

Правитель пал. Озверев, мы

Ринулись, как стада, с топотом,

По камням пустынь, из тюрьмы.

Я был ребёнком. Влачим матерью,

Видел: меркли миражи пальм

И ровною, как стена, скатертью

Раскалённая легла даль.

Мать, умирая, ломала руки.

Люд дичал от бед и обид.

Вождь уверял, что увидят внуки

Страну блаженных — и был убит.

И возмужал я. В ночном небе

Видит сердце, как звездочёт,

Бунт <…> и <…> жребий,

Пути народов и времени счёт.

И по ночам, когда, обессилев,

Уйдёт люд изнывать в шатры,

Мне в небесах голубой светильник

Горит, ярчайший, сквозь все миры.

Он горит, чтоб на смертной тризне

Вознесли мы сердца горе’,

Мы, обманутые снами жизни,

Заблудившиеся в их игре.

1932

* * * [3]

Лёгким бризом колышимые,

Волны мирного моря

С тихим плеском, чуть слышимые,

Не достигнут нагорья.

Там лугами некошеными

Овладела истома,

Камни, в пропасти брошенные,

Мягче дальнего грома.

А эхо аукающее

Перекатами тает

В глубь неба, баюкающего

Перелётную стаю…

1930-е (?)

* * * [4]

Милый друг мой, не жалей о старом,

Ведь в тысячелетней глубине

Зрело то, что грозовым пожаром

В эти дни проходит по стране.

Вечно то лишь, что нерукотворно.

Смерть — права, ликуя и губя:

Смерть есть долг несовершенной формы,

Не сумевшей выковать себя.

1935

* * * [5]

Над талыми кровлями ранней весной

Призывные ветры нам шлёт юго-запад:

В них — жизнь непохожих народов, и зной,

Густых виноградников приторный запах.

Пьянящие образы их на лету

Лови, и услышишь — в горячем просторе —

Лязг якорной цепи в далёком порту

И ропот и смех лучезарного моря.

И, в море отчалив, споют издали

Солёные, пёстрые, рваные флаги

Про женщин тебе неизвестной земли,

Про гавани, бури и архипелаги.

Мечта зазвенит, как натянутый лук,

В младое скитальчество, в мир многолюдный,

И звонкими брызгами блещущий юг

Ворвётся в твои безысходные будни.

И станет постылым знакомый причал,

Твое ремесло и поденная плата…

О, бросить бы жизнь на кочующий вал,

Поверив лишь морю, как старшему брату!

Но ветру и волнам, их вольной хвале

Ответишь ты страстным и жалобным стоном,

Прикован, недвижен, — как кедр на скале —

Меж синью морей и песком раскалённым.

* * * [6]

Сколько ты миновал рождений,

И смертей, и веков, и рас,

Чтоб понять: мы земные сени

Посещаем не в первый раз.

Эту память поднять, как знамя,

Не всем народам дано:

Есть избранники древней памяти,

Отстоявшейся, как вино.

Им не страшны смертные воды,

Заливающие золотой путь…

Как светло у такого народа

Глубокая дышит грудь!

Будто звёзды с облачной ткани,

Словно жемчуг на смутном дне

Цепь расцветов и увяданий

Ныне брезжит сквозь смерть и мне.

* * * [7]

Ночь горька в уединённом доме.

В этот час — утихшая давно —

Плачет память. И опять в истоме

Пью воспоминанья, как вино.

Там, за городскими пустырями,

За бульваром в улице немой

Спит под газовыми фонарями

Снег любви зеленоватый мой.

Отдыхай под светом безутешным,

Спи, далёкий, невозвратный — спи.

Годы те — священны и безгрешны,

Справедливы, как звено в цепи.

Но зачем же головокруженье

Захватило сердце на краю

В долгий омрак страстного паденья,

В молодость бесславную мою?

Как расширить то, что раньше сузил?

Как собрать разбросанное псам?

Как рассечь окаменевший узел,

Как взрастить, что выкорчевал сам?

И брожу я пленником до света

В тишине моих унылых зал…

Узел жизни — неужели это,

Что я в молодости завязал?

* * *

Есть строки Памяти, — не истребить, не сжечь их,

Где волны времени, журча среди камней,

В заливах сумрачных лелеют сонный жемчуг

Невозвратимых чувств, необратимых дней.

И, в тёмных завитках хранящая годами

Волн юности моей давно утихший гул,

Там раковина есть — как бледный лунный камень,

Чей голос я любил, чьё сердце разомкнул.

Любил — забвенья нет. И в ночь тоски широкой

Склонясь на перламутр устами прежних дней,

Я слушаю, томясь, глухой протяжный рокот, —

Напев моей судьбы, запечатлённый в ней.

* * *

Где не мчался ни один наездник,

На лугах младенческой земли,

Белые и синие созвездья,

Млея и качаясь, расцвели.

И теплом дыша над бороздою,

Ветер рая, пролетая дол,

Два согласных стебля переплёл

И звезду соединил с звездою.

Мириады жизней пройдены,

Млечный Путь меняет облик пенный,

Только судьбы наши сплетены

Навсегда, во всех краях вселенной.

* * *

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,

Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,

Когда от образов, одетых в звук и ритмы,

Как странник в ураган, замедлит путь душа.

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье

Всё ширится, растёт — лица не отвернуть —

И чьё-то чуждое, огромное дыханье

Внедряется и рвёт, как ветром встречным, грудь.

Всё смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони

Несут нас как ладья в стихающем русле

На солнечную гладь ликующих гармоний,

Чьей славы не вместят напевы на земле.

* * *

Вечер над городом снежным

Сказку запел ввечеру…

В сердце беру тебя нежно,

В руки чуть слышно беру.

Всё непонятно знакомо,

Холмик любой узнаю…

В гнездышке старого дома

Баюшки, Листик[8], баю!

Звери уснули в пещере,

Хвостики переплетя, —

Спи в моей ласке и вере,

Ангельское дитя.

Нашей мечтою всегдашней

Горькую явь излечи:

…Там, на сверкающих башнях,

Трубят морям трубачи,

Искрится солнце родное,

Струи качают ладью…

Вспомни о благостном зное,

Баюшки, Листик, баю!

В ткань сновидений счастливых

Правду предчувствий одень:

Пальмы у светлых заливов

Примут нас в мирную тень.

Счастьем ликующим венчан

Будет наш день в том краю…

Спи же, тоскующий птенчик

Синей жар-птицы, баю!

1947

Поделитесь с Вашими друзьями: