Девятко И.Ф. Модели объяснения и логика социологического исследования

По книге: Девятко И.Ф. Модели объяснения и логика социологического исследования. (Библиотека серии «Специализированные курсы в социологическом образовании»). М., 1996. -174 с.

(стр. 129-157)

У.Аутвейт

Законы и объяснения в социологий¹

По сути, вокруг названного вопроса ведется два диспута. Первый — это диспут между философами науки о том, что такое научные законы. Второй — это спор о том, полезны ли такие законы для социологии и если да, то каково их применение.

Я буду рассматривать как непроблематичное утверждение о том, что социологи стремятся объяснить разные вещи, даже если понимать объяс­нение в предельно широком смысле, включающем в себя описание, пони­мание (в том особом значении, в котором это слово употребляется в соци­ологии) и т.п. Многие представители социальных наук настаивали на том, чтобы отделить собственно объяснение от этих более широких трактовок. (Как мы увидим позднее, это часто происходило потому, что их концеп­ция объяснения в значительной мере опиралась на идею научных зако­нов.) Я, однако, хотел бы избрать отправной точкой ту концепцию объяс­нения, которую мы используем в повседневной жизни и которая объединяет множество различных способов объяснять. В частности, ответом на вопрос о том, почему что-либо происходит, например на вопрос: «Зачем они это делают?», нередко будет описание действий. Если вы спросите о причине конкретного скопления людей, зачастую вполне удовлетворительными будут ответы: «Это — футбольный матч», «Это — полевая обедня» или «Де­монстрация…». Конечно, затем могут возникнуть другие вопросы, ска­жем, почему матч происходит на стадионе Б, а не на стадионе А, или, более фундаментально: «А что такое футбольный матч, обедня и т.п.?». В ответ на первый вопрос можно сказать, что стадион А — лучше или более соответствует целям данного мероприятия; что стадион Б — закрыт на ре­монт или, что может показаться более интересным, что мэрия решила удер­жать участников мероприятия как можно дальше от центра города. Ин­тересная структурная особенность последнего из приведенных объяснений заключается в том, что оно объясняет, рассказывая историю или, по

[129]

крайней мере, отсылая к возможной истории о процессе (или совокупнос­ти процессов), приведшем к объясняемой ситуации. Это, конечно, та са­мая форма объяснения, которую мы часто обнаруживаем в исторических повествованиях.

Объяснение второго типа, отвечающее на вопрос: «А что такое матч, обедня и т.п.?», повлечет за собой более полное описание структуры, це­лей и других черт объясняемых действий. Результатом могут оказаться ни много ни мало многотомные исследования по социологии спорта, религии, политической деятельности и т.п.

Таким образом, вопрос о том, что делает объяснение собственно объяс­нением или что делает его хорошим объяснением, оказывается весьма труд­ным, и может возникнуть необходимость в детальном исследовании не толь­ко логических свойств объяснения, но и контекста, в котором оно дается. Вы, например, можете приобрести шутливый плакат, «объясняющий» струк­туру игры в крикет посредством обыгрывания слов «внутрь» и «наружу». Плакат будет обладать формальными свойствами объясняющего описания, но понять его сможет только тот, кому правила крикета уже известны. Утверждение «Я был болен» имеет форму социально признанного хороше­го объяснения для того, например, чтобы объяснить, почему не сдал в срок рукопись для данного сборника, но подозрительный редактор, воз­можно, пожелает узнать, насколько болен, как долго я болел и т.п.

Цель этих вводных замечаний — показать, сколь разнообразные формы принимает объяснение в повседневной жизни. Повторюсь, заметив, что ис­хожу из того, что мы согласны относительно необходимости или, по мень­шей мере, желательности объяснений в описанных смыслах. Вопрос, од­нако, заключается в том, могут ли законы помочь нам объяснить жизнь общества, или же они лишь сбивают нас с толку и отвлекают от искомого объяснения. Но прежде, чем ответить на этот вопрос, нужно уточнить, что понимается под «законами».

В английском, как и во многих других европейских языках, термин «закон» применяется и к научным законам, и к правовым принципам, на­ходящим свое выражение в законодательных актах, конституциях и т.п. Напоминание об этом обстоятельстве не лишено смысла, так как оно сооб­щает нам нечто существенное об истории самого термина. Принимаемые правительствами законы имеют своей целью установление порядка, регу­лярности (regularities) в общественной жизни, что и достигается, когда

[130]

людям сообщают, что они должны делать и что — не должны, и грозят нака­зать в согласии с уголовным или гражданским кодексом тех, кто станет делать недозволенное. Следовательно, если существует Верховный Зако­нодатель, сотворивший мир, каков он есть, наблюдаемые нами в природе упорядоченности наверняка являются результатом того, что вещи повину­ются «Его» воле, точно так же, как человеческие создания, в общем и це­лом, повинуются законам политических и религиозных сообществ, к кото­рым они принадлежат.

Идея «законов природы» начинает отделяться от этой, исходно теоло­гической, концепции примерно в семнадцатом веке, когда современная западноевропейская наука делает свои первые успешные шаги. Остаются, однако, две «близнецовые» идеи — регулярности и необходимости. (Слова «регулярность, правильность»² , конечно, обнаруживают связь со словом «правило», и мы до сих пор говорим о том, что неодушевленные предметы «повинуются» законам, например закону всемирного тяготения.) Регуляр­ность означает, что вещи всегда ведут себя тем способом, который описы­вается законом; необходимость подразумевает, что они почему-либо вы­нуждены так себя вести. Ну а люди, которых, начиная с девятнадцатого века, принято называть учеными, открывают такие законы и используют их для описания или объяснения явлений природы.

Но как только философы принялись за анализ этих законов, идеи ре­гулярности и необходимости перестали столь гармонично сочетаться друг с другом. С регулярностью особых проблем не возникало: любое исключе­ние из правил можно было объяснить особыми обстоятельствами. Но необ­ходимость стала изрядной помехой. Самый очевидный ход заключался в том, чтобы анализировать необходимость в терминах природы вещей и следующих из нее тенденций. Однако стало ясно, что этот путь ведет либо к антропоморфизму — из-за уподобления неодушевленных предметов и яв­лений людям, принимающим решение что-либо сделать, — либо к триви­альному объяснению, не добавляющему ничего нового к исходному утвер­ждению о том, что некая регулярность имеет место быть. Классический образчик критики упомянутой тривиальности — ирония Мольера, вложив­шего в уста комического героя утверждение, что опий оказывает снотвор­ное действие на людей из-за присущей ему «снотворной силы» (virtus dormativa). Для доминирующего философского течения, называемого

[131]

эмпиризмом, единственным источником определенности стал чувственный опыт. Исходя из этого, Дэвид Юм (1711-1776) осуществил свой анализ причинных законов, который, в различных модификациях, остается са­мой влиятельной доктриной. Все, что мы можем наблюдать, и, следова­тельно, с точки зрения эмпиризма, все, что мы можем знать, это регуляр­ное совпадение, смежность событий. Когда один биллиардный шар ударяет другой, причем сила удара достаточна и поверхность стола чиста, второй шар катится. Но идея о наличии необходимой связи между этими событи­ями, с точки зрения Юма, является просто привычкой человеческого ума³ . Позднее я еще вернусь к намеченной здесь философской оппозиции между «реалистами», подчеркивающими необходимость причинно-следственных (каузальных) отношений, и «эмпиристами», опирающимися исключитель­но на их регулярность.

В период становления науки в привычном нам понимании, т.е. в Ев­ропе и Северной Америке семнадцатого и восемнадцатого веков, эти раз­личия в анализе причинных законов всячески сглаживались: существен­ным было то, что люди наконец открывают законы природы и даже законы, управляющие жизнью общества. Общественные науки в их современной форме развивались в тени наук естественных и в постоянном с ними соот­несении. Нельзя сказать, что поступательное развитие естественных наук было таким уж гладким и непроблематичным. Философы науки, и особен­но те, которые занимались философией социальных наук, склонны были принимать некую идеализированную картину развития естествознания, которая была изрядно подпорчена недавними исследованиями в области истории и социологии науки, вдохновленными в основном классической книгой Томаса Куна «Структура научных революций» (1962). Развитие

[132]

науки носит прерывистый, полный противоречий характер. В частности, противоречивым является статус самих научных законов. Альберт Эйнш­тейн писал в 1923 г.: «В той мере, в какой законы математики относятся к реальности, они неопределенны; и в той мере, в какой они определенны, они не относятся к реальности». Эта же тема получила недавно дальней­шее развитие в провокативной книжке Нэнси Картрайт «Как лгут законы физики» (1983), где автор доказывает, что «действительно мощные объяс­няющие законы, вроде законов теоретической физики, не выражают истину». Остается фактом, однако, и то обстоятельство, что успехи естествен­ных паук, если уж они случаются, приводят к драматическим изменениям в нашем понимании реальности, открывая сущности и механизмы совер­шенно недоступные обычному здравому смыслу. Макиавелли и — что суще­ственно, — даже его менее проницательные современники великолепно по­нимали суть властных отношений в обществе, но они не обладали и не могли обладать соответствующим пониманием, скажем, структуры атом­ного ядра. Даже самый большой скептик из числа историков науки не сможет отрицать «силу откровения», пользуясь выражением Э.Гидденса, присущую современному естествознанию. Исходя из таких стандартов, нам следует решить лишь один вопрос: должны ли мы рассматривать обще­ственные науки в качестве «умственно неполноценных» или, выражаясь политически корректным языком, нам следует трактовать их как «иначе одаренных»?

Диспут о статусе законов в социологическом объяснении неотделим, таким образом, от более широкого спора о том, насколько общественные науки должны следовать примеру естественных. Убеждение в том, что такое подражание неизбежно, составившее суть так называемого натура­лизма, вполне укоренилось уже к началу восемнадцатого века. В качестве своеобразного предвосхищения позднейших антинатуралистских аргумен­тов можно рассматривать идеи Вико (1668-1744). Однако в действитель­ности диспут начался в девятнадцатом веке, с возникновением противосто­яния между позитивистами и их критиками. Этот знаменитый диспут между позитивистами, по преимуществу английскими и французскими, и антипозитивистами, работавшими в основном в Германии, самым непосредствен­ным образом подогрел споры, бушующие в англоязычной и прочих социо­логиях уже более двадцати лет⁴ . Хотя характер аргументов, используемых

[133]

обеими сторонами, претерпел заметные изменения, основной вопрос ос­тался прежним.

Поделитесь с Вашими друзьями: