Информационное или справедливое общество?

Мало кто будет отрицать высокую динамику социальных процессов, идущих в мире. Финансово-экономический кризис 2008-2009 гг., последствия которого будут сказываться еще не один год, по крайней мере, нанес удар по апологетическим теориям безмятежного и плавного развития трех миров — Центра, Полупериферии и Периферии (именно так предлагают теперь именовать западные политологи то, что раньше называлось Западом, Востоком и «Третьим миром»).

Политическая надстройка общества — правовое государство, гражданское общество и демократия — признается универсальной ценностью почти повсеместно. Но форма ее осуществления везде неодинакова, ибо в каждой стране свои исторические традиции, культура, особенности социально-экономического строя.

Экономический кризис заставил многих вспомнить о том, что кроме политической надстройки нельзя забывать об экономическом базисе. Тут юристы уступают место социологам, которые на свой лад толкуют происходящие в обществе изменения.

Отличительная особенность социологической мысли в странах Запада — многообразие течений, из которых ни одно не является преобладающим. Вместе с тем усилия многих философов и социологов направлены на противопоставление марксистской концепции смены общественно-экономических формаций такой теории, которая подтвердила бы незыблемость существующего социального статус-кво, копируемого с американского образца. Западные обществоведы стремятся отделить научные представления о политике, власти и обществе от марксистских понятий «классовая борьба», «капитализм», «империализм».

«Новым словом» в западном обществоведении продолжает оставаться «информационное общество». Оно венчает многолетние поиски макросоциологической теории, которая могла бы противостоять концепции смены общественно-экономических формаций.

Научно-техническая революция, начавшаяся в середине XX столетия, дала повод целому ряду западных социологов утверждать, что новая технология меняет все экономические законы и устраняет прежний антагонизм между наемным трудом и капиталом. Научно-техническая революция подсказала некоторым западным социологам идею о том, что власть перешла к специалистам по управлению — технократам и менеджерам — и что наука-де способна решать все социальные проблемы.

У истоков технократических концепций находился американский социолог и экономист Торстин Веблен (1857-1929). В книге «Теория праздного класса» (1889) он осудил собственников капитала, стремящихся только к увеличению прибыли и к престижному, расточительному потреблению. Он впервые выдвинул тезис о возможности позитивного социального переустройства общества путем перехода власти от «бизнеса» к «индустрии», под которой понимал инженеров и администраторов, понимающих общественные интересы. Теория «рациональной бюрократии» М. Вебера была близка к такому пониманию.

Эта концепция получила дальнейшее обоснование в книге американского специалиста по менеджменту Джеймса Бернхема (1905-1987) «Революция управляющих». Как утверждал автор, новый господствующий класс — это менеджеры, главные инженеры, интеллектуалы. Они осуществляют управленческие функции, но при этом не являются собственниками фирм. Данный класс способен в будущем обеспечить успешную реализацию как экономического, так и политического руководства в интересах всего общества.

Технократические и технологические теории были приняты на вооружение социал-демократией. Тезис о второй промышленной революции как «революции социальной» вошел в программы социал-демократических партий Великобритании (1955), Австрии (1958), ФРГ (1959) и стал теоретической основой их перехода с позиций реформизма 1920-1930-х годов к новому социал-реформизму, отрицающему значение национализации средств производства.

В русле технологических концепций в 1950-1960-е годы появилась теория «индустриального общества», которая была первоначально изложена французским социологом Р. Ароном в его лекциях в Сорбонне в 1956-1959 гг. и в книге американского социолога Уолта Ростоу «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест» (1960).

Р. Арон называл пять главных черт «индустриального общества»: 1) научный характер организации производства; 2) достижение материального изобилия — в 60-е годы в западной социологии появился термин «общество потребления»; 3) увеличение в национальном продукте удельного веса промышленности и, соответственно, уменьшение доли сельского хозяйства; 4) ликвидация войн как средства обогащения; 5) форма собственности на средства производства в «индустриальном обществе» не имеет значения*(1).

Основной чертой «индустриального общества» французский социолог считал эволюционность, связанную с экономическим ростом. Для революций при такой системе места не находится. «Будущее всего человечества, — утверждал он, — явно подчинено закону рациональности и растущей нравственности»*(2). Вместе с тем Арон был далек от идеализации западной демократии и рыночных отношений. В своих «Мемуарах» он признавал: «Две философии (или версии) истории руководили одновременно моими размышлениями, хотя они представлялись противоречивыми: с одной стороны, вера в демократию и либерализм, убеждение в том, что либерально-демократические режимы со смешанной экономикой представляют в нашу эпоху лучшее решение, или, если хотите, наименее худшее; а с другой стороны, понимание того, что эти режимы могут порождать нечто вроде перманентной гражданской войны, поскольку их граждане становятся чистыми потребителями и поскольку множатся и парализуют государство группы давления»*(3).

Примечательно, что творцы теории «индустриального общества» изображали социалистическую систему не «ошибкой истории», а правомерной, хотя и не лишенной недостатков. Некоторые из адептов этой теории, как, например, известный русско-американский социолог П. Сорокин, говорили о «конвергенции» (сближении, слиянии) капиталистической и социалистической общественно-экономической систем.

Когда в 1960-е годы появилась теория «конвергенции», ее практическим воплощением стала доктрина «наведения мостов» с посулами экономической помощи, выдвинутая американским президентом Л. Джонсоном, но подлинным автором которой был З. Бжезинский (ее идея была изложена в январском номере журнала «Форин афферс» в 1968 г. и совпала с началом известных событий в Чехословакии в том же году).

Все последующие после Р. Арона модификации теории «индустриального общества» были направлены на развитие темы трансформации капитализма в некое новое общество, в котором преодолеваются классовые антагонизмы. Это концепции «постиндустриального общества» Д. Белла и А. Турена, «технодемократии» М. Дюверже, «тройственной революции» Р. Тиболда, «техноструктуры» Дж. Гэлбрейта, «технотронного общества» З. Бжезинского, «информационного общества».

Профессор Колумбийского университета Дэниел Белл в книге «Грядущее постиндустриальное общество» (1973) указал, что в обществе наметился переход от индустриальной стадии развития к постиндустриальной, с преобладанием в экономике не производственного сектора, а сферы услуг. Новый тип общества уже обеспечен продовольствием и товарами, и на первый план выдвигаются различные услуги, в основном связанные с накоплением и распространением знаний. В результате научно-технической революции произошло превращение науки в непосредственную производительную силу, которая стала главным фактором развития общества.

Основным источником богатства и власти становится не техника, а знание. Классовое общество уступает место профессиональному делению. Власть отныне не передается по наследству, а становится достоянием меритократии (элиты), обладающей научными знаниями. Интеллигенция как носительница знаний становится решающей силой общества и претендентом на высшую политическую власть*(4). Доступ к информации становится главным ресурсом власти.

Профессор Парижского университета Морис Дюверже в книге «Янус (Две стороны Запада)» утверждал, что на смену либеральной демократии пришла «технодемократия». Ее основное содержание он усматривал в господствующей роли в обществе не буржуазии, а крупных организаций — гигантских фирм, государственных ведомств, массовых партий, ассоциаций, «групп давления», городских общин и т.д. В этих организациях власть сосредотачивается в руках небольшой группы специалистов, образующейся путем кооптации и действующей независимо от основной массы ее членов. «Образованные таким путем различные группы, — отмечал социолог, — взаимно переплетаются и осуществляют основную власть в обществе под прикрытием формальных процедур»*(5).

От либеральной демократии «технодемократию» отличает умаление роли парламента при одновременном возвышении исполнительной власти, появление дисциплинированных массовых партий, рост государственного аппарата и его функций*(6).

Внутри государственного аппарата образуются отдельные ведомства, оказывающие значительное, а иногда и определяющее влияние на правительственную политику. Таковы ЦРУ и ФБР в Соединенных Штатах, такова государственная компания ЭНИ в Италии и т.д.*(7)

Французский профессор придумал термин «технодемократия» для того, чтобы представить основным обладателем политической власти не крупный капитал, а некий «класс посредников», состоящий из государственных служащих, политических деятелей и манипуляторов общественным мнением — писателей, журналистов, преподавателей, священников.

Еще одной макросоциологической концепцией западных социологов стала теория «информационного общества». Ее введение в научный оборот связано с именами Ф. Махлупа, Э. Тоффлера (США), Е. Масуды и Т. Умесао (Япония). Автор книг «Футуршок» и «Третья война» Элвин Тоффлер утверждал, что человечество вступило в «эру смещения власти, когда постоянно распадаются все существовавшие в мире властные структуры и зарождаются принципиально новые»*(8). Анализируя три источника власти — принуждение, богатство и знания, ученый приходил к выводу, что именно последний источник становится наиболее эффективным.

В информационном обществе, утверждал Е. Масуда, классы заменяются социально не дифференцированными сообществами. Другие поборники этой концепции утверждают, что демократия получает новые перспективы развития. Кабельная сеть Интернет обеспечивает двустороннюю связь граждан с правительством и позволяет учитывать их мнение при выработке политических решений.

Прогнозы теоретиков информационного общества оказались несостоятельны в первую очередь потому, что их авторы отождествляют информацию, в особенности ее коммуникацию, и научное знание. Информации в современном обществе много, но отсюда вовсе не следует, что в современном обществе знание — сила.

Тиражирование (не путать с созданием) интеллектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных изданий, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы всеобщего образования, а теперь еще и сети Интернет — вот что коренным образом отличает современное общество как информационное. Но за словом «информация» кроется именно коммуникация, а не знание.

В чем выразились реальные изменения современного западного общества?

Во-первых, увеличивается удельный вес коллективного капиталиста, к которому оказалась привязана и часть трудящихся, владеющих несколькими акциями. Во-вторых, интеграционные процессы снизили остроту дележа рынков, и, как следствие, экономические кризисы стали менее частыми и менее разрушительными. Наконец, в-третьих, масштабная социальная политика, известная демократизация политической системы и децентрализация государственного управления сделали западное общество более гуманным и привлекательным.

Но в чем природа капитализма осталась неизменной? Во-первых, алчность капиталистов и хищническая эксплуатация труда и природы в той мере, в какой она не встречает отпора и противодействия. Во-вторых, самой изощренной и скрытой от простого взгляда формой эксплуатации становится финансовая эксплуатация при посредничестве государственного механизма.

Уязвимость аргументов теории «индустриального общества» и ее модификаций заключалась в гипертрофировании экономического роста и роли науки и техники, которые сами по себе не в состоянии решить сложные социальные и политические проблемы.

Западные социологи абсолютизировали технический прогресс, сводили производительные силы только к технике и технологии, а производственные отношения (отношения собственности на средства производства) — к технико-организационным структурам.

Компьютерная революция лишь одно из проявлений трансформации современного общества. Технологический детерминизм, подобно экономическому детерминизму, не может объяснить всё и вся.

Западные социологи приписывали технократии и менеджерам аполитичную идеологию, в основе которой лежит-де забота о всеобщем благе и интересах государства, логика развития науки, техники и производства. Теоретики технократизма заявляли также, что эксплуатации вроде уже нет, а есть лишь большая разница между простым, неквалифицированным трудом и высококвалифицированным интеллектуальным трудом, создающим большую стоимость.

Можно ли считать, что технократия заняла место нового господствующего класса? Нет. Она лишь влилась как определенная составная часть в класс крупных собственников и высшей государственной бюрократии. Менеджер принимает решение только во вверенных ему средних и нижних звеньях управления. Право на выработку крупномасштабных государственных и политических решений остается за самой богатой и влиятельной прослойкой элиты.

В ХХI столетии в западной философии и социологии наблюдается откат к консерватизму под флагом «постмодернизма». Этот довольно неопределенный термин призывает думать, что предшествующие социально-философские теории уходят в прошлое. Постмодернизм означает отказ от общих теорий в общественных науках, отрицание всяких закономерностей в общественной жизни. Он ставит под сомнение саму возможность объективного, научного познания мира, в особенности социального.

Появление постмодернизма показывает, что если до этого западная социология имела эволюционную направленность («порядок и прогресс» у О. Конта, «закон эволюции» у Г. Спенсера), то отныне в ней берет верх сугубый прагматизм и утилитаризм («истинно то, что нам выгодно»).

Западные «постмодернисты» отбрасывают все классическое наследие в области культуры. Ими ставятся под сомнение духовные ценности, отрицается сама идея прогресса и различие между новым и старым, реабилитируется равнодушие и безразличие к делам общества, провозглашается равноценность всех форм искусства, воспевается индивидуализм, бездуховность, мещанство и гедонизм («наслаждайся настоящим»). XXI век представляется «постмодернистам» как эпоха без идеала, без будущего, без социальной ответственности.

Как сами западные политологи и социологи высказываются по поводу этой новейшей концепции?

Американский профессор Э. Хейвуд пишет: «Постмодернизм — это противоречивый и не всегда ясный термин… В социологии и политологи это понятие высвечивает происходящий переход от обществ, структура которых определилась индустриализацией и классовыми противоречиями, к более сложно структурированным и плюралистичным информационным обществам, где индивид чаще всего выступает потребителем, а не производителем, а индивидуализм пришел на смену классовому, религиозному и этническому сознанию.

В этой ситуации традиционные политические идеологии, такие, как марксизм и либерализм, теряют свою былую привлекательность, как никому уже не нужные «метаистории», некогда выросшие на почве модернизации. Теоретики постмодернизма утверждают, что ныне нет ничего определенного, а все разговоры об абсолютных и всеобщих истинах попросту претенциозны и бессмысленны»*(9).

Английский философ Эва Сигуин привела очень убедительную аргументацию в критике «постмодернизма». Если «модерн», т.е. современность, отметила она, обычно ассоциируется с господством разума, то «постмодерн» отказывается от рационалистического подхода. Это проявилось, в частности, в скептическом отношении к претензии науки быть моделью рациональности*(10).

Итак, «постмодернизм» отнюдь не блещет новизной концепций. Французский философ Ж.-Ф. Лиотар заявляет, что эта идея перекликается с американской философией прагматизма конца XIX в. В то же время великие идеи Истины, Справедливости и Прогресса теперь не в моде*(11).

Профессор Калифорнийского университета Джонатан Тёрнер очень метко определил «постмодернизм» как «разложение теории»*(12).

Философской основой западной социологии, в особенности американской, остается прагматизм — субъективно-идеалистическое направление, главными представителями которого были Уильям Джемс и Джон Дьюи. Прагматизм основывается на том, что человек совершает движение не от незнания к знанию, а колеблется между сомнением и твердым убеждением или верованием. Объективных критериев истины не существует. Значение идей и действий определяется их полезностью. Необходимо делать то, считают они, что окупается. Главным объявляется не истина и справедливость, а вера. Нравственная и политическая оценка поведения определяется успешностью решения конкретного вопроса в данной ситуации.

В последние годы западные идеологи переключились на обоснование глобализма и однополюсного мира, за которыми скрывается гегемонизм США. Всей своей силой и влиянием Вашингтон потребовал от остального мира либо присоединиться к нему в качестве сателлитов, либо попасть в число стран-«изгоев». Неслучайно во многих странах возникло движение антиглобалистов.

«Цивилизованный капитализм» там, где он есть, безусловно отличается от того, каким он был в XIX и даже в первой половине XX в. Однако капиталистическая экономическая модель не может рассматриваться как единственная и универсальная. Примечательно, что в своей цивилизованной форме она вобрала в себя и некоторые формы социализма. В Европе нет ни одной страны, где государственная промышленная собственность была бы меньше 34%, а в таких странах, как Германия, Италия и Франция, она составляет 38-40% (в России 10,3%)*(13).

В России пока нет достаточно четкой геополитической и внутриполитической стратегии. Отечественный философ А.С. Панарин считал наиболее конструктивной индоевропейскую идею, согласно которой Россия могла бы стать авангардом Евразии*(14). Отсутствие официальной государственной идеологии продолжает быть тормозом в социально-экономическом и политическом развитии страны. Признание идеологии гуманизма и социальной справедливости соответствовало бы подлинному духу русской национальной культуры.

Целостное мировоззрение не только дает силу обществу, но и укрепляет внешнеполитические позиции государства. Политологи называют это явление «мягкой силой» («soft power»). Важнейшими критериями современного общества должны быть не только информатизация и на ее основе всестороннее, гармоничное развитие, но и гуманизм, сохранение высоких идеалов справедливости, законности и нравственности.

В.Ф. Коломийцев,

доктор исторических наук, профессор

«Гражданин и право», N 12, декабрь 2009 г.

─────────────────────────────────────────────────────────────────────────────

*(1) См.: Aron R. Dix-huit leзons sur la sociйtй industrielle. Paris, 1962. P. 82, 83.

*(2) Aron R. Trois essais sur l’вge industriel. Paris, 1966. P. 10.

*(3) Aron R. Mйmoires (50 ans de rйflexion politique). Paris, 1983. P. 680.

*(4) См.: Социологическая энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. М., 2003. С. 89.

*(5) Duverger M. Janus (Les deux faces de l’Occident). Paris, 1972. P. 250.

*(6) Ibid. P. 175.

*(7) Ibid. P. 178.

*(8) Toffler A. Powershift. Knowledge, Wealth and Violence at the Edge of 21st Century. N.Y., 1990. P. 3.

*(9) Хейвуд Э. Политология / Пер. с англ. М., 2005. С. 79.