Александр Согомонов

От профетики к профэтике^{^}

«Поскольку идеи есть изначальные формы вещей, в соответствии с которыми создано все, постольку мы должны создать внутри себя тени идей…»

(Джордано Бруно)

О роли нарративов в конструировании профессиональной этики

«Современность, в социальном смысле, это – стандарты, надежды и виновность»^¹. Такими словами начинается одна из глав книги известного британского социолога Зигмунта Баумана о дилеммах современности и постсовременности. В этой очень ёмкой фразе рельефно проявлена роль конструктов и идей (нарративов) в формировании современного социального порядка, логики действий, систем ценностей и норм, и, наконец, солидаристических представлений о социальных ролях, общественных миссиях, ответственности, справедливости и т. д. Конечно же, и профессиональная этика, как, безусловно, одно из наиболее выдающихся открытий современности, также повествует о стандартах, надеждах и виновности, хоть уже в более узкой сфере приложения, а именно — в сфере профессиональной идентичности современного человека.

Современность создала социальный мир, структурированный вокруг профессионального разделения труда, и поэтому формированию устойчивых профессиональных культур в историческом проекте современности уделялось чрезвычайное внимание. Эти культуры должны были наделять человека чувством высокой миссии своего профессионального призвания и поддерживать в его «цехе» ценности и нормы, ориентировавшие человека на служение профессиональному долгу. В принципе все профессиональные этики современности конструировались именно как «культуры долга», они создавали развитые системы нарративов (рассказов, идеологий, мифов, дискурсов), рационализировавших (и архивировавших) ценности и «правила игры» в ту или иную профессиональную корпорацию. В этих нарративах наряду с повествованием об «идеалах» и «казусах» профессионального служения (первому, безусловно, рекомендовалось по мере возможности подражать!) речь шла, разумеется, и о стандартах, надеждах и виновности.

О стандартах — профессионального служения и профессионального долга, профессионального поведения и профессиональной (само)дисциплины, профессионального этикета и жаргона и многого, многого другого, что должно было отличать одну профессиональную культуру от другой.

О надеждах — на социальное выживание и культурное воспроизводство через следование профессиональному долгу и подражание профессиональным идеалам, на индивидуальный рост и социальную мобильность через служение профессии, на социальные гарантии через инкорпорированность в тот или иной профессиональный цех, одним словом, на все те награды, которые полагались человеку в случае его адекватного и корректного следования (и соответствия) профессиональным стандартам.

О виновности — как глубоко интернализированном чувстве, как полном и безоговорочном признании норм и ценностей своего профессионального цеха в качестве легитимных и единственно возможных (принятых ли в форме письменной или негласной цеховой конвенции), за нарушение которых, без сомнения, всегда следует справедливая санкция (внутрикорпоративная и даже общественная).

Современная профессиональная этика, иными словами, хоть и была оформлена в привлекательную и очень красивую нарративную «оправу», по существу выступала дисциплинарным «карцером» (если воспользоваться известным термином М. Фуко), в который современный профессионал сам себя заточал, причем абсолютно осознанно и прекрасно отдавая себе отчет во всех последствиях своего биографического выбора.

Впрочем, все эти профэтические нарративы, как и совокупная система профессиональных культур проекта современности, возникли не на пустом месте, их генезису предшествовало, пожалуй, важнейшее «открытие» современности – реформационное открытие XVI столетия профетической идеи «делового призвания».