|
А. Д. Палкин
ТРАКТОВКА ВЗАИМОСВЯЗИ ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ:
ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС
По мере развития лингвистической науки взгляды на взаимосвязь языка и мышления изменялись от признания их полной тождественности до констатации их полной независимости. В статье прослеживается изменение этих взглядов в работах различных ученых. Особое внимание уделяется тому влиянию, которое в советское время оказала на решение данного вопроса философия марксизма. Подчеркивается ошибочность ряда суждений советских ученых. Рассматривается современная трактовка взаимосвязи языка и мышления.
Ключевые слова: язык, мышление, взаимосвязь, экзистенциализм, марксизм, вербалисты, авербалисты.
A. D. Palkin
INTERPRETATION OF LANGUAGE AND THOUGHT INTERRELATION:
HISTORICAL EXCURSUS
As the science of linguistics developed, the attitude towards language and thought interrelation altered from admitting their identity to stating their total independence. The article traces the change of these views in the works of different scientists. Special attention is given to the influence of Marxist philosophy on solving this issue in the Soviet period. Some judgements of Soviet scientists are shown to be erroneous. Modern interpretation of language and thought interrelation is discussed.
Keywords: language, thought, interrelation, existentialism, Marxism, verbalists, non-verbalists.
Проблема соотношения языка и мышления всегда привлекала к себе внимание ученых. Эту проблему невозможно обойти стороной, когда решается вопрос о значимости идеального и материального в жизни человека и в устройстве мироздания. Если сейчас попытаться дать хотя бы краткий очерк о том, как в гуманитарной науке различными исследователями трактовалась связь языка и мышления, то должна получиться по меньшей мере книга. В данной статье хотелось бы остановиться на основных парадигмах новейшего времени в приложении к проблеме языка и мышления.
Следует отметить, что различные взгляды на взаимосвязь языка и мышления были во многом обусловлены степенью научного развития той эпохи, в которую создавалась та или иная концепция, а также теми общими положениями, которым следовало то или иное научное направление. И это естественно: любая смена научной парадигмы влечет за собой пересмотр образа мира и сопряженных с ним элементов. Многие теории находились в прямой зависимости от того, утверждался ли примат материи над идеей или, наоборот, идеи над материей. Причем, и в стане материалистов, и в стане идеалистов однозначная трактовка отсутствовала. Таким образом, взаимоотношение языка и мышления должно было вписываться в рамки той концепции, которую отстаивало некоторое течение в определенный период времени.
* * *
Рассматривая различные подходы к данной проблеме, в первую очередь необходимо упомянуть имя В. фон Гумбольдта, разработавшего свою знаменитую философию языка. Позднее она получила свое развитие в виде неогумбольдтианства (Л. Вайсгербер) и теории лингвистической относительности Э. Сэпира – Б. Уорфа.
Гумбольдт считал, что языку отводится главенствующая роль в формировании мышления, духа народа. Он прежде всего высказывался в том плане, что «язык есть орган, образующий мысль». Таким образом, противоречие идеального (сознания) и материального (звуков речи) разрешалось за явным преимуществом последнего: мысль, по Гумбольдту, материализуется с помощью языка, что позволяет ей «достичь отчетливости и ясности», а без этого «представление не может стать понятием». Наиболее четко позиция Гумбольдта звучит в утверждении о том, что язык содержит в себе «всю структуру понятий и весь способ представлений определенной части человечества» [Гумбольдт 1984: 82].
Гумбольдт постоянно возвращается к вопросу о том, какое место занимает язык в духовной жизни человека, многократно подчеркивая, что формы и содержание языка не сводимы ни к тому или иному сочетанию впечатлений, ни к устойчивым содержаниям сознания. Каждый отдельно взятый язык впитывает в себя «дух народа» и сам в свою очередь формирует этот дух, представляя собой силу, которая пронизывает всю историю человечества.
Неверно, однако, делать вывод о том, будто Гумбольдт заявлял об однозначной детерминированности мышления языком. Он все-таки признавал за мышлением некоторую самостоятельность, о чем свидетельствуют следующие его строки: «За влиянием языка на человека стоит закономерность языковых форм, за исходящим от человека обратным влиянием на язык – начало свободы» [Там же: 84]. Если же подходить с современных позиций, то Гумбольдт явно преувеличивал влияние языка на человека, но не в такой степени, следует заметить, как Б. Уорф, не признававший за мышлением ровно никакой самостоятельности в гносеологическом смысле.
Рядом с именем Гумбольдта нельзя не упомянуть его активного сторонника в России А. А. Потебню. Высказывание «язык есть орган, образующий мысль», можно считать своего рода девизом русского исследователя.
В его трактовке мысль объективируется при помощи некоторого внешнего предмета, замещающего предмет означаемый. И такая объективация, считает Потебня, заложена в человеке генетически, являясь необходимой ступенью формирования сознания. Отсюда вывод: «…чем первобытнее человек, тем менее возможно беззвучное мышление». Однако даже тогда, когда мы стараемся «уловить себя, остановить бессознательное течение нашей мысли», мы, по его мнению, все-таки «говорим, хотя и беззвучно» [Потебня 1989: 12–13].
Потебня, развивая идеи Гумбольдта, считал, что мысль не существует в готовом виде до слова, но, напротив, слово следует понимать как единство преобразования и создания, в чем и проявляется ограниченность разработанной им теории: мышление рассматривалось слишком упрощенно. Так, «признак, выраженный словом, легко упрочивает свое преобладание над всеми остальными (признаками. — А. П.), потому что воспроизводится при всяком восприятии, даже не заключаясь в этом последнем, тогда как из остальных признаков образа многие могут лишь иногда возвращаться в сознание» [Там же: 131].
Вместе с тем Потебня идет дальше Гумбольдта, допуская возможность «бессловесного мышления». Он отмечает, что в тех случаях, которые требуют «немедленного соображения и действий, например при неожиданном вопросе… человек до ответа в одно почти неделимое мгновение может без слов придумать весьма многое» [Там же: 292–293].
Совершенно иной подход к проблеме языка и мышления предложил создатель современной феноменологии Э. Гуссерль. В начале своего творческого пути он стремился создать философию, которая была бы организована как строгая наука. Поэтому существенно отразились на его мировоззрении именно сциентические установки, что предопределило и все дальнейшее развитие феноменологии. Однако было замечено, что со временем обнаружилась несовместимость между «строгой научностью» и феноменологическими методами. Сказалось это и на интерпретации законов функционирования человеческого языка.
Гуссерль рассматривал в большей степени не язык как таковой, а так называемые «выражения». Роль языка в работе сознания как раз и раскрывается в феноменологии Гуссерля через анализ выражений в некоммуникативном мышлении. Здесь, как он отмечает, значение слова не совпадает с его коммуникативной функцией, а физическая сторона речи – звук теряет свое значение и человек обращается к чистому смыслу. По весьма удачному наблюдению А. Н. Портнова, у Гуссерля «знак в качестве “выражения”, т. е. подлинного речевого знака, направлен всегда на что-то, интенционален. Сам факт означения включает конституирование физической стороны знака. Но не это главное. Существенно в семиотическом акте то, что, порождая знак, сознание, с одной стороны, “придает смысл”…, с другой же – “наполняет смыслом”… субстанцию слова. “Придание смысла” нужно понимать как соотношение знака с выражаемой им предметностью. Тем самым “выражение” становится осмыслением, но, если так можно выразиться, не до конца: ему соответствует “созерцание”, “дающее предмет” (и это особенно важно. — А. П.)» [Портнов 1994: 99].
Как видим, Гуссерль уже не отводит языку главенствующей роли. Он даже утверждает, что при осмыслении предмета «выражению» соответствует «созерцание», иначе говоря, восприятие действительности осуществляется посредством некоторой идеальной сущности, функционирующей наравне с языком. Здесь уже не идет речи о примате языка над мышлением, как у Гумбольдта. Язык и мышление рассматриваются как две отдельные субстанции, причем мышление порождает язык.
С появлением экзистенциализма язык и мышление начинают рассматриваться в значительно более тесной взаимосвязи. И первым следует упомянуть, конечно же, М. Хайдеггера. Ученик Гуссерля Хайдеггер все-таки во многом переиначивает гуссерлевскую феноменологию, поэтому его и относят к одним из ярчайших представителей экзистенциализма, а не феноменологии в собственном смысле этого слова. Об отношении этого философа к языку можно судить по его эссе под названием «Путь к языку».
В связи с означенным эссе хотелось бы привести несколько длинное, но достаточно экспликативное суждение А. Н. Портнова:
«Когда Хайдеггер доказывает, что “путь к языку” заключен в самом языке и мы погружены в язык, в его “самоговорение” (Sage), то он констатирует связь высказанного разнообразными способами с невысказанным. Последнее проявляет себя то как “еще не высказанное” (ein noch-nicht-Gesprochenes), то как нечто, что должно остаться невысказанным в силу недоступности этого содержания для вербализации. Будучи все же высказанным, мыслительное содержание кажется нам отделенным от самого языка и от говорящего. В действительности это не так, полагает философ. В любом случае мы остаемся в языке, погружены в него. Язык как “самоговорение”, как “сказ” есть часть нашего бытия-в-мире» [Там же: 131–132].
Итак, мышление и язык у Хайдеггера слиты воедино. Одно невозможно без другого. Однако он не заявляет об их тождественности. Если некоторые виды содержания недоступны для вербализации, значит остается некоторая нематериальная субстанция, живущая по своим особым законам и способная обходиться без языка. Данная концепция отличается от взглядов Гуссерля, что неудивительно. Если у Гуссерля между языком и мышлением сохраняется некоторая дистанция, то у Хайдеггера эта дистанция полностью отсутствует: язык и мышление в большей своей части как бы налагаются друг на друга. Человек у Хайдеггера «погружен в язык».
Новый виток в освещении вопроса о соотношении языка и мышления был сделан с разработкой принципа диалогизма, ярким представителем которого является другой экзистенциалист К. Ясперс.
Он считал, что в самосознании человека проявляется раздвоенность сознания. Продолжая оставаться предметным, оно тем не менее обращается на самого себя. Слияние предметности и субъективности в самосознании настолько велико, что можно прийти к выводу о существовании нескольких личностей – или по меньшей мере двух психических начал. Поэтому Ясперс рассматривает сознание как первофеномен, невыводимый из каких-либо иных психических форм, а внутреннее деление на субъект и объект, считает он, указывает на взаимопринадлежность самосознания и предметного сознания. Такого рода подход сказался и на рассмотрении речемыслительной деятельности.
А. Н. Портнов так резюмирует положения Ясперса:
«1. Мышление требует чувственных опорных пунктов. Важнейшей из таких чувственных опор выступает язык. В этом смысле языком является, по Ясперсу, все, что “означает”, все, в чем “подразумевается нечто иное”…
2. Мышление есть сообщение. Мы не понимаем до тех пор, пока не выскажем понятие по крайней мере самому себе…»
В свою очередь «мышление без слов» вполне возможно. По Ясперсу, бессловесное мышление допустимо в трех случаях:
«1. Как граница между мыслью и немыслью; все, что совершенно не поддается языковому выражению… мыслью не является. 2. Тогда, когда мысль только зарождается. Всякое понимание, схватывание, усмотрение толкают нас к выражению, хотя сами они могут происходить и без участия языка. 3. Высшие ступени понимания, или… “экстаз откровенности”… не требуют языка» [Там же: 177–178]. Как видим, Ясперс рассматривает язык не как нечто слитное с мышлением. Он допускает возможность невербального мышления, но в то же время – вполне справедливо – отводит языку ведущую роль в мыслительных процессах. Перед нами подход, близкий современным взглядам на рассматриваемую проблему. Ясперс лишь несколько иначе описывает невербальную сторону мышления, если использовать сложившийся к настоящему времени метаязык.
Отношение языка к мышлению не могли обойти стороной представители герменевтики, среди которых выделялись В. Дильтей, Ф. Шлейхермахер, Г.-Г. Гадамер, К.-О. Апель, У. Эко. Их основные усилия были направлены на разработку общих принципов наиболее рационального, полного и точного обозначения. Кроме того, они размышляли над типами знаков и способами их понимания.
Если оценивать герменевтику в самом общем плане, то в первую очередь обращает на себя внимание следующая тенденция: язык и другие средства семиотики онтологизируются, превращаются в своего рода самодовлеющее начало, которое невозможно устранить, которое априорно для мышления. К сожалению, дальше общих положений дело не пошло, и серьезным анализом сознания и его механизмов герменевтики похвастаться не могут. Собственно, у них был другой предмет исследования – текст. Заслуга же герменевтики видится в том, что была показана соотнесенность когнитивного, эмоционального и семиотического аспектов в процессе понимания как формы работы сознания.
Герменевтики рассматривали и диалектику вербализуемого и невербализуемого, но все они подходили к этому вопросу по-разному, хотя как правило все-таки избегали отождествления языка с мышлением.
Например, по Гадамеру, герменевтический метод глубинного постижения смысла сказанного должен показать нам одновременно и неустранимость языкового конституирования опыта, и границы языкового содержания сознания [Там же: 216]. Здесь налицо подтверждение как вербальности, так и невербальности мышления, причем эти свойства, согласно Гадамеру, присутствуют в мышлении одновременно.
До сих пор в данной работе не была затронута концепция, оказавшая огромное влияние практически на все области науки в XIX-XX веках. Речь идет о философии марксизма. На нашу страну она оказала особое влияние, которое сохраняется до сих пор. Дальнейшие рассуждения представляют из себя попытку прояснить влияние идеологии марксизма на решение проблемы «язык и мышление».
* * *
В настоящее время решение вопроса об отношении языка и мышления являет собой полную противоположность концепции гумбольдтианской школы: не подлежит сомнению, что не язык образует мысль, но, напротив, язык приспосабливается к особенностям онтогенетического развития человека. Широкая дискуссия развернулась по поводу неразрывности языка и мышления. Действительно ли мышление исключительно вербально или это не так?
В Советском Союзе марксистская философия давала однозначный ответ на поставленный вопрос: язык и мышление тождественны.
Интересно, что окончательно споры по этому поводу в СССР утихли после опубликования работы под авторством И. В. Сталина, где, в частности, постулировалось: «Какие бы мысли ни возникли в голове человека и когда бы они ни возникли, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, на базе языковых терминов и фраз» [Сталин 1952: 39]. И там же далее: «Только идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном с “природной материей” языка, о мышлении без языка». Такому авторитету противоречить было невозможно. Все научные работы того времени начинались примерно в таком ключе: «В своем гениальном произведении “Марксизм и вопросы языкознания” И. В. Сталин указывает, что…» [Померанцева 1953: 1]. Причем, даже после развенчания культа Сталина позиции по интересующему нас вопросу не были пересмотрены – по очень простой причине: тождественность языка и мышления очень удачно укладывалась в марксистско-ленинскую концепцию диалектического материализма. Робкие попытки оспорить «непреложную истину» либо пресекались, либо игнорировались.
Поэтому вплоть до 90-х годов XX века из одного учебника в другой кочевали следующего рода утверждения: «Не только язык не существует вне мышления, но и мысли, идеи не существуют оторванно от языка» [Марксистско-ленинская… 1968: 284]; «Мышление опирается на чувственный материал речи, прежде всего внутренней, на проникнутые символикой наглядные образы» [Спиркин 1988: 258]. Особенно интересна следующая фраза в той же книге А. Г. Спиркина: «Выражая свои мысли и чувства, человек отчетливее уясняет их сам. Он понимает себя, только испытав на других понятность своих слов» [Там же: 152]. Получается, что при выполнении любой деятельности, требующей использования только машинальных навыков (чистка зубов, вождение машины и т. п.), человек либо все свои действия проговаривает (что весьма проблематично), либо вообще смутно представляет себе то, что он в данный момент делает (а это явно не соответствует действительности).
Таким образом, методологическая база, утверждаемая марксистско-ленинской философией, долгое время оставалась довлеющей в развитии лингвистической мысли в нашей стране, что напрямую отразилось на трактовке языка и мышления как взаимозависимых и нерасчленимых компонентов человеческой психики. Разумеется, соответствующие идеи развивались и советскими лингвистами: «Мышление… нуждается в постоянной опоре на слово и предложение. …Без слова понятие не сформировано, не осуществлено, не действительно» [Березин, Головин 1979: 75]. При этом игнорировалось, что возникновению слова предшествует классифицирующая работа мышления. Вот другая цитата: «Нам иногда кажется, что мысли могут возникать у человека “сами по себе”, вне связи с “материей”, например, тогда, когда мы думаем про себя. В действительности же осуществившаяся мысль или составная ее часть опирается на “материю” – обычно на язык, на слова или их сочетания. …Мышление человека осуществляется в связи с языком и на его основе» [Головин 1983: 13]. Здесь представлено суждение об идеальном мышлении, которое не может существовать без своей материальной оболочки, каковой является язык. Язык, будучи знаковой системой, – явление, бесспорно, материальное. Он обладает планом выражения (воспринимаемым зрительно и аудиально) и планом содержания (значением, непосредственно связанным с мыслительной деятельностью). Между тем, как считает современная психолингвистика, мышление опирается не только на языковую символику, но, скорее, на предметно-практическую деятельность в условиях социума, и деятельность эта часто – хотя и не всегда – опосредуется языком. Возьмем простой пример. Человек любуется живописным пейзажем в ясный солнечный день, он видит самые разнообразные детали раскрывающегося перед ним ландшафта. В такой ситуации каким бы талантливым литератором ни был этот человек, он не сможет при помощи языка передать все то, что воспринимают его органы чувств. Более того, многие субъективные представления и понятия просто невыразимы словесно.
Между тем вербалистами (исследователями, рассматривающими мышление как исключительно вербальный феномен) игнорировался еще и тот факт, что в психологии давно были выделены и описаны другие виды мышления, отличные от вербального, как-то: практическое мышление, наглядное мышление, образное мышление, поисковое мышление и др. Причина подобной «невнимательности» понятна. Единство языка и мышления признавалось марксистско-ленинской философией бесспорным, так как именно такая трактовка целиком и полностью укладывалась в материалистическую концепцию, выстроенную советскими теоретиками. А для обоснования правильности вербалистской позиции было необходимо получить ее подтверждение в работах классиков диалектического материализма. Рассмотрим, какие же именно высказывания К. Маркса приводились для подтверждения вывода о мышлении как о сугубо вербальной сущности.
Пожалуй, самая известная цитата на этот счет содержится в «Немецкой идеологии» Маркса: «Язык есть непосредственная действительность мысли». Обычно данная фраза понималась как очевидное утверждение о неразрывности языка и мышления (а оспаривать идеи Маркса было долгое время просто бессмысленным). Редкие попытки интерпретировать приведенное высказывание иначе не получали признания. Любопытно, что уже в конце 1980-х годов стали открыто говорить о том, что данную фразу следует понимать совершенно иначе – нужно только обратиться к тому контексту, в котором она употребляется:
«Для философов одна из наиболее трудных задач – спуститься из мира мысли в действительный мир. Язык есть непосредственная действительность мысли. Так же, как философы обособили мышление в самостоятельную силу, так должны были они обособить и язык в некое самостоятельное, особое царство. В этом тайна философского языка, в котором мысли, в форме слов, обладают своим собственным содержанием. Задача спуститься из мира мыслей в действительный мир превращается в задачу спуститься с высот языка к жизни. Язык, лишь только он обособляется в самостоятельную силу, тотчас же, конечно, становится фразой. Философам достаточно было свести свой язык к обыкновенному языку, от которого он абстрагирован, чтобы узнать в нем извращенный язык действительного мира и понять, что ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они – только п р о я в л е н и я действительной жизни» [Маркс, Энгельс 1955: 448–449].
Как указывает М. М. Коровкин, язык здесь следует понимать не как феномен, но как средство творчества, как стиль изложения. «Упрек Маркса адресован философам, которые не замечают реального положения вещей в объективном мире и сводят все умонастроения по поводу этого мира к комбинациям обособленных мыслительных компонентов. Маркс советует философам не высказываться относительно замкнутого пространства их собственных мыслей, а обратить внимание во внешний мир, правильно отразить его в сознании как перводанность, что и позволит в дальнейшем адекватно описать этот мир. Итак, отражение мира в мыслях, и только после этого выражение в языковых формах. Язык не будет служить непосредственной действительностью мысли, если в самой мысли нет непосредственной действительности» [Коровкин 1993: 15–16].
Слова же Маркса о том, что «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе единого царства», можно трактовать не как заявление о непосредственной связи мышления и языка, а совсем иначе: язык и мышление не образуют отдельного царства отнюдь не по отношению друг к другу, а по отношению к окружающей действительности. Короче говоря, в приведенной цитате из Маркса язык и мышление ни в коей мере не рассматриваются как нечто единое [Там же: 16].
Другое известное высказывание Маркса звучит следующим образом: «Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [Маркс, Энгельс 1955: 29]. Между тем неверно было бы отождествлять понятие «сознание» и понятие «мышление», а Маркс – справедливости ради следует сказать – их и не отождествлял. В приведенной цитате он совершенно справедливо говорит о том, что язык и сознание обусловливают друг друга, что общественное сознание не может возникнуть без инструмента обмена знаниями, то есть без языка. О мышлении же не сказано ни слова.
Таким образом, в приведенных выше цитатах, которые были одно время по сути дела хрестоматийными, вовсе не утверждается необходимости понимать язык и мышление как единое целое.
Как же Маркс понимает сознание? Сознание для Маркса есть с самого начала «общественный продукт (курсив мой. – А. П.) и остается им, пока вообще существуют люди» [Там же]. То есть, сознание возникло у человека в результате коммуникативного общения. А потребность совершенствовать это общение постепенно выводило человеческое сознание на все более и более высокий уровень, в результате чего человеку удалось занять доминирующее положение среди животного мира на Земле.
И здесь мы подходим к весьма интересной проблеме о мышлении у животных. Разумеется, если оставаться на позициях идеологии марксизма, получившей всеобщее распространение в СССР, то признать мышление у животных невозможно. Поскольку животные не владеют второй сигнальной системой, поскольку они не способны к языковому общению, то и мышления у них быть не может, так как мышление без языка не существует. Но стоит признать возможность хотя бы частичного отрыва языка от мышления, как наличие мыслительной деятельности у животных станет вполне реальным фактом. Примечательно, что сам Ф. Энгельс по сути дела признавал за животными способность мыслить, когда в «Диалектике природы» указывал на общность рассудочной деятельности у человека и животных, что естественным образом предполагает наличие у животных мышления. Конкретно Энгельс писал следующее: «Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: и н д у к ц и я, д е д у к ц и я, следовательно, также а б с т р а г и р о в а н и е…, а н а л и з незнакомых предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), с и н т е з (в случаях хитрых проделок у животных) и, в качестве соединения обоих, э к с п е р и м е н т (в случае новых предприятий и при затруднительных положениях). По типу все эти методы – стало быть, все признаваемые обычной логикой средства научного исследования – совершенно одинаковы у человека и у высших животных. Только по степени (по развитию соответствующего метода) они различны» [Энгельс 1950: 176].
Однако это высказывание основоположника марксизма было принято трактовать примерно в таком ключе, как это делает А. Г. Спиркин:
«Эксперименты и наблюдения показали, что высшие животные способны по-своему думать, то есть решать сравнительно несложные задачи, условия которых не выходят за пределы наглядной ситуации. Так, они могут найти обходные пути к цели, осуществить конструирование какого-либо биологически значимого сооружения, выследить жертву, усовершенствовать палку для доставания пищи, разбить камнем орех и пр. Обезьяны, например, очень любопытны к новизне. Словом, у животных имеется элементарный интеллект. В понятие же сознания вкладывается очень емкий социальный смысл, свойственный только человеку, а у животных если сознание и имеется, то лишь в качестве биологических зачатков или предпосылок» [Спиркин 1988: 146]. А здесь от признания у животных такого «зачаточного» мышления недалеко и до отрицания мыслительной деятельности как таковой. Вот пример из работы П. В. Чеснокова: «Однако “интеллектуальная” деятельность высших обезьян не может рассматриваться как мышление, ибо она состоит лишь в дополнении чувственно-воспринимаемой ситуации более или менее обобщенными наглядными образами связей, которых нет в самой ситуации, но которые легко могут быть выведены из нее, ибо устанавливаются между предметами…» [Чесноков 1966: 15].
Между тем следует учитывать, что животные – по крайней мере высшие – обладают памятью. Это неоспоримый факт. (Иначе домашние собаки лаяли бы без разбору как на чужих людей, так и на хозяев.) Тогда сохраненные в памяти животного образы должны проецироваться на конкретную ситуацию, делая поведение животного осмысленным и адекватным. И. М. Сеченов считал, что «у животных, помимо врожденной машинообразной умелости производить известные действия, часто замечается умение пользоваться обстоятельствами данной минуты, чего нельзя объяснить иначе как сообразительностью животного, его умением мыслить» [Сеченов 1947: 417].
Тем более сложно противоречить Марксу отечественной психологии Л. С. Выготскому, который утверждал следующее: «…зачатки интеллекта, то есть мышление в собственном смысле слова, появляются у животных независимо от развития речи и вовсе не связано с ее успехами. Изобретение обезьян, выражающееся в изготовлении орудий и применении обходных путей при разрешении задач, составляет совершенно несомненную первичную фазу в развитии мышления, но фазу доречевую… Мышление и речь имеют поэтому генетически совершенно различные корни» [Выготский 1934: 76–77].
Таким образом, можно сделать вывод о том, что, несмотря на отсутствие второй сигнальной системы, животные все-таки обладают мышлением, которое действует в рамках первой сигнальной системы. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что язык постоянно стимулирует совершенствование высших психических функций человека. Именно развитие языка обеспечивает человеку качественно более высокий уровень мыслительной активности по сравнению с животными, мышление которых не опосредовано языком.
Возвращаясь к человеческому мышлению, хотелось бы констатировать его вербальную и невербальную природу. В конце 1980-х годов, когда идеология марксизма в ее советской интерпретации стала стремительно терять свою значимость, появилась, в частности, работа Ю. С. Маслова, который разделял мышление на вербальное и невербальное, указывая на особенности их функционирования:
«Так же, как и общение, мышление может быть вербальным и невербальным. Н е в е р б а л ь н о е мышление осуществляется с помощью наглядно-чувственных образов, возникающих в результате восприятия впечатлений действительности и затем сохраняемых памятью и воссоздаваемых воображением… В е р б а л ь н о е мышление оперирует понятиями, закрепленными в словах, суждениями, умозаключениями, анализирует и обобщает, строит гипотезы и теории… Учет всех этих факторов говорит о том, что мышление человека многокомпонентно, что оно есть сложная совокупность различных типов мыслительной деятельности, постоянно сменяющих и дополняющих друг друга и нередко выступающих в синтезе, во взаимопереплетении. Вербальное, речевое мышление является, таким образом, лишь одним из компонентов человеческого мышления, хотя и важнейшим» [Введение в языкознание 1987: 14–15].
Здесь важно подчеркнуть, что речи не идет о полной автономности языка и мышления. Более того, следует признать, что мышление человека в значительной своей части вербально. Именно это свойство мышления человека возвело его на столь высокую ступень развития в животном мире. В то же время некоторые процессы протекают безо всякого участия речи, составляя невербальную часть мышления.
Например, при вождении машины бывают случаи, когда водителю нужно резко затормозить или быстро повернуть руль. Он делает это машинально – без предварительного проговаривания. Иначе машина скорее всего попала бы в аварию. Примеров можно приводить еще много. Существенно другое. На протяжении филогенеза человечества вербальное мышление из вспомогательной функции превратилось в ведущую функцию мышления, способствуя все большему совершенствованию человеческого разума. Без языка полноценное мышление невозможно. И одновременно при отсутствии мышления невозможна обработка языка. Язык и мышление находятся в теснейшей взаимосвязи друг с другом.
Далее остановимся на таком аспекте психолингвистического исследования, как развитие языковых и мыслительных структур в онтогенезе.
Общеизвестно, что интеллектуальное развитие ребенка опережает его речевое развитие. Нетрудно заметить, что долгое время количество предметов и явлений, известных ребенку, значительно превышает количество известных слов. А это означает, что некоторое явление уже осознано, но еще не обозначено вербально. Поэтому Л. С. Выготский имел все основания утверждать, что интеллектуальное (мыслительное) и речевое (вербальное) развитие имеют разные генетические корни, протекают неравномерно.
Если мышление и язык неразрывны, то и развиваться они должны по логике вещей параллельно. Однако ничего подобного не происходит. Развитие интеллекта, как уже отмечалось, опережает развитие языка и речи. Требуется не один год, чтобы в конце концов их развитие стало протекать параллельно.
В заключение имеет смысл дать короткий ответ на поставленный в данной работе вопрос о том, как относятся друг к другу язык и мышление человека. В сущности, ответ этот уже дан выше. Следует лишь еще раз указать на то, что язык и мышление, согласно сегодняшним взглядам на выдвинутую проблему, представляют собой две отдельных сущности, которые существуют самостоятельно, но в значительной степени взаимозависимы (хотя и не полностью). При этом язык способствует постоянному совершенствованию мышления, что позволяет последнему подниматься на все более и более высокий уровень развития. Таким образом, можно прийти к выводу, что возникновение языка зависит от опережающего развития интеллекта.
Наблюдения за речевой деятельностью детей раннего возраста показали: речевое развитие является результатом предметно-практической деятельности ребенка. Язык развивается в условиях социального взаимодействия с окружающими. Ребенок заново создает язык по предлагаемому со стороны взрослых образцу, так как потребность ко все более эффективной коммуникации заставляет его искать новые средства ее осуществления. И такие средства предоставляет язык. Как справедливо отмечает Е. С. Кубрякова, в онтогенезе за всего несколько первых месяцев существования ребенка «мы наблюдаем первоначально именно осмысленный взгляд и осмысленное поведение ребенка в чувственно-предметном и эмоциональном мире. И здесь начала сознания и интеллекта, начала осмысления мира предшествуют появлению речи» [Человеческий фактор… 1991: 150].
Если рассматривать отдельно взятое практическое мышление, то оно, очевидно, само по себе мало зависит от языка. Но язык зависит от практического мышления, которое стимулирует его развитие. Прав Э. В. Ильенков: «Прежде чем приступить к обучению ребенка языку (даже в самой элементарной его форме – жестовой), приходится сперва вооружить его умением вести себя по-человечески в сфере человечески организованного быта» [Ильенков 1991: 274].
Все эти данные указывают на нетождественность языковых и мыслительных структур.
* * *
В заключение хотелось бы снова подчеркнуть: отрицание единства языка и мышления вовсе не означает их полной отчужденности друг от друга. Более того, языковое мышление, несомненно, занимает значительное место в психической деятельности человека. Язык во многом способствует «оттачиванию» человеческого интеллекта. Человек познает посредством языка гораздо больше, чем за счет других эмпирических средств. Можно смело утверждать: главенствующая роль в мыслительной деятельности отводится вербальному мышлению. И вместе с тем понятие мышления не исчерпывается его вербальной стороной. Некоторые интеллектуальные процессы протекают без участия языковых структур.
В связи с этим актуальность приобретают выделенные в психологии практическое, наглядно-образное и другие типы мышления. Возникновение языка возможно лишь на определенной почве и при условии адекватной «подпитки» извне. Продолжая эту аллегорию, почву можно отождествить с мышлением, а информации, поступающей со стороны социума, предназначено наполнять мышление новым содержанием – как в языковой, так и в неязыковой форме.
В конце хочется привести мнение Б. А. Серебренникова по данному вопросу:
«При изучении проблемы взаимоотношения языка и мышления необходимо всегда иметь в виду, что язык беднее мышления. Он беднее мышления хотя бы потому, что мышление отражает окружающий человека мир непосредственно во всем богатстве и во всем многообразии различных свойств и связей. Для мышления в этом отношении нет никаких ограничений, если не иметь в виду тех случаев, когда человек не способен правильно отразить окружающий мир по причине чисто биологических недостатков… Язык в отличие от мышления имеет в этом отношении целый ряд очень существенных ограничений… Кроме того, в языках мира наблюдается сильная тенденция к устранению различных перегрузок в языке, т.е. тенденция к языковой экономии. Это в одинаковой мере касается как слов, так и грамматических форм» [Роль человеческого фактора… 1988: 79].
В свете этого спор между вербалистами и авербалистами хочется завершить в пользу последних, оговорившись, впрочем, что проблема «язык и мышление» еще ждет дальнейших дискуссий и уточнений.
Поделитесь с Вашими друзьями:
|
Тюков Анатолий Александрович
