Рубрика: Глава

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

Нам дана большая ответственность по устранению зла из физического мира. Однако, как только душа приходит в этот мир, она теряет контакт с божественным миром. Сознательный ум так занят видимыми формами, объектами желаний, чувств, приносящими удовольствия, что невидимый духовный мир забывается. Душа погружается в физические потребности.

Основная задача духовной дисциплины — быть в чувствительном единстве с душой, не допуская превосходства ума над духовностью. Шесть главных ядов — врагов нашей души: гнев, ревность, привязанность, страсть, гордость и жадность. Эти враги обычно входят в нас через пять ворот, то есть, пять органов чувств. Ворота рекомендуется держать на прочном замке. следовательно они должны охраняться хорошо.

В своей борьбе против врагов, душа имеет помощниками способности человека, подаренные нам Амешаспентами Бога.

Аху: Самосознание, личность, идея относительно ‘Я’, ‘Сам’, Кхваренах: Божественная Энергия. От Ахура Мазды.

Даена (Диин): Сознание человека, внутреннее видение, от Аша Вахишты.

Вир: Сила воли, и Аодж: жизненная Сила, от Кшатра Ваирья.

Кхерад: «Мудрость врожденная и приобретенная», от Вохумана,

Каждая душа имеет личного покровителя – Фравашиса. Кроме него есть и общие для людей духовные помощники — Язаты. Достоинства характера являются лучшими друзьями души.

как они помогают сознательному уму, чтобы содержаться внутри границ.

В человеческой жизни, душа всегда остается с телом. Напоминаем, что человеческое сознание может достичь души только когда свободно от рабства Ума и рассудка. Лучшее время для этого — когда ум в тишине и расслаблении. Общеизвестно, что молитвы и мантры считаются первостепенной пищей для души. Если сознание способно достичь души в живом теле, душа находится под руководством высшего личного правителя — Фравашиса, а человек, станет духовным.

Время смерти является освобождением души из рабства ума. Теперь ей не нужна помощь ума, чтобы постигать мир. В общих случаях для добрых людей на рассвете четвертого дня после смерти, душа будет готовой оставить все свои обязательства материального мира и тела. Происходит пересечение Моста Чинват (в коране Аль Сират) в духовное измерение, совсем непохожее на физическое существование.

Авеста красиво описывает, как душа путешествует по высшему миру духа. Даена «внутреннее чистое ясновидение» или Кардар «основные привычки в жизненной активности» стоят перед душой в форме девицы. При этом душа чувствует необыкновенно интенсивные переживания. Если действия души в жизни были хорошими, набожными, и доброжелательными, Даена является блаженно красивой и молодой. Душа при этом испытывает беспрецедентное небесное блаженство. С другой стороны, если действия души были плохи, Даена является ужасной уродливой старухой, и душа испытывает несчастье как никогда прежде. Сразу после такой встречи наступает небесный Суд, где душа получает заслуженное существование по закону причин и следствий (Ясна 43.5).

С помощью своих покровителей, она получает свое место и продолжает трудиться в другом измерении, для завершения начатых на земле дел и окончательного очищения себя. С того момента все существо души поглощено лишь одним устремлением — достичь «Дома Бога».

Она непрерывно продолжает раскаиваться о утекшем бесполезно времени земного мира. Если душа смогла при жизни качественно выполнить хотя бы половину жизненных задач, она испытывает спокойствие и удовлетворение.

Известно, что есть несколько измерений рая и ада, в которые душа может попасть из промежутка. Известна и ее беспомощность в промежутке, поскольку без плотного тела, в мире тонких энергий, сложнее выполнять свои задачи. Теперь она должна нести пользу, работая на благо мира на своем уровне в мире духа, или воплощаясь дальше среди других созданий, в материально-энергетическом мире. Душа все еще имеет имеет тоску и желание. Ей хочется поминаний своих близких. Она чувствует счастье, если за нее моляться и вспоминают по доброму.

После того, как в духовных измерениях она еще разовьется и окончательно прогрессирует, душа способна войти в Дом Бога. Если душа не способна развиться достаточно, то она должна ожидаться конца времени, Фрашокерети. Душа проходит экзамен, перед входом в высшее измерение «Дом Бога». Прохождения через реку чистого божественного сияния, душа станет полностью окончательно совершенной. Соединившись со всеми чистейшими душами сознанием души, мы станем едиными в осознании высшего Бога Творца.

В “Доме Бога” душа человека не растворяется, не поглощается, но объединяется сознанием с Богом. Индивидуальная душа создана отдельной и останется отдельной искрой Бога, но осознающей себя как Единое целое с Богом.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Глава 3. Комбинаторная модель русской интонации

0. Краткая характеристика прежних систем описания

Отечественные системы описания русской фразовой интонации (Брызгунова 1969, 1980; Николаева 1977; Светозарова 1982) до сих пор основывались на ограниченном инвентаре базовых конструкций, что отражало представление о незначительном наборе семантически релевантных просодических признаков и их малых сочетательных возможностях. Этому соответствовало и представление о функционировании интонационных конструкций: они связывались с «основными типами” высказываний (некоторыми типами утверждений, вопросов, побуждений и восклицаний).

Система Е.А.Брызгуновой, сыгравшая важную роль в развитии русской интонологии и сохраняющая свою значимость до сих пор, в принципе имеет комбинаторную природу. ИК рассматривается в ней как последовательность компонентов (предцентр, центр и постцентр), а центр может быть представлен комбинацией тональной и нетональной характеристик (ИК-2 и ИК-7). Учитывается и огромное разнообразие интонационных огласовок в реальных текстах, которое трактуется как результат “модальных модификаций” ИК, связанных с выражением эмоционального содержания высказывания (Брызгунова 1984).

Вместе с тем основания для выделения данного набора ИК как базового автором никогда не эксплицировались. Не были исчислены исходные элементы описания (значения просодических признаков) и их комбинаторные возможности. Отсутствуют и критерии фонетического отождествления ИК, а это, как показали голландские русистки С.Оде и К.Кейспер, создает большие трудности при фонетической интерпретации реальных звучаний (см. Ode 1992, Keijsper 1992, Оде 1995, Кейспер 1995).

Большое значение для изучения фразовой просодии имел выход книги Т.М.Николаевой (1982), посвященной семантике выделительных акцентов в русском языке. После этого описание акцентной структуры предложения стало необходимой частью исследования русской интонации.

Заметным событием в русской интонологии было также появление работы С.Оде (1989), в которой интонационные конструкции впервые описываются на основе эксплицитной признаковой модели. Расширен и инвентарь единиц: их здесь 13 вместо 7, которые предлагались Е.А.Брызгуновой. Однако и эта система страдает редукционизмом, не позволяющим отразить реальную сложность и разнообразие интонационных структур (см. ее анализ в (Кодзасов 1992)).

Разработываемая автором доклада система описания русской интонации имеет ряд существенных особенностей. Установка на комбинаторность выражена в ней более радикальным и эксплицитным образом, чем у предшественников. Во-первых, уточнены представления о формальной структуре интонационной характеристики высказывания в плане ее компонентного устройства (3.1). Во-вторых, предпринята попытка выявить полный набор просодических признаков с их подзначениями и исчислить их комбинаторные возможности. Применялась методика направленного поиска возможных заполнений “пустых” клеток системы. Мы исходили при этом из функциональной мотивированности интонации и полагали, что богатство просодической формы отражает многочисленность интонационно выражаемых значений и многообразие их комбинаций (3.2). В-третьих, мы описали акцентную структуру русском предложения как результат многофакторного синтезирующего процесса (3.3).

1. Компонентная структура интонации

1.1. Функциональная и фонетическая многомерность интонации

Общим для большинства исследований интонации является выделение трех ее функций: семантической, экспрессивно-стилистической и эвфонической. В русистике долгое время преобладал интерес к речеактовой стороне интонационной семантики, связанной преимущественно с тональными средствами. Революционным нововведением было обращение к логико-коммуникативной функции просодии фразы, реализуемой с помощью акцентных средств (Николаева 1982). Акцентная структура высказывания предопределяется взаимодействием многих семантических факторов. Также и речеактовое содержание высказывания имеет сложную структуру: цель высказывания, его положение в дискурсивной последовательности, модальные установки говорящего, степень его риторической активности и др. (Серль 1986), эти компоненты выражаются разными просодическими средствами. Возможно, следовало бы рассматривать отдельно структурную функцию интонации: фазовые показатели и показатели семантико-грамматического членения текста (ср. Гвоздев 1963, Кривнова ).

Экспрессивный компонент интонации весьма сложен как с содержательной, так и с просодической стороны (Потапова 199 , Кодзасов, Кривнова 1977, Кодзасов 2001). Это демонстрируется большим разнообразием номинаций звучащей речи (Кузнецов, Кодзасов 2000). При этом справедливо указывается на трудности отделения экспрессивных компонентов от неэкспрессивных (Брызгунова 1984).

Эвфония (благозвучие) высказывания также обеспечивается сложным комплексом просодических процессов: ранжированием тональных акцентов по силе, адаптацией направления тона в акцентах, изохронически ориентированным членением на синтагмы, распределением темпов и долгот и др. Эти собственно фонетические процессы “достраивают” просодическую структуру, мотивированную семантическими и экспрессивными факторами.

Функциональная многомерность интонации по разному реализуется в разных речевых жанрах. Исследования автора доклада были сосредоточены на диалогических текстах, где определяющую роль играют семантическая и экспрессивная функции. Эвфоническая функция, столь важная в случае повествовательных текстов (для русского языка см. в особенности [Кривнова 1976, 1995], не была в фокусе нашего внимания.

Детальность описания семантических и экспрессивных функций интонации требует полного учета разнообразных средств их выражения. Автором доклада описываются все слои фразовой просодии, хотя основное внимание уделяется тону. Это значит, что наравне с тональными признаками фиксировались также динамические, количественные, фонационные и тембровые.

Внутри высказывания возможны разнообразные кластеры перечисленных выше функциональных характеристик, поскольку эти характеристики взаимонезависимы. Поэтому комбинаторные возможности фразовой интонации чрезвычайно велики.

1.2. Сфера действия интонационных признаков и две формы их существования

Семантические категории, выражаемые с помощью интонационных единиц, обычно относятся к коммуникативным составляющим высказывания: реме, теме или к высказыванию целиком. В грамматической структуре предложения им могут соответствовать составляющие любой размерности. Соответственно, “сферой действия” интонационной единицы также могут быть составляющие самых разных иерархических уровней — от слова (или даже компонента слова) до предложения (Кодзасов 1989; 1996; 1999). Сравним два вопроса с разными сферами действия (их границы показаны квадратными скобками):

— Ты приехал [на поезде (/)]?

— Ты что — [не знал, что я приеду на поезде (/)] (В)?

В обоих случаях восходящий тон реализуется на ударном гласном фонетического слова на поезде. Однако в первом предложении вопрос семантически относится к слову, тогда как во втором — к предложению, которое реализовано единой ритмической группой с акцентной вершиной на последнем слове. Как видно из этих примеров, транскрипционные знаки ставятся в круглых скобках после слова, несущего акцент, и в конце группы, несущей интегральную просодию. Вершина акцентированного слога подчеркивается.

Обратим внимание на то, что высокий регистр тона (В) во втором примере характеризует выделенную группу целиком (такая огласовка типична для вопросов на подтверждение предположения). Таким образом, существует различие между двумя способами использования просодических средств в группах: локальным и интегральным. Первый способ обычно связан с ударным слогом и его соседями: это акценты. Второй способ связан с протяженными составляющими (группами слов) – это просодические “блоки”. Примечательно, что каждый слой просодии может выступать в обеих ипостасях, как это показано на Таблице 1:

Таблица 1. Два способа использования просодических средств

ударном слоге

ГЛАВА 2

РИТОРИКА В РОССИИ XVII — XIX В.

ПРОЧИТАВ ГЛАВУ, ВЫ УЗНАЕТЕ:

КОГДА БЫЛИ СОЗДАНЫ САМЫЕ РАННИЕ РИТОРИКИ В РОССИИ И КТО ИХ НАПИСАЛ

КАК ОПРЕДЕЛЯЛ РИТОРИКУ М. В. ЛОМОНОСОВ? О ЧЕМ ШЛА РЕЧЬ В ЕГО УЧЕБНИКЕ ПО РИТОРИКЕ

ЧТО ТАКОЕ ОБЩАЯ И ЧАСТНАЯ РИТОРИКА

КТО БЫЛИ АВТОРЫ НАИБОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫХ УЧЕБНИКОВ ПО РИТОРИКЕ КОНЦА XVIII — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В. И О ЧЕМ В НИХ РАССКАЗЫВАЛОСЬ

ОТ РАННИХ РИТОРИК К РИТОРИКЕ М. В. ЛОМОНОСОВА

Самая ранняя из дошедших до нас отечественных риторик от­носится к началу XVII в. Предполагается, что ее автор — митро­полит Новгородский и Великолуцкий Макарий (умер 12 сентяб­ря 1626 г.).

В основу первой русской “Риторики” положен перевод учеб­ника немецкого гуманиста (сподвижника Лютера) Филиппа Меланхтона (1497—1560), который был написан на латинском язы­ке и издан в 1577 г. во Франкфурте. При переводе на древнерус­ский язык сделаны некоторые отступления от оригинала: снята фамилия автора, опущены некоторые примеры, латинские имена заменены русскими, в отдельных случаях введены новые приме­ры. Это рукописный учебник, до наших дней дошло 34 его спи­ска. В настоящее время он тщательно изучен и переведен на со­временный язык В. И. Аннушкиным.

В I части книги дается представление о риторике (“красно-

24

словие или сладкогласие”) и о ее 5 частях: “изобретение дела” “чиновное различие” (расположение), “соединение слов с пригодными словы” (выражение, украшение), “память” и “гласомерное и вежливое слово” (произношение).

Рассматривается 4 вида речей: научающий (школьное и цер­ковное обучение), судебный, рассуждающий (совещательные ре­чи при решении государственных дел), показующий (хвалебные речи).

Во II части говорится об “украшении” речи и о трех “родах глаголания”: “смиренном”, который относится к разговорной, обиходной речи; “высоком”, представляющем собой образную речь; “мерном”, который характерен для письменной и деловой речи и представляет собой сплав “смиренного” и “высокого”.

“Риторика” Макария переписывалась и изучалась в течение всего XVII столетия. До петровского времени это—основной учебник риторики в России. Книга получила распространение в Москве, Новгороде, Ярославле, в Соловецком монастыре и др.

В 1699 г. появляется новая “Риторика”. Предполагают, что ее автором был Михаил Иванович Усачев. В этой книге каждый из “родов глаголания” наделяется особой функцией (“должно­стью”). Смиренный род выполняет задачу “научити”, средний (соответствует “мерному” у Макария)— “усладити”, высокий — “возбудити”.

В начале XVIII в. было создано риторическое сочинение “De officium oratore” Феофаном Прокоповичем (1681—1736), круп­нейшим общественным и церковным деятелем эпохи Петра I, поддерживающим его реформы. Это сочинение представляет со­бой запись лекционного курса, прочитанного Феофаном Проко­повичем на латыни в 1706—1707 гг. в Киево-Могилянской ака­демии.

Первый учебник риторики на русском языке был написан Михаилом Васильевичем Ломоносовым (1711—1765). Он был на­печатан в 1748 г. под названием “Краткое руководство к красно­речию. Книга первая, в которой содержится риторика, показующая общие правила обоего красноречия, то есть оратории и поэ­зии, сочиненная в пользу любящих словесные науки”.

Ломоносов определяет риторику как науку о пись­менной и устной речи; это свод правил, ему предлага­лось следовать в тех устных и письменных произведениях, в которых затрагивались преимущественно государственные, об­щественные и религиозно-философские темы. В своем труде он выделяет собственно риторику, т.е. учение о красно­речии вообще, касающееся прозы и стихов; ораторию, т. е. наставление к сочинению речей в прозе; поэзию, т. е. наставление к сочинению поэтических произведений.

Риторика М. В. Ломоносова состоит из трех частей: “О изоб­ретении”, “О украшении”, “О расположении”. Вот как он обос­новывает построение своей книги. “Риторика есть учение о крас-

25

Документы, связанные с опубликованием учебников М. В. “Ломоносова по риторике

О I варианте учебника “Краткое руководство к риторике на пользу любителей сладкоречия”

(впервые напечатан в 1895 г.)

Написанное по-русски Краткое руководство по риторике адъ­юнкта Академии Михаила Ломоносова я просмотрел. Хотя ему нельзя отказать в похвальном отзыве ввиду старательности ав­тора, проявленной им в выборе и переводе на русский язык ри­торических правил древних, однако краткость руководства мо­жет вызвать подозрение, что в нем опущено многое, включае­мое обычно в курсы риторики. Такое руководство, если допол­нить его, применяясь к вкусу нашего времени, материалом из современных риторов, могло бы служить для упражнений не только в русском, но и в латинском красноречии. Поэтому я по­лагаю, что следует написать автору свою книгу на латинском языке, расширить и украсить ее материалом из учения новых ри­торов и, присоединив русский перевод, представить ее Академии. Благодаря этому и прочие славнейшие академики получат воз­можность вынести заключение о ценности труда и о том, следует ли напечатать его для нужд Гимназии. Ведь если пренебречь этой целью и напечатать книгу для людей, занимающихся рито­рикой вне Академии, то едва ли можно надеяться на достаточное количество покупателей, которые возместили бы Академии из­держки по печатанию.

Из записки академика Миллера, прочитанной на Конферен­ции Академии наук 16 марта 1744 г.

Следует написать автору свою книгу на латинском языке, расширить и украсить ее материалом из учения новых риторов и, присоединив русский перевод, представить ее Академии.

Из заключения Академического собрания, 1744 г.

О II варианте учебника по риторике “Краткое руководство к красноречию”

(издан при жизни ученого трижды: в 1748, 1759, 1765 гг.)

Понеже в типографии работы ныне у некоторых наборщиков нет, а дабы они праздны не были и втуне жалованья не получа­ли…

Из решения Академической Канцелярии об издании несколь­ких учебников, в том числе и Риторики Ломоносова, 1747 г.

Купцы беспрестанно спрашивают Риторику Ломоносова, эк­земпляров ее в наличности мало остается.

Из рапорта Зборомирского, академического комиссара по книжным делам, 1750 г.

Понеже многие охотники почти ежедневно спрашивают и же­лают иметь у себя изданной мной в свет Риторики на российском языке первого тома, которой ныне в Академической книжной лавке за употреблением в продажу уже давно не имеется, того ради сим представляю, дабы Канцелярия Академии наук благо­волила приказать оной Риторики еще потребное число для удо­вольствия охотников вновь напечатать.

Из рапорта М. В. Ломоносова, 1756 г.

Язык, которым Российская держава повелевает, по ея могу­ществу имеет природное изобилие, красоту и силу, чем ни едино­му европейскому языку не уступает. И для того нет сумнения, чтобы российское слово не могло приведено быть в такое совер­шенство, каковому в других удивляемся. Сим обнадежен, пред­принял я сочинение сего руководства, но больше в таком намере­нии, чтобы другие, увидев возможность, по сей малой стезе в украшении российского слова дерзновенно простирались.

М. В. Ломоносов. Из посвящения ко II изданию.

____________________________________________________________________________

норечии вообще… В сей науке предлагаются правила трех родов. Первые показывают, как изобретать оное, что о предложенной материи говорить должно; другие учат, как изобретение укра­шать; третьи наставляют, как оное располагать надлежит, и по­сему разделяется Риторика на три части — на изобретение,

26

украшение и расположение”.

Основные теоретические положения риторики в книге М. В. Ло­моносова сопровождаются цитатами из сочинений знаменитых писателей Древней Греции и Древнего Рима, средневековья, Возрождения и нового времени, данными в авторском переводе.

27

Много в учебнике примеров, написанных самим Ломоносовым, в том числе стихотворных.

Все позднейшие русские риторики основывались на тру­де М. В. Ломоносова.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями:

МЕТОДОЛОГИЯ, ПРОЦЕДУРЫ И ТЕХНИКА СОЦИОЛОГИИ

Джон Ч. Маккинни

В период после первой мировой войны одним из значительных .достижений социологии было усложнение методов, процедуры и техники. Необходимо определить эти три термина с самого начата, ибо «методология» или «метод» иногда употребляется для обозначения всех трех.

Специфика методологии

Методологию можно определить как принципы организации исследований, «нормы», при помощи которых выбираются и оформляются процедура и техника. Надо отличать методологию от теории социологии, предметом которой являются некоторые аспекты взаимодействия людей и которая, следовательно, субстантивна по своему характеру. Хотя методологическая и субстантивная теории тесно связаны, они все же не тождественны. В большинстве своих аспектов методология не связана с социологическими проблемами, как таковыми, следовательно, она шире, чем субстантивная теория. Большинство ее проблем являются общими для ряда дисциплин, .проблемы же более общего характера свойственны любому научному исследованию. Социологи должны владеть методом, поскольку они должны понимать план исследования, нормы процедуры, природу выводов и соответствующее использование теоретических систем. Но методологическая подготовленность не определяет собой содержания любой теории или исследования. Короче говоря, методология в основном отвечает на вопрос «как», субстантивная же теория — на вопрос «что».

Не следует также смешивать методологию с философией, эпистемологией и логикой, хотя очевидно, что эти области перекрещиваются. Хотя в известном смысле методология и является «нормативной дисциплиной», она не принадлежит ни к одной из этих трех областей, как практическая наука. Проблемы, с которыми приходится иметь дело в области философии, настолько широки и абстрактны, что они имеют мало отношения к проблемам ученого-исследователя. Это лучше всего подтверждается тем фактом, что философская

дискуссия [[218]] обычно вращается не вокруг вопроса процедуры — «как», а вокруг проблем онтологии и метафизики.

Можно было бы ожидать, что исследователь-социолог получает значительную помощь от логика, но, к сожалению, это не так. Абстрактные и специальные проблемы логики мало применимы к области социологической теории и накопления фактов. Эзотерические символы, силлогизмы, виды доказательства и парадоксы импликации логиков мало что внесли в методологию социолога. Подобным же образом проблемы эпистемолога в основном не связаны с работой в области методологии. Эпистемолог любой школы и направления исходит из непосредственного опыта индивидуума ч, исходя из познанного, пытается достичь области, лежащей вне индивидуума. Методолог же исходит из проблемы, которая лежит внутри несомненного мира предметов и отношений между предметами, то есть того, что поддается наблюдению и контролю при помощи опыта. Методолог делает некоторые необходимые предположения относительно мира, а затем начинает строить исследование относительно последнего. С другой стороны, философ, логик и эпистемолог сосредоточивают свое внимание и свои усилия на самих предположениях. В отношении любой важной области исследования методолог более прагматичен: поскольку объектом его исследования является мир, он продолжает пользоваться своими предположениями, до тех пор пока они не подтверждаются.

По вышеизложенным причинам социологу в значительной степени приходится быть своим собственным методологом. Это не означает, что методология, эпистемология, логика и та отрасль философии, которая занимается наукой, не сольются в конечном счете, это просто означает, что основные дисциплины, особенно биологические и социальные науки, должны разработать собственную методологию в основном своими собственными усилиями.

Связь процедуры и техники в социологии

Развитие основных дисциплин всегда было тесно связано с совершенствованием процедуры и развитием техники. Развитие техники само по себе не гарантирует развития науки, но оно является необходимым условием для этого. Рост внимания к процедуре и технике социологии за последние десятилетия является несомненным признаком того, что она начинает становиться зрелой наукой.

Процедуру можно определить как общую форму или систему действия при исследовании. Техника отличается от процедуры, как специальная операция установления фактов или манипулирования с ними, выделенная из основной процедуры. Следуя этому различию, можно выделить пять основных процедур, являющихся частью методологии любой науки. Это статистическая, экспериментальная, типологическая, историческая и выборочная процедуры. С другой стороны, существует неисчислимый ряд технических приемов, полученных из этих процедур непосредственно или в комбинации, которые различаются в зависимости от того, узок или широк [[219]] характер их применения. Некоторые виды технических приемов связаны только с одной дисциплиной или группой тесно связанных между собой дисциплин. Примерами того, что считается здесь техническими приемами, являются шкала Гуттмана, наблюдатель-участник, свободное интервью и анкета.

Процесс развития технических приемов, а не сами конкретные технические приемы является важной характерной чертой развития современной социологии с точки зрения методологии. Например, были разработаны многочисленные основные «типы», которые впоследствии были забыты, но процесс совершенствования процедуры конструктивной типологии продолжается. Подобным же образом за последние тридцать лет появились, а затем были отброшены бесчисленные «шкалы», но процесс построения шкал усовершенствовался в значительной степени. Нельзя отбросить технические усовершенствования, как «просто усовершенствования», потому что в конечном счете это сказывается на методологии.

В период после первой мировой войны рост эмпирических и количественных исследований был многообещающим.

В связи с введением этого типа исследования социологи вынуждены были заняться техническими приемами. Поэтому для этого периода значительная упорядоченность методологии и систематическое развитие основной теории не характерны. Американские социологи были настолько поглощены превращением своей науки в эмпирическую дисциплину, что, по-видимому, у них не хватило времени для тщательного планирования методологии и разработки ее основных проблем. В 1919 году Бушнелл сделал следующее замечание о состоянии социологии: «…В наши дни рабочее оборудование социологии часто выглядит скорее как музей древностей, чем мастерская, полная инструментов, и это в основном неизбежно, ибо в качестве новой науки социология широко занималась тем, что отыскивала то, что могло бы оказаться полезным для построения лучшего социального порядка, а не тем, чтобы правильно использовать накопленный материал»².

Так может показаться в наши дни случайному наблюдателю, но специалист-социолог знает, что его дисциплина значительно продвинулась за это время. Не только социолог обладает мастерской, полной инструментов, при помощи которых он может решить задачи, недоступные в 1919 году, но и в самой социологии также начинает слагаться система организации (методология), которая определенно менее фрагментарна, чем то, что было раньше.

Одним из наиболее значительных симптомов наступления эпохи исключительного развития социологии явилось опубликование книги «Польский крестьянин в Европе и Америке»³. Конечно, нельзя считать, что эта работа была единственной причиной успехов социологии за последнее время, но тем не менее она знаменует собой разрыв классиков-энциклопедистов со спекулятивной социологией и вступление ее в период эмпирического развития со всем его методическим и техническим оборудованием. Действительно, Томас и Знанецкий сделали следующее замечание: «Наша работа не претендует на то, чтобы дать определенные и универсальные социологические истины, а также она не является постоянным образцом социологического исследования; она просто претендует на то, чтобы быть монографией, насколько возможно в данных •обстоятельствах, полной, описывающей ограниченную социальную группу в определенный период ее эволюции, что может натолкнуть на исследование других групп (на исследование более детальное и более совершенное по методу) и, таким образом, помочь изучению современных обществ, поднять это изучение выше уровня журналистских впечатлений и подготовить почву для установления действительно точных общих законов человеческого поведения»⁴.

Поделитесь с Вашими друзьями:

ПЕТР I ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ПУБЛИЦИСТИКЕ

КОНЦА XVIII В.

«ЗАВЕЩАНИЕ ПЕТРА ВЕЛИКОГО»

Величие гения Петрова, громадность его целей поражают западный мир и отражаются в создании дикого мифа о завещании Петра Великого. Вражда, злоба и боязнь за будущее выразились в этом мифе, угрожающем Европе господством силы.

К. Н. Бестужев-Рюмин

Как известно, революция во Франции 1789–1799 гг. стала торжеством и началом кризиса просветительских идей. Она надолго сняла с повестки дня столь популярную для «классического» Просвещения идею просвещенного монарха или «мудреца на троне». Концепция просвещенного абсолютизма родилась, по словам французского историка П. Азара, как фигура в менуэте: «Реверанс монархов перед философами и философов перед монархами»¹. 1789 год эти реверансы упразднил. Как следствие – облик «творца новой нации» Петра I сильно поблек в глазах французских авторов 80–90-х г. XVIII в. Уже накануне революции произошла радикализация просветительских взглядов², на щит поднимались идеи Руссо и Мабли.

Под влиянием революции заметно меняется сам образ России в общественном мнении Франции: Россию (и ее главного героя Петра I) стремятся «отлучить» от Европы³. Как писал известный мемуарист Ш Массон, «французская революция, столь прискорбная для королей, оказалась пагубной для Екатерины. Потоки света, внезапно хлынувшие из сердца Франции, как лава из огнедышащего кратера, бросили на Россию ослепительно яркий, подобный молнии луч. И там, где прежде видели лишь величие, славу и добродетель, глазам всех предстали несправедливость, преступление и кровь»⁴.

Наиболее последовательно разоблачал идею «просвещенного абсолютизма» (и ее модификацию, связанную с образом Петра Великого) Г.-Т. Рейналь в своей «Истории обеих Индий», три издания которой вышли в конце XVIII в. (1772, 1774, 1780–1781). Правда, «История» является коллективным трудом, в котором самое активное участие принимал Д. Дидро⁵. В первом издании книги России была посвящена лишь страница. Здесь автор сталкивал мнения Вольтера и Руссо о реформах в России, более склоняясь к точке зрения последнего, но предполагая при этом свой путь цивилизации – через создание третьего сословия. Д. Годжи показал, что уже в этом отрывке проявилось мнение Дидро и его сотрудничество с Рейналем⁶. Считается, что именно записка Дидро «О России», вошедшая во второе издание «Истории обеих Индий» (1774) определила подход к Петру I и к России, продемонстрированный в этой работе⁷. В разделах, посвященных России, мы встречаем все те проблемы, которые Дидро затрагивал в своих беседах с Екатериной II и в замечаниях на ее «Наказ». Отразились и те сведения, которые философ получил от своих русских собеседников. При этом, скрыв свое авторство, Дидро, облагодетельствованный Екатериной II, мог быть до конца искренним в своем отношении к России и ее монархам.

Петр  I выступает на страницах «Истории обеих Индий» как «великий государь», обладающий «творческим разумом», создавший мощную армию, «имевший честолюбивый замысел создать морскую державу», обеспечивший «для товаров своей империи более просторный и более выгодный рынок». И все-таки итоговая оценка результатов деятельности великого монарха получается у авторов скорее отрицательной. «Уважение, которое должно воздать памяти Петра I, не может помешать сказать о том, что он не увидел в целом благоустроенного государства. Он был рожден гением. Ему внушили любовь к славе. Сия страсть сделала его деятельным, терпеливым, прилежным, неутомимым, способным побеждать трудности, которые природа, невежество, привычки противопоставляли его начинаниям. С сими добродетелями и иностранцами, которых он призвал к себе, ему удалось создать армию, флот, порт. Он создал многие необходимые установления для успеха своих смелых замыслов. Но едва ли удалось ему издать хотя бы два или три закона, не отмеченных отпечатком жестокости, и это несмотря на славу и титул законодателя. Его не видели поднявшимся до сочетания блаженства народа своего с личным величием. После его великолепных установлений нация продолжала томиться в бедности, рабстве и угнетении. Он не пожелал ничего ослабить в своем деспотизме, а скорее ужесточил его и оставил своим преемникам ужасную и губительную идею, будто подданные – ничто, а монарх – всё»⁸.

Кажется, что весь спектр суждений, высказанных о Петре французскими авторами, уместился в этом отрывке. При высокой оценке личности царя книга Рейналя содержит самое скептическое мнение о русском народе, который царь не сумел изменить. Низменные нравы приписываются народу, привыкшему к рабству. Даже сама возможность его цивилизовать ставится под сомнение, ибо климат способствует развращению людей. «Не способствует ли чрезмерная продолжительность зимы, прерывающая работы на семь или восемь месяцев в году, развитию склонности к игре, вину, распутству, неумеренному употреблению крепких напитков?»⁹. Огромная протяженность империи, различия народов в обычаях и языках также препятствуют приобщению к культуре. Вдалеке от центральной власти даже мелкий чиновник чувствует себя бесконтрольным хозяином. «До Бога высоко, до императора далеко, и хозяин здесь я»¹⁰, – эту пословицу Дидро вполне мог слышать в России.

Нет цивилизации без личной свободы – для авторов это аксиома, но применить ее к России они затрудняются. Во-первых, они не верят, что деспот может освободить своих рабов. Во всяком случае, Петр этого не сделал. Да и освободить крепостных сразу опасно. «Надобно было приручить медведей, прежде чем снять их оковы»¹¹. Свободе должны предшествовать хорошие законы и просвещение.

Может быть, авторы уповают на «просвещенного деспота», который дарует просвещение и законы? Нет, от этой идеи они отказываются, и пример Петра их уже не убеждает. «Вам будут говорить, будто самым счастливым правлением было бы царствование справедливого, непреклонного и просвещенного деспота. Какая нелепость!»¹². Ведь деспоту, какими бы благими намерениями он ни руководствовался, приходится идти против воли подданных, поступать с ними как со стадом животных. Даже добро против воли народа творить невозможно.

В сущности, Рейналь и Дидро приходят к мысли Руссо о том, что русский народ не созрел для цивилизации или даже вовсе не подходит для этого, хотя и не высказывают ее прямо. Правда, они приводят мнение некоего иностранного наблюдателя, объехавшего большую часть империи и заметившего, что «Россия сгнила прежде, чем достигла зрелости»¹³.

При всем своем скептицизме авторы «Истории» не исключают в будущем приобщения России к цивилизации. И уповают они на сам ход вещей и на монарха, который постепенно подведет страну к отмене рабства и деспотизма, изменит форму правления, создаст гражданское общество. И надеяться следует не на широковещательные законы, которые никто не выполняет, и не на наносное просвещение, которое не приносит плодов на скудной почве русского рабства и деспотизма. Необходима медленная, кропотливая работа по созданию в России третьего сословия, без которого «никогда, ни у какого народа не было бы ни искусств, ни нравов, ни просвещения»¹⁴. По словам авторов, Петр I попытался превратить часть крепостных в буржуа, дав свободу крепостным, имеющим солидный доход в 2500 ливров, но при условии, что их наследники будут ежегодно выплачивать наследникам их хозяев то, что взималось с них до освобождения. Речь идет об указе 7 сентября 1723 г., который разрешал записывать в посад крестьян, имеющих торг на сумму более 500 рублей, при условии обязательного платежа помещичьих доходов наравне с оставшимися в вотчине крестьянами¹⁵. Авторы считают, что хороших результатов эта попытка не принесла: «Сии новые буржуа, без воспитания и без принципов, стали в большинстве торговцами, принесли в новое свое состояние пороки, приобретенные ими в рабстве, и передали их своим детям».

В деле создания третьего сословия авторы уповают на учреждение закрытых школ и воспитательных домов, на создание колоний, «куда следовало бы призвать свободных людей из цивилизованных стран». Надобно, полагают они, придать силы «ремеслам и низшим классам».

Кроме этих отчасти утопических рецептов создания третьего сословия, авторы дают русскому правительству целый ряд советов, исходя из политического опыта Петра I и Екатерины II. В этих советах, несомненно, чувствуется рука Дидро. Он предлагает: упорядочить систему наследования престола, ибо та, что узаконена Петром I, чревата мятежами и распрями; перенести столицу в центр страны, отказаться от искусственного поддержания Петербурга; расчленить огромную империю на несколько небольших смежных государств. Как видим, эти рекомендации противостояли реальной политике Петра и Екатерины.

«История обеих Индий» Г. Рейналя была издана в России в 1805–1811 гг. в переводе Н. Г. Городчанинова, но разделы, касающиеся России, были опущены по цензурным соображениям¹⁶. Авторский перевод этих разделов дан в качестве приложения к книге В. И. Морякова, но и на этот раз были сделаны небольшие купюры, коснувшиеся наиболее резких высказываний о России¹⁷.

Неистовый О.-Г. Мирабо – поклонник Руссо, враг тирании – наряду с прочими тиранами разоблачал и Петра Великого. В памфлете «Сомнения по поводу свободы Шельды» (1784) публицист писал: Петр «простодушно верил, этот монарх, который все преодолевал, все низвергал, устранял законы, вводя новые нравы, насиловал нравы законами, он верил, что сама природа ему подчинялась с покорностью, которую он находил в своих рабах, …он убеждает себя, что его новая столица принимает корабли, и что русские неизбежно сделаются народом морским и коммерческим. …Он ошибался, этот необычный монарх, который всегда думал только о своей личной славе и хотел только того, чтобы удивить мир… Россия не будет иметь морской торговли и настоящего флота, у нее их никогда не будет на южных морях… А что ей стоили слава, проекты и усилия царя, прозванного великим? Что он сделал для народа, оставленного им в рабстве, в несчастье, в долгах? У русских был свой национальный характер, у них его теперь нет… Он выиграл битвы, построил порты, прорыл каналы, построил арсеналы… Для всего этого нужны только деньги, и только руки рабов. Что он сделал, я уж не говорю для формирования своих сословий, я уж не говорю для политической и гражданской свободы своих подданных, а хотя бы для сельского хозяйства, для заселения своей империи?»¹⁸ По мнению Мирабо, Петр придал развитию своей страны неправильное направление. Вместо того, чтобы развивать сельское хозяйство, он строил флот и вооружал огромную армию; он должен был освободить рабов, а уж затем развивать коммерцию. В специальном приложении к своей работе Мирабо приводил ряд материалов, подтверждающих его мнение о Петре I¹⁹. Он использовал при этом записки Перри, Брюса, Кокса, генерала Манштейна. Мирабо критиковал панегиристов Петра, в первую очередь Вольтера, упрекая его за услужливость и ошибки. «Будем осторожны, титул Великого чаще присуждался людям активным, чем людям полезным или наделенным большими талантами. Петр I не имел никакого права на восхищение и даже на уважение людей. Если надо, я в крайнем случае покажу, что среди монархов, известных как великие, мало таких посредственных, как он. Но если царствование Петра было отмечено кучей ошибок, заблуждений, преступлений, …это скорее были ошибки времени и обстоятельств, чем этого бурного монарха. Он не наделен гением, дух подражания – вот вечный удел посредственностей. Петр был ведом идеями, бывшими в моде у цивилизованных народов, идеями, преступно поддерживаемыми хозяевами общественного мнения. …Но почему историки, говоря об умерших иностранцах, пачкают свои перья бесплатной ложью и бесполезной нечестностью? Подлые предатели, они профанируют безо всякого интереса самую святую из своих обязанностей. Они льстят мертвым, они вводят в заблуждение живых, они обесчещивают себя в глазах мудрецов, и, что самое прискорбное, этим они доводят до пошлости самую возвышенную обязанность цивилизованного человека – искусство развивать свой разум и передавать свою мысль»²⁰. Искусно игравший роль демократа Мирабо, в отличие от большинства французских авторов XVIII в., осуждая Петра, оправдывал русский народ: «О русские, я не хотел вас оклеветать или оскорбить; вы могли бы, могли бы быть счастливыми, вы имеете право ими быть; только те, кто вами управляют, увековечили ваше несчастье»²¹. На Мирабо оказали влияние высказывания о России Монтескье, Руссо и Альгаротти²², на которые он прямо ссылается. Примечательно также то, что на оценку Петра подействовало недовольство французского политика ростом внешнего могущества России во второй половине XVIII в. Мирабо писал о «химерических» планах Петра, направленных на достижение господства России над морями, и о том, что наследники царя усердно следуют этим проектам.

Вступил в спор с вольтеровской оценкой Петра I и С. Марешаль, для которого «Вольтер больше не авторитет в истории и в политике». Свою «Историю России»²³ он сократил до рассказа о преступлениях и кровавых переворотах, которые составляли историю русского деспотизма. Марешаль писал свое сочинение как своеобразную «антиутопию», «идеальное» воплощение тиранического правления и его результатов. Хотя во введении автор писал о правдивости и беспристрастии, его «История» – не научное сочинение, а острый памфлет, разоблачавший правителей России, среди которых ни один не заслужил ни одного доброго слова автора. (Потомки Кия, по словам Марешаля, передрались между собой и не могли уже обороняться от врагов. Рюрик избавился от своих братьев с помощью яда и наемного убийцы. Душа князя Игоря «питалась преступлениями». Ольга была «коронованным чудовищем». Ее сменил Святослав «с самыми подлыми чувствами и низкими страстями, жадный до крови и золота». Владимир, «которому преступления удавались лучше, чем другим, был в глазах автора «северным Сарданапалом» и т. д.)

Время Петра I, по мнению Марешаля, не являлось исключением из правила. Автор не жалел для него самых мрачных красок. Петр – это «живодер человеческой кожи, своего рода палач, развратный муж, плохой отец и детоубийца, гнусный в своих удовольствиях, хищный зверь в своей мстительности, покорный подражатель других тиранов, лицемерный деспот…»²⁴. Марешаль мобилизовал в своем сочинении все слухи и анекдоты, которые ходили о Петре еще при его жизни, дополняя их наблюдениями многочисленных критиков царя и собственными вымыслами. Историю преступлений царя он начинал с того, что Петр якобы отравил своего брата Ивана. В заграничном путешествии царь, по словам автора, дебоширил и предавался амурным приключениям, а затем устроил кровавую баню стрельцам. Марешаль оживил легенду о том, что Петр I в 1702 г. приказал казнить своего сына, попытавшегося по просьбе духовенства и бояр подать отцу челобитную против иностранцев. Но Меншиков якобы казнил вместо царевича молодого солдата²⁵. Все победы Петра оплачены слишком дорогой ценой, утверждал автор. Царь-каннибал «жертвовал десятью русскими за одного шведа. Полтава стоила жизни 40 тыс. русских солдат. В Прутском походе царь погубил 70 тыс. человек²⁶. Марешаль приписывал Петру планы завоевания всего Севера Европы и Константинополя. Для народа и всех недовольных у Петра, по словам автора, было лишь одно средство – кнут. Царь пытал, бил кнутом своего сына и свою бывшую жену. Он сам обезглавил царевича Алексея. Петр умер от венерической болезни, и никто не пожалел о его смерти. Заключая «в трех словах» историю царствования Петра, Марешаль писал: «Он устранил своего брата, заключил в тюрьму свою сестру и отрубил голову своему старшему сыну Алексею»²⁷.

«Петр слишком долго был идолом для иностранцев, пора сорвать с его образа все покровы», – утверждал Марешаль и почти на каждой странице стремился опровергнуть Вольтера – «презренного автора, прославившего преступления», который щедро оплачивался русским правительством. Таким образом, С. Марешаль приложил все силы, чтобы развенчать Петра как человека, реформатора, законодателя, полководца. Критиковал он и внешнеполитические планы царя, но эта тема нашла более полное развитие в других произведениях французской публицистики наполеоновского времени.

Антидеспотические тенденции во французской публицистике конца XVIII в. пересеклись в рамках петровской темы с опасениями, которое испытывало европейское общественное мнение в связи с активными завоеваниями, которые вела Российская империя. Своеобразным результатом этого переплетения стало появление так называемого «Завещания Петра Великого».

***

События Французской революции конца XVIII в., конечно же, заслонили в общественной мысли реформы Петра I, которые до 1789 г. считались едва ли не самым ярким явлением XVIII в. Но в самом конце столетия петровская тема получила во Франции новое неожиданное развитие: миф о Петре I как олицетворении прогресса обернулся своей противоположностью. В условиях назревающего французско-русского военного столкновения появляется текст, получивший впоследствии название «Завещания Петра Великого». Русский историк писал: «Величие гения Петрова, громадность его целей поражают западный мир и отражаются в создании дикого мифа о завещании Петра Великого. Вражда, злоба и боязнь за будущее выразились в этом мифе, угрожающем Европе господством силы»²⁸. Но и этот миф, как и миф о Петре – законодателе и просветителе, имел реальные корни в истории и в общественном сознании. Каковы же они?

С середины XIX в. о «Завещании» писали многие авторы: Е. Берк­гольц, В. Зотов, Е. Карнович, К. Бестужев-Рюмин, С. Шубинский, Н. Яковлев, Е. Данилова, Н. Павленко и др. – в России; Шницлер, Байе, Локхарт, Лехович, Муравьев, Левитер, Блан, Кросс и др. – за рубежом. Всестороннее изучение текста привело исследователей к единодушному мнению, что они имеют дело с исторической фальшивкой, сфабрикованной с антирусскими политическими целями. Было высказано немало тонких наблюдений об авторстве ложного «Завещания» и об исторических обстоятельствах, его породивших. В обширном перечне работ на эту тему можно выделить две, претендующие на обобщение и подведение итогов, – статьи Е. Н. Даниловой и Симоны Блан.

Большая статья Е. Н. Даниловой «Завещание Петра Великого»²⁹ последовательно освещает появление фальшивки, ее историографию, историю использования ее в политических целях, проблему авторства. Здесь, кажется, единственный раз за более чем сто лет (с 1877 по 1989 г.) опубликован по-русски сам текст, подвергнутый скрупулезному историко-филологическому анализу, доходящему подчас до эрудитского формализма. Среди доводов, отвергающих, по мнению Даниловой, подлинность «Завещания», один из главных – о несоответствии изложенных в нем завоевательных планов реальной политике Петра I и его преемников – не выдерживает критики. Да и основывает его автор не на анализе внешней политики России в XVIII в., соотнесенном с основными пунктами «документа», а на том объяснимом условиями времени убеждении, что Россия никогда не имела завоевательных планов, она лишь возвращала «исконные» земли и обеспечивала безопасность своих границ. Автор прямо и с подкупающей откровенностью заявляет, что на иной позиции «русские историки, советские историки не могут стоять», что другой подход «неверен и вреден». Дореволюционные русские историки были бóльшими реалистами в этом вопросе. С. Н. Шубинский писал в 1877 г., что первые 11 пунктов «Завещания» «представляют не что иное, как сжатое и относительно верное изложение политической системы, которой следовало русское правительство в своих внешних сношениях и войнах со времени кончины Петра Великого до 1812 г.»³⁰. Из советских историков о завоевательном характере некоторых внешнеполитических акций Петра первым написал Е. В. Анисимов: «Бесспорно, что великий реформатор стал основателем не только Российской империи, но и имперской политики, начала которой были успешно развиты его преемниками, особенно Екатериной II»³¹.

Рассматривая вопрос об авторстве «Завещания», Данилова склоняется к точке зрения, традиционной для отечественной историографии. Она считает автором фальшивки известного своими авантюрными похождениями (по большей части вымышленными) французского дипломата шевалье д’Еона, побывавшего в России во второй половине 1750-х гг. Правда, исследовательница полагает, что к «наброску», составленному д’Еоном, мог приложить руку французский посол в Польше граф Брольи, доработавший «Завещание». Не вдаваясь в споры об авторстве, отметим лишь, что в распоряжении историков нет ни одного прямого и бесспорного свидетельства в пользу авторства д’Еона. Главным доводом против его авторства, на наш взгляд, является как раз то, что дипломатический агент Людовика XV едва ли мог предвидеть размах внешней политики Екатерины II, который post factum нашел отражение в «Завещании». Даниловой была известна статья М. Сокольницкого³² и другие материалы, прямо сообщающие об участии польской эмиграции во Франции конца XVIII в. в сочинении текста будущего «Завещания», но она почему-то отмахнулась от них, заметив в примечании, что сторонники этой версии не учитывают «исторической обстановки». Между тем очевидно, что в конце XVIII в. раздел Польши и крайнее обострение русско-французских отношений создали самую благоприятную обстановку для появления антирусского апокрифа. Если дореволюционные историки были слишком увлечены псевдоавантюрной личностью кавалера д’Еона, то советские исследователи, кажется, упорно не хотели видеть «польского следа» в составлении «Завещания» и также «сваливали» все на д’Еона³³. Лишь В. Г. Сироткин вскользь отметил участие польских эмигрантов в составлении завещания³⁴, но в работе В. П. Козлова вновь представлена традиционная точка зрения³⁵.

Исследование С. Блан³⁶ привлекает своим стремлением увидеть в «Завещании» проявление «постоянных мифов», имеющих долгую жизнь в европейском общественном мнении. Изучение петровской темы во французской литературе XVIII в. заставляет нас согласиться с замечанием французской исследовательницы о том, что «Завещание» может и должно исследоваться с точки зрения истории общественной мысли.

С учетом изысканий зарубежных авторов история самого текста вырисовывается сегодня следующим образом. Основные положения будущего «Завещания» были сформулированы в октябре 1797 г. близким к Наполеону польским эмигрантом генералом М. Сокольницким³⁷. Он составил «Мнение о России» и представил его Директории. Это был страстный призыв польского эмигранта, родина которого тяжело пострадала от русской завоевательной политики, к Франции, забывшей о своем долге перед союзным дружественным государством, перед единоверцами-католиками. Главная идея памфлета, содержащего резюме «плана увеличения России», якобы разработанного и завещанного Петром I, – это идея о русской военной опасности, нависшей над Европой и над всем миром. По мнению автора, «Французская революция и революция в Польше должны нанести смертельный удар планам Петра I», чтобы предотвратить грядущую катастрофу. План Петра I, по словам автора, был добыт в русских архивах, захваченных в 1794 г. в Варшаве. Размышления о русской угрозе дозрели у поляков, как отмечает Сокольницкий, в тюрьмах Петербурга. Итак, разбойничий раздел Польши, в котором активно участвовала Россия, был политическим толчком, вызвавшим к жизни будущее «Завещание». Как известно, исторические подделки были очень распространены в Европе конца XVIII в. (Почти в то же время во Франции появляется написанное С. Марешалем «Завещание» Екатерины II Павлу I.) Но идейные корни «Завещания» были более глубокими.

В 1797 г. материалы, представленные Сокольницким, не показались актуальными французскому правительству. Но уже в 1799 г. русские войска под командованием Суворова оказались недалеко от границ Франции. Агрессивный характер внешней политики России на рубеже XVIII–XIX вв. не вызывают сомнения. Но наиболее подготовленной к осуществлению планов мирового господства в начале XIX в. оказалась наполеоновская Франция. Одним из главных препятствий на этом пути была Россия. В этих обстоятельствах мифический «план Петра I» показался Наполеону удобным средством для обработки французского и европейского общественного мнения в условиях войны с Россией. В 1811 г. генерал Сокольницкий, призванный в Париж, принимал активное участие в секретных приготовлениях к войне. Наполеон, просмотрев и отредактировав текст «Мнения о России» Сокольницкого, приказал включить его в книгу французского историка Ш. Лезюра «О росте русской державы от ее возникновения до начала XIX в.»³⁸. Книга Лезюра является историко-публицистическим сочинением, не лишенным и некоторой научной ценности для своего времени. Глава 6, посвященная Петру Великому, основана на многочисленных источниках (записки Перри, Страленберга, Бассевича, Манштейна, Кокса, Брюса, сочинения Вольтера, Бюшинга, Левека, Леклерка, Мабли, Мирабо и др.) В конце главы в примечании приведено резюме «плана Петра I», якобы хранящегося в секретных архивах русских царей. Сравнение текста «Мнения о России» М. Сокольницкого с резюме в книге Лезюра не оставляет никаких сомнений, что перед нами один и тот же «документ»³⁹. Текст, опубликованный Лезюром, отличается от своего протографа лишь незначительной редакторской правкой, одним дополнением и одним небольшим сокращением. Был добавлен пункт 8 (см. ниже), касающийся индийской и левантской торговли. В пункте 12 было убрано упоминание о завоевании Венгрии, так как об этом подробно говорилось в примечании («nota») к пункту 10.

В 30-е гг. XIX в., когда европейская общественность вновь была взбудоражена событиями в Польше, известный французский писатель Ф. Гайярде опубликовал вымышленные «Мемуары кавалера д’Еона» (Париж, 1836) и включил в них приписываемый Петру «план европейского господства», который французский дипломат якобы добыл в русских архивах около 1756 г. («План» этот представляет собой несколько отредактированное «резюме» из книги Лезюра.) В 1839 г. польский автор Л. Ходзко выпустил в Париже книгу «Иллюстрированная Польша…», в которой впервые текст «плана» был назван «Завещанием Петра Великого». Под этим именем «документ» многократно использовался в антирусских политических целях.

Прокомментируем текст «Завещания» в том виде, как он представлен в книге Ш. Лезюра, то есть уже вполне сложившийся и в то же время близкий к своим идейным источникам XVIII в.⁴⁰

«1. Ничем не пренебрегать, чтобы придать русскому народу европейские формы жизни и обычаи, и с этой целью приглашать из Европы различных людей, особенно ученых, которые, или ради выгод, или из человеколюбивых принципов философии, или же по другим побуждениям, способствовали бы достижению этой цели». Этот пункт вполне адекватно отражает стремление Петра I и его наследников европеизировать русское общество. Об этом свидетельствуют заграничные путешествия царя, манифест о приглашении иностранцев, учреждение школ и Академии наук и многие другие меры. Правда, В. О. Клю­чевский считал вероятными и такие слова Петра, записанные А. И. Остерманом: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Ключевский полагал, что сближение с Европой было для Петра только средством для достижения цели, а не самой целью⁴¹.

«2. Поддерживать государство в системе непрерывной войны, для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку». Этот пункт основывается на том очевидном факте, что Россия в XVIII в. вела почти непрерывные войны. Особенно отличались в этом отношении правления Петра I и Екатерины II. Во второй половине XVIII в. войны следовали одна за другой, а в некоторые годы приходилось вести военные действия сразу на двух направлениях. Большинство этих войн носило завоевательный характер. Мысль о необходимости поддерживать армию в постоянной боевой готовности была глубоко присуща Петру I, который считал военное дело своей первейшей обязанностью. И сыну своему Алексею Петр рекомендовал «любить» военное дело: «Не хочу многих примеров писать, но точию равноверных нам греков, не от того ли пропали, что оружие оставили, и единым миролюбием побеждены, и, желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в неокончаемую работу тиранам отдал?⁴²« Русские современники приписывали царю такие слова: «Мир – хорошо; однако притом дремать не надлежит, чтобы не связали рук, да и солдаты чтоб не сделались бабами»⁴³.

«3. Всевозможными средствами расширять свои пределы к северу, вдоль Балтийского моря, и к югу, вдоль Черного моря, для чего…» Автор «плана» констатирует основные направления внешней политики России в XVIII в., но поскольку смотрел на нее из Европы, а не из России, то Балтийское море оказалось на севере.

«4. Поддерживать в Англии, Дании и Бранденбурге недоброжелательство к Швеции, вследствие чего эти державы будут сквозь пальцы смотреть на захваты, которые можно будет делать в этой стране, и на окончательное ее покорение». После тяжелого поражения в Северной войне Швеция еще дважды в XVIII в. (1741–1743 и 1788–1790 гг.) объявляла войну России и всякий раз терпела поражение. Во второй половине века Швеция стала ареной политической борьбы России и Франции, которые откровенно вмешивались во внутренние дела этой страны. Дания, Пруссия и Англия в разное время были и союзниками и противниками России в борьбе со Швецией. Составляя этот пункт, автор имел в виду не реальную политику Петра I, а весьма произвольно понимаемый политический опыт всего XVIII столетия.

«5. Заинтересовать Австрийский дом в изгнании турок из Европы; под этим предлогом содержать постоянную армию и основывать по берегам Черного моря верфи и, постоянно подвигаясь вперед, достичь Константинополя». Австрия гораздо раньше России самостоятельно озаботилась изгнанием турок из Европы. Что же касается превращения России в Черноморскую державу, то эта мечта Петра I действительно была осуществлена Екатериной II в результате русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791 гг. Выход России к Черному морю воспринимался общественным мнением как воплощение планов Петра. Что касается «продвижения» к Константинополю, то эти мечты лишь в конце XVIII в. стали казаться осуществимыми Екатерине и ее окружению, когда возник так называемый «греческий проект». Но в политическом сознании современников такие планы приписывались и Петру. В 1763 г. престарелый фельдмаршал Миних писал Екатерине II: «Я могу доказать твердо обоснованными доводами, что в 1695 г., когда Петр Великий впервые осадил Азов, в течение 30 лет его главным намерением и желанием было завоевать Константинополь, изгнать неверных – турок и татар – из Европы и восстановить таким образом греческую монархию»⁴⁴.

«6. Поддерживать анархию в Польше, влиять на ее сеймы и особенно на выборы королей, раздроблять ее при каждом удобном случае и, наконец, покорить». Этот пункт в целом правильно отражает позицию России в польском вопросе, хотя Петр I, конечно, не мог еще думать о покорении Польши, а заботился лишь о том, чтобы Речь Посполитую «в узде держать». А Екатерина II на первых порах желала не дробить Речь Посполитую, а целиком подчинить ее русскому влиянию.

«7. Заключить тесный союз с Англией и поддерживать с нею прямые отношения посредством хорошего торгового договора; позволить ей даже пользоваться некоторого рода монополией внутри страны, что незаметным образом послужит к сближению между английскими и русскими торговцами и моряками, которые со своей стороны всеми мерами станут благоприятствовать усовершенствованию и увеличению русского флота, при помощи которого тотчас же надлежит добиться господства над Балтийским и Черным морями, – это существенное условие для успешного и скорого выполнения этого плана». Хотя отношения России и Англии при Петре I не всегда были дружественными, русская дипломатия XVIII в. стремилась поддерживать союз с Англией, который был экономически выгоден России. Известный русский дипломат середины века А. П. Бестужев-Рюмин считал союз с Англией важнейшей частью «системы Петра Великого»⁴⁵. К началу XIX в. на долю Англии приходилось 37% российского экспорта; 63% всех купцов, торговавших с Россией, были англичанами⁴⁶. Таким образом, составители «Завещания» лишь констатировали очевидный факт.

«8. Он советует всем своим преемникам проникнуться той истиной, что индийская торговля есть торговля мировая и что тот, у кого исключительно она будет в руках, станет и истинным властителем Европы, что поэтому не следует терять ни одного удобного случая для возбуждения войны с Персией и для ускорения ее вырождения; надлежит углубиться до Персидского залива и озаботиться восстановлением прежней левантской торговли через Сирию». Интерес царя к восточной торговле, поиски путей в Индию, завоевание Каспийского побережья и части Персии – это известные факты истории петровского времени. Но ближайшие наследники Петра не продолжили завоевательной политики первого императора в этом направлении. Лишь Павел I, поссорившись с Англией, отдал казакам Платова безрассудный приказ «идти и завоевывать Индию», но поход, как известно, не состоялся из-за смерти императора. «Левантская торговля через Сирию» Петра I никоим образом не интересовала, зато была традиционной сферой интересов французской дипломатии, поэтому Наполеон и вставил этот пункт в «Завещание». Франция озаботилась этим вопросом тогда, когда во второй половине XVIII в. Россия стала черноморской державой и наряду с другими европейскими державами стала претендовать на раздел турецкого «наследства».

«9. Вмешиваться, невзирая ни на что, силою или хитростью, в распри Европы и особенно Германии и для этого…» Вмешательство Петра I в дела германских княжеств имело место. В частности, ввод русских войск в Мекленбург в 1716 г. наделал много шума в Европе. В дальнейшем эта проблема иногда вновь назревала, например, в связи с Курляндией. Наконец, в начале XIX в. захватническая политика Наполеона до крайности обострила русско-французские противоречия в Германии.

«10. Заискивать и поддерживать союз с Австрией, убаюкивать ее любимой ее мыслью о преобладании, пользоваться малейшим на нее влиянием для вовлечения ее в разорительные войны, с целью постепенного ее ослабления, временами даже помогать ей, а между тем, втайне создавать ей врагов в Европе и особенно в Германии, возбуждая в государях к ней зависть и недоверие. Nota: Этого тем более легко достигнуть, говорил Петр, что этот надменный дом уже не раз являл претензию господствовать над всеми древними государствами Европы, и каждый раз, когда он будет пытаться это осуществить, мы будем занимать по несколько прекрасных провинций, окружающих Венгрию, и, наконец, включим последнюю в нашу империю в качестве эквивалента». В этом пункте «Завещания» нашел превратное истолкование традиционный союз России и Австрии, иногда омрачавшийся взаимными претензиями.

«11. В супруги русским монархам избирать германских принцесс и путем родственных отношений и выгод умножать союзы для увеличения русского влияния в этой империи». Петр действительно положил начало династическим связям России с германскими княжествами, хотя самой большой матримониальной мечтой царя был брак его дочери Елизаветы с французским королем Людовиком XV. Родственные связи с Германией, приведшие к укреплению на российском престоле «гольштейнской династии», особенно укрепились в конце XVIII и начале XIX в.: первой женой Павла Петровича была Вильгельмина Гессен-Дармштадтская, второй – София-Доротея Вюртембергская. Немецкие княжества, по выражению современного историка, были «неисчерпаемым источником невест» для детей Павла I: Александр I был женат на принцессе Луизе Баденской, мужьями пяти сестер императора были принцы Мекленбург-Шверинский, Саксен-Веймарский, Ольденбургский, а также эрц-герцог австрийский и нидерландский король⁴⁷.

«12. Пользоваться религиозным влиянием на греко-восточных отщепенцев или схизматиков, распространенных в Венгрии, Турции и южных частях Польши, привлекать их к себе всевозможными прельщениями, навязываться в их покровители и добиваться над ними духовного главенства. Под этим предлогом и этим путем Турция будет покорена, и сама Польша, не имея уже возможности поддерживать себя ни собственными силами, ни своими политическими связями, точно так же скоро попадет под иго». Отправляясь в Прутский поход против Турции, Петр I, как известно, рассчитывал на помощь православных народов Дунайских княжеств; эти надежды в основном не оправдались. Вопрос о правах «диссидентов», надежды на поддержку православных народов и позже фигурировали во внешнеполитических планах русского правительства. К концу XVIII в. православное население Речи Посполитой (украинцы и белорусы) целиком перешли под власть России.

«13. Тогда каждая минута будет дорога. Необходимо втайне приготовить все средства для нанесения сильного удара, действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва Версальскому двору, потом Венскому, относительно раздела между собой власти над всем миром, давая им в то же время заметить, что это предложение не может казаться им подозрительным, ибо Россия de facto – уже повелительница всего Востока, и кроме этого титула больше ничего не выигрывает. Без всякого сомнения, этот проект увлечет их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей вследствие обширных связей и сношений двух этих соперничающих дворов, естественно враждебных друг другу, а равно вследствие того участия, которое по необходимости примут в этой распре все другие европейские дворы».

«14. Среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав, и после длительного колебания – дабы они успели обессилить друг друга – и собравшись сама с силами, она для вида должна будет высказаться, наконец, за Австрийский дом. Пока ее линейные войска будут подвигаться к Рейну, она вслед за тем вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под конвоем двух вооруженных флотов – Черноморского и Балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих кочевых, свирепых и жадных до добычи народов, которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность свержения ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всей силой, с полной уверенностью в победе и в покорении остальной Европы». Как неоднократно отмечалось исследователями, пункты 13 и 14 не имеют связи с реальной политикой России, являются русофобской фантазией, направленной на то, чтобы запугать европейского читателя «русской угрозой». Как пишет С. Блан, начинаясь с холодного «документального» изложения, «Завещание» к концу изложения скатывается к мелодраме. Вместе с тем, подчеркнем еще раз, что именно в эпоху коалиционных войн конца XVIII – начала XIX в., которые были детищем Великой французской революции, планы европейского и мирового господства казались наиболее реальными. Главным претендентом на мировое господство выступал Наполеон, но и Россия стремилась к европейской гегемонии. Последние пункты «Завещания» с их специфической лексикой («отщепенцы», «схизматики», «несметные азиатские орды», «кочевые, свирепые и жадные до добычи народы») со всей очевидностью выдают в авторе «Завещания» непримиримого врага России, несомненного католика. В «Завещании» особенно подчеркивается опасность России для католической Европы.

Сказанное выше позволяет сделать несколько заключительных наблюдений. «Завещание» имеет своей исторической основой реальную внешнюю политику России в XVIII в., превратно истолкованную в антирусском духе. Более всего в «документе» просматриваются внешнеполитические интересы Франции и Польши. Автор «Завещания» не был знатоком внешней политики Петра I, из-за чего в тексте имеется целый ряд ошибок и нелепостей⁴⁸. Но автор верно уловил многие тенденции русской политики и связал их с Петром I, руководствуясь выработанным в XVIII в. стереотипом: Россия – творение Петра I. Как в советское время всякая политика, несмотря на всевозможные ее повороты, была «ленинской», так в XVIII в. она была «петровской». Мешая правду с вымыслом, автор завершал создание нового стереотипа «русской опасности», который стыковался в сознании европейцев со старым – «русского варварства». Подчеркнем, что «Завещание» отражает политическую ситуацию в Европе конца XVIII – начала XIX в., что не позволяет рассматривать кавалера д’Еона как возможного автора фальшивки.

Наконец, мы имеем возможность проследить французские корни «Завещания». Политические истоки лежат на поверхности – это враждебность внешней политики Франции и России на протяжении почти всего XVIII в.⁴⁹ В годы Северной войны в Европе получили распространение антирусские памфлеты. В 1716 г. в Лондоне вышла брошюра «Северный кризис, или Беспристрастные суждения о политике царя», авторство которой приписывается шведскому дипломату К. Юлленборгу. В 1718 г. издание было повторено в Париже⁵⁰. Автор памфлета утверждал, что сам характер правления Петра I, в силу которого он является неограниченным властелином над имуществом и честью своих подданных, побуждают его расширять территорию и богатства империи «с величайшей алчностью и честолюбием». Русский царь изображается главным зачинщиком Северной войны, а его союзники – лишь послушными орудиями для достижения его честолюбивых замыслов. Вопреки фактам Петр показан и как виновник затягивания войны. Он якобы способствовал взаимному уничтожению шведского и датского флотов, чтобы достичь господства на Балтике. Автор стращает англичан тем, что царь вскоре будет господствовать в торговле на Севере, а также в Персии и в Турции. Указывается на опасное проникновение русских в Германию. Наконец, делается вывод, что царь «стал угрозой спокойствию не только своих соседей, но и всей Европы».

В 1724 г. французский посол в Петербурге Кампредон характеризовал Россию как сильнейшую державу Севера и отмечал, что созданный Петром на Балтике флот «внушает страх соседям». Сразу после войны за польское наследство 1733–1734 гг. выходят «Московитские письма» Ф. Локателли, где говорилось об агрессивности русских, об их стремлении главенствовать на Балтике и закрепиться в Германии. Автор призывал европейцев загнать московитов «в их леса».

Даже русско-французский союз в годы Семилетней войны не сделал отношения двух стран по-настоящему дружественными. Пресловутый д’Еон, по словам его первого биографа, еще в 1757 г. предупреждал французское правительство об агрессивных планах России в Польше⁵¹.

Ж. Лакомб в своей книге о России писал о постоянной военной готовности русских войск: «Петр Алексеевич совсем не оставлял свои войска праздными. «Надо, говорил он, чтобы они всегда служили отечеству, либо защищая его, либо обогащая»⁵².

Особенно настойчиво антирусские настроения поддерживались в сфере тайной дипломатии Людовика XV (так называемого «секрета короля»). Тесно связанный с этой дипломатией французский посол в Польше граф де Брольи неоднократно указывал на «проекты Петра Великого», которые Екатерина II реализует в своей внешней политике. «Грубый, но величественный гений Петра Великого породил неизвестный (тайный) проект, адресованный его наследникам, – занять место среди великих держав Европы», – писал некий Фавье по указке де Брольи⁵³. Впрочем, речь идет не о каких-то реальных документах Петра и не о результатах сравнительного анализа политики Петра и Екатерины, а о стереотипе «Екатерина II – продолжательница дел Петра I». В рамках этого стереотипа мыслили и французские дипломаты в период русско-французского сближения при Людовике XVI.

Между тем, как мы видели, далеко не все французские мыслители безоговорочно восхваляли политику Петра и его наследников. Ж.-Ж. Руссо, горячо сочувствуя несчастьям поляков, осуждал русские завоевания и страшился нового татарского нашествия на Европу. Не стоит завоевывать соседей, когда своя территория остается недостаточно устроенной и слабо заселенной, поучал Мабли на примере деятельности Петра. Дидро и Рейналь писали о «честолюбивых замыслах» русского царя и предлагали русскому правительству расстаться с планами внешних завоеваний: «Несмотря на доблесть, численность и дисциплину своих войск, Россия принадлежит к тем державам, которые должны беречь свою кровь. Желание увеличивать территорию, уже слишком пространную, не должно увлекать ее далеко от границ и побуждать к военным действиям. Она никогда не сможет достичь единства, а ее народ не сможет стать просвещенным и процветающим, если она не откажется от опасной мании завоеваний, чтобы обратиться единственно к мирным занятиям»⁵⁴. «Его наследники (Петра I. – С. М.), верные его химерическому и абсурдному плану, предприняли множество войн, чтобы расширить мореплавание и коммерцию, или, скорее, чтобы обеспечить и то и другое»⁵⁵, – писал Мирабо.

В 1789 г. в Лондоне вышел памфлет «Об угрозе политическому балансу в Европе», написанный, как предполагают, французским журналистом Малле дю Паном по заданию шведского короля Густава III (Екатерина II называла его «француз с ног до головы»)⁵⁶. Здесь опять настойчиво звучит тема русской опасности, высказывается сожаление об утрате «восточного барьера»: «Мы видим порабощенный Крым, Швецию под игом группировки, преданной России, Польшу, наказанную из-за порочности своих законов, наводненную русскими войсками, попранную, расчлененную»⁵⁷. Тема русского «варварства» находит здесь новый поворот: если раньше «варварство» считали причиной слабости русской армии, то теперь в нем видят основу русских военных успехов. «Народ тем более опасный, что, закаленный варварством и дисциплинированный игом рабства, нечувствительный к смерти и к несчастью, он более годится для завоеваний и опустошений, чем для войн оборонительных…»

Французская революция испортила русско-французские отношения всерьез и надолго. Не случайно радикальный мыслитель С. Марешаль в фальшивом «Завещании Екатерины II» вложил в уста императрицы такие слова: «Надеюсь, что верный моим планам Российский орел расправит свои могучие крылья, чтобы обрушиться на сию преступную страну, где кровь короля пролилась под рукой его народа»⁵⁸. Копившаяся исподволь русофобия, страх перед Россией и ее «варварской» силой из области дипломатии открыто выплеснулись в сферу общественно-политической мысли. Россия, в начале XVIII в. вдохновившая европейских мыслителей на создание мифа о Петре, олицетворявшем прогресс и борьбу с варварством, в конце века получила в ответ «Завещание Петра Великого». Русские остались для европейцев «чужими», стереотип «русского варварства» вновь возобладал над верой в прогресс. Круг замкнулся.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Логика’ — наука о мышлении. Но в отличие от других наук, изучающих мышление человека, например физиологии высшей нервной деятельности или психологии, логика изучает мышление как средство познания; ее предметом являются законы и формы, приемы и операции мышления, с помощью которых человек позна­ет окружающий его мир.

Вопросы, связанные с познанием действительности, относятся к важнейшим вопросам философии. Логика, изучающая познающее мышление и применяемая как средство познания, возникла и разви­валась как философская наука и в настоящее время представляет собой сложную систему знаний, включающую две относительно самостоятельные науки: логику формальную и логику диалекти­ческую.

Таково общее понятие о логике как науке. Но чтобы раскрыть ее предмет, необходимо выяснить вопросы, ответы на которые состав­ляют задачу первой главы.

§1. Роль мышления в познании

Познание как процесс отражения объективного мира сознанием человека представляет собой единство чувственного и рационально­го² познания.

Чувственное познание протекает в трех основных формах: ощу­щение, восприятие, представление.

От греческого слова logos — «мысль», «слово», «разум», «закономерность». Термин «логика» употребляется также для обозначения закономерностей объектив­ного мира (например, «логика фактов», «логика вещей», «логика политической борь­бы» и т.п.); для обозначения строгости, последовательности, закономерности процес­са мышления («логика мышления», «логика рассуждений»). Закономерный характер мышления является своеобразным отражением объективных закономерностей. Логи­ка мышления есть отражение логики вещей.

² От латинского слова ratio помощью разума, мышления.

«разум», рациональное познание — познание с

Ощущение — это отражение отдельных чувственно воспринима­емых свойств предметов’ — их цвета, формы, запаха, вкуса.

Целостный образ предмета, возникающий в результате его непо­средственного воздействия на органы чувств, называется воспри­ятием. Например, зрительное восприятие растущего под окном дерева или лежащей на столе книги, слуховое восприятие шума дождя, музыкальной мелодии и т.п.

Формой чувственного познания является также представление. Представление — это сохранившийся в сознании чувственный образ предмета, который воспринимался раньше. Если восприятие возникает лишь в результате непосредственного воздействия пред­мета на органы чувств, то представление имеется тогда, когда такое воздействие отсутствует. Например, представление о сохранивши­мися в памяти человеке, предмете, событии.

Представления могут быть не только образами предметов, суще­ствующих реально; нередко они формируются на основе описания предметов, не существующих в действительности (например, крыла­тый конь Пегас, получеловек-полулошадь кентавр древнегреческой мифологии, ведьма, черт, ангел, созданные религиозной фантазией). Такие представления образуются на основе восприятий реальных предметов, являются их комбинацией.

Чувственное познание дает нам знание об отдельных предметах, об их внешних свойствах. Но оно не может дать знаний о причинной зависимости между такими, например, явлениями, как смена времен года и вращение Земли вокруг Солнца, о времени наступления солнечного или лунного затмения или о мотивах преступления. Однако, познавая окружающий мир, человек стремится установить причины явлений, проникнуть в сущность вещей, раскрыть законы природы и общества. А это невозможно без мышления, отражаю­щего действительность в определенных логических формах. Рассмотрим основные особенности мышления.

1. Мышление отражает действительность в обобщенных обра­зах. В отличие от чувственного познания мышление абстрагируется² от единичного, выделяет в предметах общее, повторяющееся, суще­ственное. Так, выделяя общие всем людям свойства — способность

Термин «предмет» здесь и дальше мы будем употреблять в значении «предмет мышления» — существующие в реальной действительности и воображаемые вещи, явления, события, их свойства и отношения.

От латинского термина abstractio — отвлечение. Абстрагирование — процесс отвлечения от некоторых свойств предметов, позволяющий выделить другие его свойства. Абстракция — результат абстрагирования.

трудиться, мыслить, обмениваться мыслями при помощи языка, — мышление обобщает эти свойства и создает абстрактный образ чело­века. Подобным же образом создаются понятия юридического лица, государственного суверенитета, правоспособности и т.п. Благодаря обобщению абстрактное мышление глубже проникает в действи­тельность, открывает присущие ей законы.

2. Мышление — процесс опосредствованного отражения дей­ствительности. При помощи органов чувств можно познать лишь то, что непосредственно воздействует или воздействовало на ор­ганы чувств. Мы видим березовую рощу, слышим пение птиц, вды­хаем аромат цветов. Благодаря мышлению мы получаем новые знания не непосредственно, а на основе уже имеющихся знаний, т.е. опосредствованно. По показанию термометра можно судить о погоде, не выходя на улицу. Не наблюдая самого факта преступ­ления, можно на основании прямых и косвенных улик установить преступника.

Знание, полученное из уже имеющихся знаний, без обращения в каждом конкретном случае к опыту, к практике, называется вывод­ным, а сам процесс его получения — выведением. Получение новых знаний путем выведения находит широкое применение в познава­тельной деятельности человека.

3. Мышление неразрывно связано с языком. Какая бы мысль ни возникла в голове человека, она может возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, в словах и предложениях. При помощи языка люди выражают и закрепляют результаты своей мыс­лительной работы, обмениваясь мыслями, добиваются взаимного понимания.

4. Мышление — процесс активного отражения действитель­ности. Активность характеризует весь процесс познания в целом, но прежде всего — мышление. Применяя обобщение, абстрагирование и другие мыслительные приемы, человек преобразует знания о пред­метах действительности, выражая их не только средствами естест­венного языка, но и в символах языка формализованного, играюще­го важную роль в современной науке.

Итак, обобщенный и опосредствованный характер отражения действительности, неразрывная связь с языком, активный характер отражения — таковы основные особенности мышления.

Отвлекаясь от конкретного в вещах и явлениях, мышление спо­собно обобщать множество однородных предметов, выделять наи­более важные свойства, раскрывать существенные связи.

Благодаря этим особенностям мышление является высшей по сравнению с чувственным познанием формой отражения действи­тельности.

Было бы, однако, неправильно рассматривать мышление в отры­ве от чувственного познания. В реальном познавательном процессе они находятся в неразрывном единстве, составляют стороны, момен­ты единого процесса познания. Чувственное познание содержит в себе элементы обобщения, которые свойственны не только пред­ставлениям, но в определенной степени восприятиям и ощущениям и составляют предпосылку для перехода к логическому познанию. Как ни велико значение мышления, оно основывается на данных, полученных с помощью органов чувств. С помощью мышления че­ловек познает такие недоступные чувственному познанию явления, как движение элементарных частиц, законы природы и общества, но источником всех наших знаний о действительности являются в ко­нечном счете ощущения, восприятия, представления.

Поделитесь с Вашими друзьями:

Поделитесь с Вашими друзьями: