Месяц: Февраль 2020

Прот. Василий Зеньковский

Подводя итоги всему, что было сказано в предыдущих главах, и формулируя принципы христианского воспитания в духе Православия, мы можем выразить их в ряде общих положении. Конкретные проблемы воспитания в его различных формах мы предполагаем исследовать во второй части настоящего труда.

1. При построении системы педагогики, отвечающей духу Православия, мы должны стремиться использовать все богатство педагогических идей, выработанных как религиозной, так и лаической педагогикой Зап. Европы и Америки. Мы ищем органического синтеза всего ценного, что имеется в современной педагогике, и утверждаем, что этот органический синтез может быть выражен в полноте и сложности актуальных проблем воспитания лишь на основе христианской антропологии, как ее изъясняет православное сознание.

2. Современная лаическая педагогика, при всем богатстве ее творческих исканий, скована узкими рамками педагогического натурализма, отвергающего участие высшего мира в развитии человека. Поскольку педагогический натурализм связан с изжитой уже философией Просвещения, с выросшей в атмосфере секуляризованной культуры идеей «автономии» педагогики, постольку преодоление педагогического натурализма осуществляется в общем повороте современности к религиозной культуре. Необходимо однако освободиться от педагогического натурализма не только в понимании путей и средств воспитания, но и в формулировке его целей. Невозможно всю систему воспитания определять лишь тем, чтобы помочь детям пройти путь жизни в крепости и силе, в добре и творчестве: мы должны готовить детей и к земной, и к вечной жизни. Вечная жизнь или жизнь в вечности входит в нашу обычную жизнь; как жизнь и смерть соединены одна с другой, так время и вечность сопряжены друг с другом. Воспитание не может проходить мимо этого, не может отодвинуть в сторону участие в вечной жизни и отдаться всецело поверхности жизни. Этим определяется существенно религиозная основа воспитания в целом, этим ставится во всей силе вопрос о соотношении натурального и супернатурального в человеке, а, следовательно, и в постановке задач и средств воспитания. Этим выдвигается на первый план то освещение природы человека и динамики его развития, какое дает христианская антропология.

3. В свете христианской антропологии природа человека освещается иначе, чем в натуралистическом ее понимании. Хотя лучшие представители науки о человеке признают духовную жизнь в человеке, как основу его существа (ср. напр. учение Феррьера об elan vital spirituel), но истолкование этого духовного начала в линиях пантеизма обедняет его. Духовное начало в человеке не только не выводимо из природной эволюции, не только предполагает надиндивидуальный, супернатуральный его корень, но в самой своей сущности свидетельствует о том, что оно связано с Абсолютом. Духовная жизнь в человеке есть непрестанное, неутомимое искание Бесконечности, и как раз этой его чертой оно сообщает человеку тот elan spirituel, который движет человека к Богу. Будучи непроизводно, невыводимой «снизу» силой, духовное начало в то же время пронизывает («сверху») всю сущность человека, его эмпирический «характер», его психофизическую жизнь. В этой взаимной связанности духовного начала и эмпирической стороны в человеке выявляется существенная целостность, имеющая место и тогда, когда человеческий дух находится в плену чувственности. Поэтому, если непроизводность духовного начала обусловливает иерархическую конституцию человека, то эту иерархическую конституцию надо толковать в смысле онтологическом, а не моральном. Невозможность мыслить взаимоотношение духа и эмпирии в человеке отделимыми сущностно отвергает антропологию, развитую Штейнером, отвергает онтологическую возможность «перевоплощения». Духовное начало в человеке есть корень и источник индивидуальности в человеке, источник его неповторимости во всей живой целостности состава человека. Все это может быть понято правильно лишь при учении христианской антропологии об образе Божием в человеке.

4. Образ Божий в человеке не есть его «природа», но он входит в его природу и дает ей то начало личности, которого в тварном мире вне человека нет. Начало личности и есть образ Божий в человеке, но вмещенное в тварное бытие, это начало личности является умаленным, лишенным самосущности, есть лишь образ Абсолютного Бытия, но не Абсолют сам в себе. Начало личности становится центром человеческой природы, в которой в силу этого все личностно, т. е. все восходит к духовному средоточию в человеке. Эта соотнесенность всей жизни человека к его духовному началу, к его «сердцу» рождает в лоне духовного самовидения эмпирическое сознание, создает возможность появления эмпирического центра личности (эмпирического я) и снова обнаруживает онтологическую неотрывность духовной и эмпирической стороны в человеке. Но тем самым создается возможность свободы в человеке, т. е. возможность его самоопределения изнутри. Свобода в человеке однако глубже, чем простая возможность саморегуляции жизни изнутри, в ней есть «тайна»,- возможность творческого ее раскрытия лишь при пребывании в Истине, лишь при жизни в Боге. Вне этого свобода, сохраняя силу самоопределения изнутри, является не творческой силой, а наоборот источником хаоса и бесплодной претенциозности. Она безмерна в этих случаях лишь в своих исканиях и скована в своих достижениях. Так в недрах свободы становится возможным грех.

5. Христианское учение о первородном грехе покоится на доктрине мистического единосущия личности со всем человечеством. В первородном грехе произошло раздвоение в духовной стороне человека: сияние образа Божия, сила исконной жажды пребывать в Боге не отменяется грехом, но имеет отныне рядом с собой его тень. Духовная жизнь в ее «естестве» — после грехопадения несет на себе бремя этого раздвоения: она «естественно» ищет Бога, но так же «естественно» и уходит от Него. В духовных сумерках сплетается темное и светлое начало в духовной жизни, неразличимо питая одно другое. Духовная жизнь требует спасения, которое и состоит в восстановлении единства в духовной жизни, т. е. в благодатном преображении «естества». Вне этой благодатной помощи свыше раздвоение «естественной» духовной жизни не только не преодолевается, но с неумолимой логикой ведет к усилению темной духовности. Этим отвергается всякая «магия духовного делания», восхождение к духовным высотам силами самого человека: спасение возможно лишь при благодатной помощи свыше, предполагающей смиренное сознание своей немощи.

6. Начало греха, вошедшее в человека, в его бытие через мистическое единосущие всех людей, вошло и в весь тварный мир. В этом пункте христианская антропология требует софиологического истолкования, т. е. учения о мире, как тварной Софии. Образ Божий в человеке через это учение оказывается Силой света и правды, всеединства и вечности (тварной) во всей природе. Но это центральное место человека в природе делает и природу соприсущей плену греха,-и раздвоение темного и светлого полюса в человеке открывает всю глубину этого же раздвоения во всем тварном мире, где космос и хаос, закономерность и случайность, силы единения и силы распада живут в нерасторжимой сопряженности.

7. Софиологическое истолкование природы человека связывает человека не только со всем миром, но через учение о мистическом единосущии человечества становится ключом к пониманию единства каждой личности с человечеством, связи в личности ее индивидуального, особенного с социальным. Но натуральная «соборность» человечества не в состоянии сбросить с себя силу греха, силу разделения и вражды; как в отдельном человеке, так и во всем человечестве раздвоение правды и неправды преодолевается лишь в благодатном порядке. Благодатная соборность дана нам в Церкви, чем раскрывается основная истина о спасении в Церкви и через Церковь; этим полагается основа и для религиозно углубленного понимания воспитания — как «оцерковления» личности через жизнь в Церкви, через благодатное, в таинствах подаваемое восполнение человека.

8. В свете этих основных положений христианской антропологии, как их развивает православное сознание, свободное от ошибок в антропологии, имеющих место в католической и особенно протестантской догматике, даны прочные основы для построения системы православной педагогики.

9. Цель воспитания в свете православия есть помощь детям в освобождении их от власти греха через благодатное восполнение, находимое в Церкви, помощь в раскрытии образа Божия. Иначе это может быть формулировано, как раскрытие пути вечной жизни, как приобщение к вечной жизни в жизни эмпирической. Правильное учение о соотношении духовного и эмпирического состава человека устанавливает существенное значение эмпирического развития, но предохраняет от ошибки, видящей в эмпирическом развитии силу, созидающую духовную жизнь. Духовная жизнь нуждается в эмпирическом развитии, как опосредствующем начале, но она не развивается из эмпирической сферы. Это с одной стороны утверждает существенность и подлинную ценность эмпирического развития, а с другой стороны смысл последнего истолковывает в линиях опосредствования, в линиях инструментального его значения для правильного воспитания личности.

10. Оправданность, законность и существенная ценность эмпирического развития, понятого как начало опосредствования духовной жизни на путях ее укрепления в Боге и освобождения от исконной раздвоенности в духовной стороне, ведет к уяснению того, что значит развитие эмпирической личности в ребенке, каков его смысл, какова его функция. Это развитие, осмысляемое в свете учения о духовном начале, иерархически связывающем все в человеке, должно служить цели спасения личности через освящение и преображение эмпирического естества.

11. Принцип всецелой «личности» в человеке позволяет формулировать задачу воспитания ребенка, как раскрытие его личности — но не в линиях т. наз. «гармонического» развития естества, а в линиях внутренней иерархичности в человеке. В человеке не только все личностно, но и личность живет «всем» — оттого нельзя развитие личности оторвать от физической, психической, социальной ее жизни. Нужно только помнить иерархическую взаимосвязанность всех этих сторон в личности, их инструментальное значение в развитии основного начала в личности — духовной жизни.

12. Физическое воспитание не только «оправдано», но и необходимо; даже больше-оно «связано», как устроение жизни тела. Этот принцип дает основание для правильного понимания проблем физического воспитания, в частности устанавливает значение, границы спорта и иных форм физического воспитания.

13. Психическое развитие должно быть свободно от порождения тех тяжелых конфликтов, под бременем которых так страдает современный человек. Здесь с особенной силой выступает проблема воспитания дара свободы; послушание авторитету, могущее при правильном истолковании последнего, быть проводником духовного здоровья, при его неправильном истолковании лишь усугубляет трагическую раздвоенность в человеке.

14. Развитие «характера», как совокупности сил творческого и социально осуществимого действования, как психофизической крепости, самообладания и жизненного творчества,-имеет, как и все в эмпирических задачах воспитания, инструментальное значение. Понятое, как самодовлеющая задача, оно не только поверхностно понимает драму человеческой жизни, но часто лишь закрепляет духовную неустроенность человека, поставляя на место жизни в Боге, как главного содержания бытия, близорукие и утилитарно понятые, а потому и двусмысленные цели жизни.

15. В свете этого и вся проблема дисциплины в воспитании должна быть связана с учением об опосредствующей функции «поведения» и всей эмпирической жизни во внутреннем развитии человека. Существенный смысл «дисциплины», как частного выражения того, что нам дано «вести» детей и «помогать» им, заключается в развитии дара свободы, в постепенном «освобождении» духовных сил ребенка от плена случайным, поверхностным его порывам. Животворной в отношении к развитию дара свободы дисциплина может быть только в том случае, если она определяется «авторитетным» лицом [1].

16. Проблемы сексуального воспитания получают в воспитании эмпирической личности чрезвычайно серьезное значение. Если не верно видеть в начале пола источник духовной неустроенности человека, если бесспорно, что сублимация энергии пола (до ее превращения в половую энергию) расширяет творческие возможности человека, то все же данные современной психопатологии убеждают в том, что устроение сферы пола имеет особо важное значение для эмпирического и духовного здоровья личности.

17. Социальное воспитание должно быть связано с идеей Церкви, как благодатной соборности. Точно также и национальное воспитание, углубляя и одухотворяя связь личности с родным народом, должно быть связано с идеей сверхнационального единства перед Богом, не могущего быть зачеркнутым никакими историческими конфликтами во взаимоотношениях разных национальностей.

18. Моральное воспитание должно быть построено в линиях мистической морали, какую развивает христианство. Ни мораль благоразумия, ни мораль разума (автономная мораль) не преодолевают начала греховности, ибо не связывают служение добру с преданностью Богу. Подлинная моральная свобода лежит не в организации отвечающего закону добра поведения, а в свободе от самоутверждения, в восстановлении реального единения с Богом. Свобода становится творческой силой, силой спасения лишь при жизни в Боге. Поэтому должна быть отвергнута всякая «магия добрых дел», безличное служение добру во имя самоочищения. Раскаяние и освобождение от греха через таинство покаяния являются истинными проводниками моральной силы и исцеления болезней духа.

19. В духовном созревании огромное, а иногда и совершенно исключительное значение принадлежит эстетической сфере в нас. Использование эстетических сил в целях укрепления духовной жизни тем более важно, что современная жизнь проникнута эстетикой (хотя бы и дурно направленной).

Эстетическое воспитание должно иметь в виду две цели: низшую, служащую задачам «развлечения» и «игры», и высшую, служащую питанию души через приобщение души к красоте. Однако эстетическое вдохновение, преображающая сила прекрасного образа должны быть закрещены «трудом» души,-вне этого эстетическое вдохновение может служить расслаблению души и росту безответственности и особого (эстетически окрашенного) легкомыслия.

Не следует низшую функцию эстетического воспитания подчинять высшей (как и обратно),-они обе нуждаются одна в другой, находя свое место в духовном созревании человека через связь их с религиозной жизнью. Развитие одной низшей функции эстетического воспитания ведет к бесплодному и пустому эстетическому гедонизму, при котором не раскрывается питательная сила эстетического вдохновения,-развитие же одной высшей функции (в этом парадокс эстетического воспитания) ведет к отрыву от живой целостности в человеке и очень легко дает место той эстетической утонченности, которая закрывает связь эстетической сферы с духовными проблемами жизни в целом.

20. Интеллектуальное воспитание, развивая инициативу в уме, творческие силы, способность интуиции, должны развивать и удовлетворять потребность в целостном мировоззрении.

21. В религиозном воспитании основное место должно принадлежать развитию религиозного «вдохновения», живой, свободной и всецелой погруженности души в жизнь Церкви. Участие в литургической жизни Церкви, рост внутренней жизни, чистое искание правды составляют самое сердце религиозного воспитания. Но это развитие духовной жизни невозможно вне вживания религиозного сознания в догматические истины, хранимые Церковью, вне живого приобщения к церковному разуму в его прошлом и настоящем.

Намечая эти принципы воспитания в духе христианской антропологии, как ее истолковывает православное сознание, мы даём надлежащее истолкование самому делу воспитания. В воспитании мы «ведем» дитя, «помогаем» ему достичь такой силы личности, при которой оно достаточно овладевает тайной свободы в себе; воспитание плодотворно лишь в той мере, в какой оно обращено к духовной жизни, пронизано верой в силу Божию, в человеке святящую, как образ Божий, способно зажечь детскую душу любовью к добру и правде. Смысл воспитания в том, чтобы уяснить путь спасения, связать детскую душу с Церковью и напитать ее дарами свыше, живущими в Церкви. Связать проблему воспитания с темой спасения и значит уяснить себе смысл воспитания.

Примечания

     1.Учение об авторитете, как его следует конструировать в отличие от католического и протестантского его истолкования, будет дано во 2-ой части этого труда. ^

Одноименная глава книги:

ПРОБЛЕМЫ ВОСПИТАНИЯ В СВЕТЕ

ХРИСТИАНСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ

М.: Свято-Владимирское братство, 1993

О российской конституционности и национальной идее

(к 20-летию Конституции Российской Федерации).

About the Russian national idea and constitutionality

(the 20th anniversary of the Constitution of the Russian Federation).

Санжаревский Игорь Иванович, доктор политических наук, профессор, Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (Тамбовский филиал.), Тамбовский государственный технический университет. Тамбов, Россия.

Sanzharevskiy Igor.I., Doctor of political Sciences, professor, Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (Tambov branch), Tambov State Technical University. Tambov, Russia.

E-mail: sanzigor@yandex.ru

УДК 32.019.51

Аннотация: В статье автор рассуждает в форме эссе о современной российской конституционности и национальной идее.

Abstract: The author argues in the form of essays on contemporary Russian and constitutionality of the national idea.

Ключевые слова: конституция, национальная идея, Россия, государственность.

Keywords: constitution, the national idea, Russia, statehood.

В соответствии с определением эссе [2] (франц. essai — попытка, проба, очерк, от лат, exagium — взвешивание) я не претендую на определяющую или исчерпывающую трактовку видения сущности вопроса соотношения конституционности и национальной идеи. Моя попытка отразить в свободной композиции свое, отчасти субъективно окрашенное отношение к государственности, нации, которое основывается на как индивидуальных впечатлениях и оценках соображений, доводов и утверждений как исторических событий, так и законодательных актов, и собственного опыта.

Для уточнения смыслового значения используемого в эссе понятия «национальное» необходимо уточнить, что нация рассматривается «как совокупность граждан одного государства как политического сообщества», отличающихся «общегражданским самосознанием (напр., американцы, британцы, испанцы, китайцы, мексиканцы, россияне (русские — прим. автора), чувством общей исторической судьбы и единого культурного наследия, а во многих случаях — общностью языка и даже религии», как национальная государственность [10] . Смысловое значение нации (национальное) не следует путать со сложившимся в России XX века определением национальности (этническое).

Протестантская этика и дух капитализма

Часть первая^*

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ^**

Современный человек, дитя европейской культуры, не­избежно и с полным основанием рассматривает универ­сально-исторические проблемы с вполне определенной точки зрения. Его интересует прежде всего следующий вопрос: какое сцепление обстоятельств привело к тому, что именно на Западе, и только здесь, возникли такие явления культуры, которые развивались — по крайней мере как мы склонны предполагать—в направлении, получившем универсальное значение.

Только на Западе существует наука на той стадии развития, «значимость» которой мы признаем в настоя­щее время. Эмпирические знания, размышления о проб­лемах жизни и мироздания, философская, а также глубо­кая теологическая мудрость жизни, познание и наблюде­ния поразительной тонкости — все это существовало и в других странах, прежде всего в Индии, Китае, Вавилоне и Египте (хотя полное развитие систематической теоло­гии связано с христианством, находившимся иод влия­нием, эллинизма, подступы к ней обнаруживаются в исла­ме и в ряде индийских сект). Однако ни вавилонская, ни какая-либо иная культура не знали математического обоснования астрономии, его дали лишь эллины (что делает, в частности, развитие вавилонской астрономии еще более поразительным). В индийской геометрии отсут­ствовало рациональное «доказательство» — оно также является продуктом эллинского духа, как, впрочем, и ме­ханика, и физика. Естественным наукам Индии, чрезвы­чайно развитым с точки зрения эмпирического знания, не известны ни рациональный эксперимент (начатки его относятся к античности, а полное развитие — к эпохе Возрождения), ни современные лаборатории, поэтому в высокоразвитой по своим эмпирическим наблюдениям и техническим методам медицине Индии отсутствует биологическая, и прежде всего биохимическая, основа. Ни одна культура, кроме западной, не знает рациональной химии. Высокоразвитая китайская историография лишена праг­матизма, укоренившегося на Западе со времен Фукидида. У Макиавелли есть предшественники в Индии. Одна­ко ни в одном учении о государстве, возникшем в стра­нах Азии, нет ни систематики, подобной Аристотелевой, ни рациональных понятий вообще. Несмотря на все то, что сделано в области права в Индии (школа Миман­сы), несмотря на ряд обширных кодификаций, созданных преимущественно в Передней Азии, и на появившиеся в Индии и других странах сборники обычного права, здесь нет того, что позволило бы говорить о рациональной теории права, нет строго юридических схем и форм юри­дического мышления, присущих римскому и сложившему­ся на его основе западному праву. Феномен, подобный каноническому праву,— также порождение Запада.

Аналогично обстоит дело и в области искусства. Му­зыкальный слух у других народов был, пожалуй, тоньше. чем у современных народов Запада, и, уж во всяком слу­чае, не менее тонким. Полифония различных типов была широко распространена во всем мире, сочетание ряда инструментов, ведение мелодической линии мы находим повсюду. Все наши рационально вычисленные интервалы известны были и за пределами Запада. Однако рацио­нальная гармоническая музыка — как контрапункт, так и аккордово-гармоническая фактура,— оформление зву­кового материала на основе трех главных трезвучий и гармонической терции, наш хроматизм и энгармонизм, которые со времен Возрождения получили (вместо преж­него толкования в пространственных представлениях) свое гармоническое рациональное обоснование, наш ор­кестр с его струнным квартетом в качестве главного стержня и с организацией группы духовых инструментов, генерал-бас, наше нотное письмо, введение которого и сделало, собственно говоря, возможным композицию и заучивание современных музыкальных произведений, то есть вообще их существование во времени, сонаты, симфонии, оперы (хотя программная музыка, тембр, альтерация звука и хроматизм как выразительные сред­ства музыки были известны многим народам) и необхо­димые для их исполнения инструменты: орган, форте­пиано, скрипка — все это существовало только на За­паде.

Стрельчатая арка как декоративный элемент была из­вестна многим народам Азии и античного мира; небе­зызвестен был, вероятно, на Востоке и стрельчатый кре­стовый свод. Однако рациональное использование готи­ческого свода как средства распределения тяжести и перекрытия любых пространственных форм — прежде всего в качестве конструктивного принципа монумен­тальных строений,— как основы стиля, включающего в себя в виде декоративного элемента скульптуру и живо­пись и созданного в средние века, не встречается нигде, кроме Запада. Не известны вне Запада и решение проб­лемы купола (хотя технические основы его заимствованы у народов Востока), и тот вид «классической» рациона­лизации искусства в целом— в живописи посредством рационального использования линейной и воздушной перспективы,— который был создан у нас Возрождением. Книгопечатание существовало в Китае. Однако печатная . литература, то есть литература, рассчитанная только на печать, возможная только с момента появления печат­ного станка, прежде всего пресса, периодика, возникла на Западе. Всевозможные высшие учебные заведения, в том числе и такие, которые формально напоминают наши университеты и академии, существовали у разных народов (Китай, страны ислама). Но лишь Западу из­вестна рациональная и систематическая, то есть профес­сиональная, научная деятельность, специалисты-ученые в том специфическом современном смысле, который предполагает их господствующее в данной культуре по­ложение, прежде всего в качестве специалистов-чиновников — опоры современного западного государства и сов­ременной западной экономики. В других культурах обна­руживаются лишь начатки этого явления, но нигде не обрело оно столь конститутивного для социального устройства значения, как на Западе. Конечно, «чинов­ник», даже специализировавшийся в определенной обла­сти, издавна известен различным культурам. Однако полной зависимости всей жизни, всех ее политических, технических и экономических предпосылок от организа­ции профессионально подготовленных чиновников, подчи­нения всего человеческого существования технически, коммерчески и прежде всего юридически образованным государственным чиновникам, которые являются носите­лями основных повседневных функций социальной жизни. не было ни в одной стране, кроме современного Запада. Организация политических и социальных групп в сосло­вия была широко распространена. Однако уже сослов­ное государство — rex et regnum^* в западном понима­нии — известно только Западу. И наконец, парламенты с их периодически избираемыми «народными представите­лями», с их демагогией и господством партийных лиде­ров в качестве ответственных перед парламентом «ми­нистров» возникли на Западе, хотя «партии» как органи­зации, направленные на захват политической власти и общественно-политического влияния, безусловно, были известны во всем мире. Вообще «государство» как поли­тический институт с рационально разработанной «кон­ституцией», рационально разработанным правом и ори­ентированным на рационально сформулированные прави­ла, на «законы», управлением чиновников-специалистов в данной существенной комбинации решающих признаков известны только Западу, хотя начатки всего этого были и в других культурах.

Так же обстоит дело с самым могучим фактором на­шей современной жизни — с капитализмом.

«Стремление к предпринимательству», «стремление к наживе», к денежной выгоде, к наибольшей денежной вы­годе само по себе ничего общего не имеет с капитализ­мом. Это стремление наблюдалось и наблюдается у офи­циантов, врачей, кучеров, художников, кокоток, чиновни­ков-взяточников, солдат, разбойников, крестоносцев, по­сетителей игорных домов и нищих — можно с полным правом сказать, что оно свойственно all sorts and condi­tions of men^** всех эпох и стран мира, повсюду, где для этого существовала или существует какая-либо объектив-

[47]

ная возможность. Подобные наивные представления о сущности капитализма принадлежат к тем истинам, от которых раз и навсегда следовало бы отказаться еще на заре изучения истории культуры. Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капита­лизму и еще менее того его «духу». Капитализм может быть идентичным обузданию этого иррационального стремления, во всяком случае, его рациональному регла­ментированию. Капитализм безусловно тождествен стремлению к наживе в рамках непрерывно действую­щего рационального капиталистического предприятия, к непрерывно возрождающейся прибыли, к рентабельно­сти. И таковым он должен быть. Ибо в рамках капита­листической системы хозяйств предприятие, не ориенти­рованное на рентабельность, неминуемо осуждено на гибель. Попытаемся дать рассматриваемому явлению более точное определение, чем это обычно делается. «Капиталистическим» мы здесь будем называть такое ве­дение хозяйства, которое основано на ожидании прибыли посредством использования возможностей обмена, то есть мирного (формально) приобретательства. Основан­ное на насилии (как формально, так и по существу), приобретательство следует своим особым законам, и не­целесообразно (хотя это и нельзя воспретить) подводить его под одну категорию с той деятельностью, которая в конечном итоге ориентирована на возможность получе­ния прибыли посредством обмена. Там, где существует рациональное стремление к капиталистической прибыли, там соответствующая деятельность ориентирована на учет капитала (Kapitalrechnung). Это значит, что она направлена на планомерное использование материальных средств или личных усилий для получения прибыли таким образом, чтобы исчисленный в балансе конечный доход предприятия, выраженный материальными благами в их денежной ценности (или, если речь идет о постоянно действующем предприятии, периодически исчисляемая в балансе стоимость материальных благ в денежной цен­ности), превышал «капитал», то есть стоимость использо­ванных в предприятии материальных средств (в постоян­но действующем предприятии превышал бы их при каж­дом составлении баланса). При этом не имеет значения, идет ли речь о товарах in natura, переданных в форме комменды купцу, отправляющемуся в путешествие, — доход в этом случае может быть выражен только в това-

[48]

pax in natura, полученных в результате торговых сде­лок,— или о промышленном предприятии, чьи компонен­ты в виде строений, машин, капитала, сырья, полуфабри­катов и готовых продуктов являются как бы воплоще­нием требований, ответом на которые должны быть опре­деленные обязательства. Решающим для всех этих типов приобретательства является учет капитала в денежной форме, будь то в виде современной бухгалтерской отчет­ности, будь то в форме самого примитивного и поверх­ностного подсчета. Такого рода исчисления совершаются на начальной стадии при составлении баланса, предшест­вуют каждому мероприятию в виде калькуляции, служат средством контроля и проверки целесообразности от­дельных действий и помогают установить размер «при­были» при завершении мероприятия. При заключении торговой сделки типа комменды первоначальный учет сводится к установлению стоимости переданных товаров, которая должна быть признана всеми ее участниками (это, разумеется, не относится к тем случаям, когда доля участников комменды выражена в денежной форме). Завершающая стадия — оценка наличных товаров, на основании которой устанавливается доля прибыли или убытка отдельных участников комменды. Калькуляция же при рациональном ведении дел лежит в основе каж­дого действия торговца, получившего комменду. Отсут­ствие точного расчета и оценки (обычно они производят­ся приблизительно в соответствии с традицией и привыч­кой) наблюдается и по сей день в тех случаях, когда нет прямой необходимости производить точный расчет. Од­нако это характеризует лишь степень рациональности капиталистического предприятия.

Для определения понятия важно лишь то, что хозяй­ственная деятельность действительно ориентирована из сопоставление дохода и издержек в денежном выраже­нии, как бы примитивно это ни совершалось. В этом смысле «капитализм» и «капиталистические» предприя­тия с достаточно рациональным учетом движения капи­тала существовали во всех культурных странах земного шара — насколько мы можем судить по сохранившимся источникам их хозяйственной жизни: в Китае, Индии, Вавилоне, Египте, в средиземноморских государствах древности, средних веков и нового времени. Существова­ли не только отдельные изолированные предприятия, но и целые хозяйства, полностью ориентированные на бес-

[49]

прерывное возникновение новых капиталистических пред­приятий, и постоянные «промыслы», хотя именно торгов­ля долгое время не носила характер нашего постоянно действующего предприятия, а была, по существу, только серией торговых сделок; лишь постепенно в отдельных отраслях установилась та внутренняя связь, которая стала характеризовать именно деятельность крупных торговцев. Очевидно, что капиталистические предприятия и капиталистические предприниматели, занятые не только временно, но и постоянно на данном предприятии, суще­ствуют издавна и имели повсеместно весьма широкое распространение.

Однако возникший на Западе капитализм приобрел новое значение, и, что особенно важно, появились такие его типы, формы и направления, которых ранее нигде не было. Во всем мире существовали торговцы, крупные и розничные, занятые местной торговлей и торговлей ино­земной, производились ссудные операции всех видов, были банки с самыми различными функциями, по суще­ству напоминающими западные банки XVI в., морская ссуда, комменда и подобные им сделки и ассоциации были широко распространены и в виде постоянно дейст­вующих предприятий. Повсюду, где государственные учреждения нуждались в денежных средствах, появлял­ся заимодавец — так было в Вавилоне, Элладе, Индии, Китае и Риме. Он финансировал войны и морской раз­бой, всевозможные поставки и строительство при освое­нии заморских стран, выступал в качестве колонизатора, плантатора, использующего труд рабов или рабочих (подвергавшихся прямой или скрытой эксплуатации), по­лучал на откуп домены, должности и в первую очередь налоги, финансировал вождей партий, чтобы они могли быть избраны, и кондотьеров — чтобы они могли вести гражданские войны. И наконец, заимодавец выступал в качестве «спекулянта» во всевозможных денежных опе­рациях. Представители такого рода предприниматель­ства — капиталистические авантюристы — существовали во всем мире. Их шансы на успех (вне торговых, кредит­ных и банковских операций) либо носили обычно чисто иррационально-спекулятивный характер, либо были ори­ентированы на насилие, прежде всего на добычу; эта добыча могла извлекаться непосредственно в ходе воен­ных действий или посредством длительной фискальной эксплуатации государственных подданных.

[50]

Капитализм грюндеров, крупных спекулянтов, коло­низаторов и финансистов часто сохраняет ряд подобных черт и в современной действительности Запада даже в мирное время; особенно же близок к нему капитализм, ориентированный на войну. Отдельные — лишь отдель­ные — черты крупной международной торговли в наши дни, как, впрочем, и в прошлом, также родственны аван­тюристическому капитализму. Однако наряду с этим ти­пом капитализма Западу нового времени известен и дру­гой, нигде более не существовавший, — рациональная капиталистическая организация свободного (формально) труда. В других странах существовали лишь отдельные предпосылки подобной организации. Так, организация несвободного труда достигла известной рационализации на плантациях, в очень ограниченной степени — в ан­тичных эргастериях и, пожалуй, в еще меньшей — в фео­дальных поместьях и мастерских феодалов или на заре нового времени в домашнем ремесле, где работали кре­постные и зависимые от феодалов люди. Что касается свободного труда, то за пределами Запада мы лишь в отдельных случаях располагаем данными о наличии «до­машней промышленности», повсеместно же применение труда наемных работников не только не привело к соз­данию мануфактур, но даже не создало рациональной организации для обучения ремеслу наподобие средневе­ковых цехов Запада. Исключение составляют очень немногочисленные и совершенно специфические, во вся­ким случае, в корне отличные от современных предприя­тия, прежде всего в рамках государственных монополий. Однако ориентированная на товарный рынок, а не на политическую борьбу или иррациональную спекуляцию рациональная организация предприятия — не единствен­ная особенность западного капитализма. Современная рациональная организация капиталистического пред­приятия немыслима без двух важных компонентов: без господствующего в современной экономике отделения предприятия от домашнего хозяйства и без тесно связан­ной с этим рациональной бухгалтерской отчетности. От­деление места производства и продажи товаров от местожительства производителей встречается и в других странах и в другие эпохи (примером может служить как восточный базар, так и античные эргастерии). Капи­талистические ассоциации, осуществляющие калькуля­цию в рамках отдельного предприятия, мы также нахо-

[51]

дим в ряде стран Востока и античного мира. Однако по сравнению с современной автономией промышленных предприятий это не более чем начатки. Прежде всего потому, что в них полностью отсутствуют (или лишь на­мечаются) внутренние средства этой автономии: рацио­нальная бухгалтерская отчетность и юридически офор­мленное разделение капитала предприятия и личного имущества предпринимателя¹². Тенденция развития по­всюду вела здесь к тому, чтобы в рамках крупного земле­владения, в домохозяйстве («ойкосе») правителей и фео­далов возникали ремесленные предприятия, и тенденция эта, как показал уже Родбертус, носит совершенно иной, даже прямо противоположный характер, несмотря на не­которое поверхностное сходство с описываемой нами.

Однако свое нынешнее значение все особенности за­падного капитализма в конечном итоге обрели лишь бла­годаря капиталистической организации труда. С этим связана и так называемая «коммерциализация», то есть появление ценных бумаг и биржи, рационализировавшей спекуляцию. Ибо без рациональной капиталистической организации труда все особенности капитализма, в том числе тенденция к коммерциализации, и в отдаленной степени не получили бы того значения, которое они обре­ли впоследствии (если они вообще были бы возможны). Прежде всего они не оказали бы такого влияния на со­циальную структуру общества и все связанные с ней специфические проблемы современного Запада. Точная калькуляция — основа всех последующих операций — возможна лишь при использовании свободного труда. Поскольку за пределами Запада не было рациональной организации труда, постольку (и потому) остальные страны мира не знали и рационального социализма. Безусловно, что так же, как всему миру известны были городское хозяйство, продовольственная политика горо­дов, меркантилизм, социальная политика правителей, ра­ционирование, регулирование хозяйства, протекционизм и теории laissez-faire (в Китае), известны были и ком­мунистические, и социалистические хозяйства самых раз­личных видов: коммунизм, обусловленный семейными, религиозными или военными причинами; государственно-социалистические (в Египте), монополистически-картельные и потребительские организации всевозможных ти­пов. Однако так же, как понятия «бюргер» не существо­вало нигде, кроме Запада, а понятия «буржуазия» нигде,

[52]

кроме современного Запада, — несмотря на то что повсю­ду существовали когда-то привилегии городского рынка, цехи, гильдии и прочие юридически оформленные раз­личия города и деревни — нигде, кроме Запада, не было и не могло быть «пролетариата» как класса, поскольку не было рациональной организации свободного труда в форме предприятия. Издавна в самых различных фор­мах существовала «классовая борьба» между кредитора­ми и должниками, землевладельцами и обезземеленными крестьянами, зависимыми людьми или арендаторами, представителями торговых слоев и потребителями или землевладельцами. Однако даже та борьба, которая велась в средние века на Западе между скупщиками и ремесленниками, в других странах существовала лишь в зачаточном состоянии. За пределами Запада полностью отсутствует характерная для современного мира противо­положность между крупными промышленниками и сво­бодными наемными рабочими. Поэтому нигде, кроме Запада, не могла сложиться та проблематика, которая свойственна современному социализму.

Следовательно, для нас в чисто экономическом аспек­те главной проблемой всемирной истории культуры явля­ется не капиталистическая деятельность как таковая, в разных странах и в различные периоды меняющая только свою форму; капитализм по своему типу может высту­пать как авантюристический, торговый, ориентированный на войну, политику, управление и связанные с ними возможности наживы. Нас интересует возникновение буржуазного промышленного капитализма с его рацио­нальной организацией свободного труда, а в культурно-историческом аспекте — возникновение западной буржу­азии во всем ее своеобразии, явление, которое, правда, находится в тесной связи с возникновением капиталисти­ческой организации труда, но не может считаться пол­ностью идентичным ему. «Буржуазия» в сословном смыс­ле существовала и до возникновения специфически за­падного капитализма. Правда, только на Западе. Совер­шенно очевидно, что специфический современный капи­тализм в значительной степени связан с развитием тех­ники и созданными ею новыми возможностями. В настоя­щее время его рациональность в большой мере обуслов­лена исчисляемостью решающих технических факторов, которые образуют основу точной калькуляции, а это, в сущности, означает, что такая рациональность зиждется

[53]

на своеобразии западной науки, прежде всего естествен­ных наук с их рациональным математическим обоснова­нием и точными экспериментальными методами. Разви­тие этих наук и основанной на них техники в свою оче­редь стимулировалось и стимулируется поныне теми преимуществами, которые предоставляются в ходе прак­тического применения в капиталистической экономике результатов естественнонаучного исследования. Правда, возникновение западноевропейской науки обусловлено не этими явлениями. Уже в Индии был известен пози­ционный принцип, индийцы знали и алгебру, они же изобрели десятичную позиционную систему счисления, которая была использована развивающимся капитализ­мом Запада, тогда как в Индии она не привела к внедрению методов современной калькуляции и составления баланса. Развитие математики и механики также не было обусловлено капиталистическими интересами. Од­нако техническое применение научного знания, которое стало решающим фактором в преобразовании жизненно­го уклада народных масс, возникло благодаря тому, что определенные начинания получали на Западе экономи­ческое поощрение. Это было тесно связано со своеобра­зием социального устройства западного общества. Неиз­бежно возникает вопрос: с какими же компонентами от­меченного своеобразия было связано это поощрение? Ибо все они не могут быть одинаково значимыми. К без­условно важным компонентам следует отнести рацио­нальную структуру права и управления. Ибо современ­ный рациональный промышленный капитализм в такой же степени, как в исчисляемых технических средствах производства, нуждается в рационально разработанном праве и управлении на основе твердых формальных пра­вил, без которых может обойтись авантюристический, спекулятивно-торговый капитализм и политически обу­словленный капитализм всевозможных видов, но не ра­циональное частнохозяйственное предприятие с его ос­новным капиталом и точной калькуляцией. Подобное право и подобное управление в требуемой юридической и формальной законченности предоставлял хозяйственной сфере лишь Запад, Естественно возникает вопрос: где истоки этого права? Как показывает изучение данной проблемы, капиталистические интересы наряду с другими факторами, безусловно, также способствовали утвержде­нию и господству в области права и управления сословия

[54]

профессионально обученных в нормах рационального права юристов. Однако никоим образом нельзя считать, что создали это сословие только такие интересы или пре­имущественно они. И не они создали это право. В ходе развития действовали и совсем иные силы. Почему, в са­мом деле, капиталистические интересы не привели к ана­логичным результатам в Китае или Индии? Почему в этих странах вообще не вступили на характерный для Запада путь рационализации ни наука, ни искусство, ни государство, ни экономика?

Во всех приведенных выше своеобразных явлениях речь, очевидно, идет о специфическом «рационализме», характеризующем западную культуру. Между тем в это понятие можно вкладывать самый различный смысл (на это мы неоднократно будем указывать в. ходе нашего дальнейшего изложения). Существует, например, «рацио­нализация» мистического созерцания (то есть такого от­ношения к жизни, которое с иных точек зрения представ­ляется специфически «иррациональным»), но также и рационализация хозяйства, техники, научного исследова­ния, воспитания, войны, права и управления. Более того, и в рамках каждой подобной области «рационализация» может быть проведена с самых различных позиций при различной целенаправленности, причем то, что с одной точки зрения является «рациональным», с другой, может оказаться «иррациональным». Поэтому во всех культурах существовали самые различные рационализации в самых различных жизненных сферах. Характерным для их культурно-исторического различия является то, какие культурные сферы рационализируются и в каком на­правлении. Следовательно, вопрос вновь сводится к тому, чтобы определить своеобразие западного, а внутри него современного западного рационализма и объяснить его развитие. Любая подобная попытка толкования должна ввиду фундаментального значения экономики принимать во. внимание прежде всего экономические условия. Одна­ко нельзя упускать из виду и обратную каузальную связь. Ибо в такой же степени, как от рациональной тех­ники и рационального права, экономический рациона­лизм зависит и от способности и предрасположенности людей к определенным видам практически-рационально­го жизненного поведения. Там, где определенные психо­логические факторы служат ему препятствием, развитие хозяйственно-рационального жизненного поведения так-

[55]

же наталкивается на серьезное внутреннее противодей­ствие. В прошлом основными формирующими жизненное поведение элементами повсюду выступали магические и религиозные идеи и коренившиеся в них этические пред­ставления о долге. О них и пойдет речь в последующем изложении, в основу которого положены опубликованные ранее и переработанные для настоящего издания статьи.

В первых двух более ранних по времени написания статьях делается попытка подойти к наиболее трудному для восприятия аспекту рассматриваемой проблемы под одним чрезвычайно важным углом зрения: речь идет об обусловленности «хозяйственного мышления», «этоса» данной формы хозяйства определенной религиозной на­правленностью. Иллюстрацией этой обусловленности должна служить связь современного хозяйственного «этоса» с рациональной этикой аскетического протестан­тизма. Здесь рассматривается, следовательно, лишь одна сторона определенного каузального отношения. В последующих статьях, посвященных «хозяйственной этике мировых религий»^* , делается попытка на основа­нии обзора взаимосвязи между наиболее важными рели­гиями, с одной стороны, хозяйством и социальным рас­слоением — с другой, проанализировать обе стороны кау­зального отношения в той мере, в какой это необходимо для того, чтобы установить элементы, допускающие сравнение с западным развитием. Ведь лишь таким обра­зом возможно сколько-нибудь однозначное каузальное сведение^** тех моментов религиозной хозяйственной этики Запада, которые свойственны только ей и отличают ее от других. В настоящих статьях автор ни в коей мере не претендует на то, чтобы дать общий анализ различных культур, пусть даже в самой сжатой форме. В каждой культурной сфере намеренно подчеркивается только то, что находилось и находится в противоречии с западным культурным развитием. Статьи эти полностью ориентиро­ваны лишь на то, что является важным для анализа за-

[56]

ладного развития именно под этим углом зрения. Иной метод для достижения нашей цели не представляется нам возможным. Однако для устранения недоразумений необходимо со всей решительностью указать на границы поставленной нами задачи. Читателя, недостаточно зна­комого с данной проблематикой, следует предостеречь еще в одном отношении, а именно от переоценки значе­ния данного исследования. Совершенно очевидно, что ни синолог, ни индолог, ни семитолог или египтолог не най­дет здесь для себя ничего нового по существу интересую­щих его вопросов. Хотелось бы надеяться на то, что спе­циалисты не обнаружат никаких фактических неправиль­ностей в той части нашего исследования, которая суще­ственна для нашей концепции. В какой степени автору удалось в границах, доступных неспециалисту, прибли­зиться к этому идеалу, не ему судить. Совершенно оче­видно, что исследователь, вынужденный пользоваться переводами и прибегать для правильного понимания громадного количества документов и нарративных источ­ников к специальной, очень противоречивой литературе (значение этих контроверз он также не может самостоя­тельно оценить), имеет все основания весьма скромно оценивать свои работы. Тем более что и количество пере­водов подлинных «источников» (то есть надписей и гра­мот) в некоторых случаях (особенно для Китая) очень невелико по сравнению с тем, что имеется в наличии и что важно. Из всего вышесказанного ясно. что упомяну­тые статьи носят чисто предварительный характер, осо­бенно в той части, где речь идет о странах Азии. Окон­чательное суждение надлежит вынести специалистам. Эти статьи вообще были написаны лишь потому, что вплоть до настоящего времени нет таких специальных исследований, которые ставили бы себе подобную цель и рассматривали бы материал под таким специфическим углом зрения. И если любое научное исследование в ко­нечном итоге устаревает, то к настоящей работе это отно­сится в первую очередь. В исследованиях такого рода неизбежно приходится прибегать к сравнениям, в ходе которых, несмотря на все связанные с этим сомнения, автор вынужден привлекать материал, выходящий за рамки его непосредственной специализации. При этом приходится иметь в виду все проистекающие из этого последствия и отдавать себе отчет в том, что проделан­ная работа в данном случае отнюдь не является гаран-

[57]

тией успеха. В наши дни мода и литературные склонно­сти породили уверенность, что можно обойтись без спе­циалиста или свести его роль к вспомогательной дея­тельности на службе «созерцателя», интуитивно воспри­нимающего действительность. Почти все науки обязаны кое-чем дилетантам, часто даже весьма ценной поста­новкой вопросов. Однако возведение дилетантизма в научный принцип было бы концом науки. Пусть тот, кто ищет созерцаний, отправляется в кино. Впрочем, ему в громадном количестве предоставляется на данном уровне решение интересующих его проблем и в литературной форме³⁴. Ничто не является более чуждым нашим, в выс­шей степени трезвым и строго эмпирическим по своему замыслу исследованиям, чем такого рода настроения. И еще мне хотелось бы прибавить следующее: тот, кто ждет «проповеди», пусть идет в собрание сектантов. Мы ни одним словом не упоминаем о ценностном соотношении сравниваемых здесь культур. Не подлежит сомнению, что человек, обозревающий какой-либо отрезок того бес­конечного движения, которому подвластны судьбы людей, ощущает оглушительные удары рока. Но ему следовало бы воздержаться от своих ничтожных комментариев; они здесь так же неуместны, как выражение восторга при виде моря или гор, разве что человек чувствует себя спо­собным воплотить свои ощущения в произведении искус­ства или выразить их в пророческом обращении к людям. Во всех остальных случаях бесконечные толки об «инту­иции» означают обычно не что иное, как неспособность ощущать должную дистанцию по отношению к объекту, а это достойно такого же осуждения, как аналогичная позиция по отношению к человеку.

Мы считаем необходимым пояснить, почему мы для достижения нашей цели не привлекли этнографический материал в той степени, в которой это было бы необхо­димо для подлинно глубокого исследования поставленной проблемы, особенно там, где речь идет о религиозности народов Азии. Произошло это не только потому, что человеческая работоспособность имеет свои границы, но и потому, что речь здесь идет о воздействии именно религиозно обусловленной этики тех слоев, которые были «культуртрегерами» в каждой из изучаемых стран. Речь идет о влиянии, оказываемом именно их жизненным по­ведением. Справедливо, конечно, что и это жизненное поведение может быть понято во всем своем своеобразии

[58]

только в том случае, если сопоставить его с данными этно­графии и фольклора. Мы вполне осознаем этот пробел, который будет неминуемо обнаружен этнографом, и на­деемся в какой-то мере восполнить его при системати­ческом изучении материала в работе по социологии ре­лигии^*. Подобная задача вышла бы, однако, за рамки настоящего исследования с его определенным образом ограниченными целями. Здесь мы вынуждены были удов­летвориться попыткой выявить те черты различных рели­гий, которые допускают сравнение с религиями западных культур.

В заключение следует остановиться на антропологическом аспекте проблемы. Поскольку определенные типы рационализации мы постоянно обнаруживаем на Западе, и только там, даже в тех сферах жизненного поведения, которые (как будто) развиваются независимо друг от друга, легко может сложиться впечатление, что основой этого служат наследственные качества. Автор признает, что лично, по своим субъективным воззрениям, он скло­нен придавать большое значение биологической наслед­ственности. Однако, несмотря на значительные успехи антропологии, он в настоящее время не видит пути для того, чтобы точно определить или даже предположитель­но выяснить вклад антропологии в намеченном здесь направлении — ни степень ее возможного влияния, ни характер и форму ее воздействия. Одной из задач буду­щего социологического и исторического исследования должно быть прежде всего выявление всех тех влияний и каузальных рядов, которые могут быть удовлетвори­тельно объяснены как реакции на судьбы человечества и среду. Только в этом случае (если к тому же сравни­тельная расовая неврология и психология выйдут из сво­ей начальной стадии, а в этих науках уже обнаруживает­ся ряд многообещающих направлений) можно надеяться на удовлетворительные результаты такой постановки проблемы. В настоящее время подобная необходимая предпосылка, по нашему мнению, отсутствует, поэтому ссылка на «наследственность» означала бы опрометчи­вый отказ от той степени познания, которая может быть доступна сегодня, и попытку свести проблему к неизвест­ным еще (в настоящее время) факторам.

[59]

Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова

Факультет журналистики

Эссе о философии и ее предмете

Выполнила студентка 211 группы

Комарова Татьяна

Преподаватель Радул Д.Н.

Москва, 2005.

Философия и ее предмет.

Философия – это один из видов духовной культуры человечества, наравне с наукой, религией, искусством. С помощью этих, сходных во многом форм, человек пытается ответить на вопросы, которые он задавал с момента своего появлении я на земле и никогда не устанет задавать. Но есть между этими формами и различие – они исследуют различные вещи, и используют для этого различные методы. Предмет науки – естественный мир, в котором она стремится к высокой точности знаний, считает необходимым все доказывать, проводить эксперименты и извлекать из полученных знаний практическую пользу. Предмет религии – напротив, потусторонний, сверхъестественный мир, который безусловно признается реально существующим. Его невозможно увидеть, и точное знание о нем невозможно. По отношению к этому миру возможна только бездоказательная вера. Предмет искусства – внутренний, духовный мир человека в его отношении к внешнему миру, или же наоборот. Оно, в отличие от науки, не стремится что-то доказывать, в отличие от религии – во что-то верить, базируется просто на передаче переживаний через художественные образы.

Философия более всеобъемлюща. Она не ограничивается одним предметом или сферой реальности, она пытается охватить и естественный, и сверхъестественный, и внутренний, духовный мир человека. Причем средства освоения этих миров для философии – и знание, и вера, и эстетическое чувство. Она имеет общее и со всеми вышеперечисленными видами духовной деятельности человека, но, при этом, она более масштабна. Философию можно определить как специфическую форму духовной культуры, которая пытается различными способами охватить, описать и понять в наиболее общих чертах и мироздание, и человека. Научное же определение философии звучит так: философия (греч. «любовь к мудрости») – форма общественного сознания; учение об общих принципах бытия и познания, об отношении человека к миру; наука о всеобщих законах развития природы, общества и мышления. Философия вырабатывает обобщенную систему взглядов на мир и место в нем человека; она исследует познавательное, ценностное, социально-политическое, нравственное и этическое отношение человека к миру. Философия как теоретическая форма сознания, рационально обосновывающая свои принципы, отличается от мифологических и религиозных форм мировоззрения, которые основываются на вере…

Таким образом, философию чаще всего сближают с наукой, чем с какой-либо другой формой духовной культуры. Философ Н.О.Лосский в последней главе своей книги «История русской философии» отмечает: «Философия — это наука. Как и всякая другая наука, философия стремится к установлению строго доказуемых истин не для избранных народов или наций, а для всех мыслящих людей. Однако следует принять во внимание, что философия является наукой единственной в своем роде и отличается от других наук двумя характерными особенностями. Анализируя природу вселенского бытия, философия доводит этот анализ до крайнего предела, т. е. занимается не только аспектами, которые уже не поддаются никакому анализу и составляют содержание наиболее всеобщих идей и суждений…С другой стороны, в процессе изучения основных элементов и аспектов мира философия должна вскрыть их внутреннюю взаимосвязь, ту взаимосвязь, которая образует мир как целое. Изучение мира как целого является делом космологии, составной части метафизики. Космология занимается такими важными конкретными и частными элемен­тами, как биологическая эволюция и история человечества. Отсюда философия должна ответить на вопрос о том, каков их смысл, каково их место в этом мире как целом. Занимаясь такими вопросами, философ убеждается в том, что для их изучения полезно пользоваться способностью к эстетическому созерцанию.

Таким образом, высочайшие достижения философии требуют сочетания двух противоположных и трудносовместимых способностей: способности к абстрактному мышлению в его высшей форме и способности к конкретному созерцанию реальности на его высшей ступени».¹

Но, кроме того, существует и другое отличие философии от науки. В науке действует принцип соответствия – новое знание включает в себя прежние представления как частный случай, как более полная истина – истину менее полную. Прогресс в истории научного знания несомненен, и наука XXI века знаем о мире больше, чем наука предшествующих веков.

Иначе обстоит дело с философией. Марксистское определение философии как науки порождало особое отношение к истории мысли: «научные» ориентации философии считались главенствующими и преопределенными стать господствующими в истории мысли, причем на всем «пространстве» философствования. Возникает естественный вопрос: почему философия не поступает аналогичным образом, добиваясь полной итоговой когерентности всех своих представлений, чем это обусловлено? Тем, вероятно, что в философии мы имеем дело с формулировкой исходных предпосылок нашего мировосприятия, которые уже не могут быть рационально обоснованы. Иными словами, у нас здесь нет рациональных критериев выбора. Действительно, одна из актуальных проблем философии — это проблема ценностей, т.е. проблема выявления, или, точнее, построения конечных оснований целеполагания. Речь идет о смысле человеческого бытия, о природе высшего Блага. Здесь возможны разные концепции при полной невозможности рационального выбора, ибо выбор уже предполагает наличие ценностных установок. Аналогичные рассуждения можно построить и применительно к правилам вывода: если любое обоснование предполагает правила вывода, то сами эти последние уже не могут быть обоснованы и выступают как предмет веры. История философии поэтому — это последовательность мировоззрений, которые не сменяют друг друга, а продолжают сосуществовать в настоящем, не теряя своего значения. Каждое такое мировоззрение в идеальном случае — это некоторая целостность, некоторый замкнутый мир, вполне самодостаточный и не приемлющий каких-либо других миров. Исходя из этого отличия философии от науки, возникают и сложности в том, как подавать историю философии: изображать ли историческое развитие мысли как неуклонное движение в сторону научности (что само собой предполагает «отсечение» или дискредитацию многих линий и тенденций философии прошлого и настоящего) или одновременно рассматривать в качестве полноправных такие, например, виды философствования, которые еще слиты или стремятся слиться с мифологией или религией; или такие, где наука и научность не считаются главными критериями высокого философствования по той причине, что совершается поиск неповторимой и не тождественной науке специфики философии.

В советское время философское познание рассматривалось как эволюционирующее от древнейших представлений к философии марксизма: «марксизм критически переработал и обобщил предшествующие достижения философии, науки и общественной практики, и впервые в истории познания сделал философию последовательно научным орудием социального прогресса» — гласит философский энциклопедический словарь 1983 года издания. При этом все предшествующие философские течения признавались «неправильными», ненаучными, а «побочные» ветви, не вписывающиеся в общую картину эволюции философии, и вовсе отсекались.

Стоит также отметить, что на протяжении всей, почти трехтысячелетней истории своего существования философия не переставала быть критикой: критикой наличного бытия и наличного сознания. Великие философы, как и великие художники, редко когда были в милости у властей – напротив, власть их преследовала, отправляла в изгнания, тюрьмы и на эшафот. Но философы спорили не только с властью, но и друг с другом, доводя искусство спора (диалектику) до высокого уровня совершенства.

В наши дни философию уже не рассматривают как безусловную науку в силу различий ее с научным познанием, и это делает возможным рассматривать многие философские течения. Но главное отличие философии от науки в чистом понимании этого слова – в ее предмете, в тех вещах, которые она изучает, и вопросах, которыми она задается.

Предмет философии не соответствует обыденному пониманию этого слова. В обыденном смысле философия – рассуждения, проводимые на досуге за чашкой чая о предметах, составляющих объект изучения философии, ведущиеся на уровне интуиции, сформировавшиеся на базе жизненного опыта данных “философов”. Отличительная черта этой философии – отсутствие всякой системы в рассуждениях. Такие “философствования”, что интересно, характерны странным сочетанием: уровень научного анализа стоит очень низко, на уровне первых философов античности, а сами суждения – уровню развития общества, прошедшего гораздо больший путь познания.

Философия, как мы можем предположить, выросла именно из такого философствования. Она прошла много этапов, построенных, если говорить упрощенно, следующим образом: берется несколько фактов, берется какая-то категория, производится анализ и получается, в конце концов, противоречие. В обыденной жизни этот прием используется либо для доказательства вздорности философии, либо для самоутверждения, либо для “доказательства” своей позиции и т.д. В философии же пройдено много таких этапов, причем противоречие на данном этапе логического анализа являлось посылкой для следующей ступени. Таким образом, философия – развитие “философствования” на протяжении тысяч лет. При этом постоянно вскрывались ошибки, находились “выходы из тупиков”. Таким образом, “философствование” отличается, во-первых, использованием лишь индивидуального опыта, а не опыта всего человечества, во-вторых, гораздо меньшим уроком размышлений, в-третьих “философствование” является обычно досугом, развлечением, оно вообще не подразумевает сколько-нибудь глубоких мыслей.

Философия основывается на особом типе мышления. Философия не обладает таким же предметом как, например, естественные науки, в том смысле, что предмет философии не локализован в пределах той или иной конкретной области знания как, например, биология, геология. Однако предмет у философии есть, и принципиальная невозможность указанной его локализации составляет его специфическую особенность. Философия — та область духовной деятельности человека, в основании которой лежит рефлексия над самой деятельностью и, следовательно, над ее смыслом, целью и формами, и в конечном счете над выяснением сущности самого человека как субъекта культуры, то есть сущностных отношений человека к миру.

Философия возникла с перенесением основного внимания на человека в его отношении к миру, то есть на человека, познающего, преобразующего и творящего мир. С течением истории конкретное наполнение этой общей специфики предмета философии неоднократно обновлялось, наполнялось новыми смысловыми нюансами, но всегда в основе философского знания лежала установка на выяснение связи между человеком и миром, то есть на выяснение внутренних целей, причин и способов познания и преобразования мира человеком. Но, при этом, философия – это не просто дисциплина, но еще и специфический тип мышления и даже своего рода эмоциональный настрой.

Все философские вопросы (принадлежит ли красота природы самой природе она продиктована чувством прекрасного, человеческой способностью воспринимать красоту? Насколько свободен человек? Насколько соотносятся воля Бога и человека? И т.д.) затрагивают одну общую проблему: соотношение бытия и сознания, объективного и субъективного, мира и человека. Большая многоплановая проблема «мир-человек», по сути, выступает как универсальная и может рассматриваться как всеобщая формула, абстрактное выражение практически любой философской проблемы. Вот почему она может быть в определенном смысле названа основным вопросом философии. Бертран Рассел, английский философ, формулировал свое мнение о предмете философии так: «разделен ли мир на дух и материю, а если ад, то что такое дух и что такое материя? Подчинен ли дух материи, или он обладает независимыми способностями? Имеет ли вселенная какое либо единство или цель? Развивается ли вселенная по направлению к какой либо цели? Действительно ли сущ. законы природы, или мы просто верим в них благодаря лишь присущей нам склонности к порядку? Нужно ли добру быть вечным, чтобы заслуживать высшей оценки, или же к добру нужно стремиться, даже если вселенная неотвратимо движется к гибели? Исследовать эти вопросы, если не отвечать на них, — дело философии». При этом многие философы считают, что такие вопросы может ставить только свободный человек, имеющий право выбора и несущий ответственность за него. Философия, согласно таким представлениям, есть пространство свободы в человеческой культуре. Философское знание не есть утилитарное, прагматическое – оно вырастает из повседневности, но возвышается над ней.

Впрочем, существует точка зрения, что определение философии, даваемое самими философами, не может быть объективно, так как она затрагивает их в гораздо большей степени, нежели остальных.

Зачастую философию путают с мировоззрением, но это отнюдь не идентичные понятия, хотя философия и мировоззрение органично связаны друг с другом. Философия — общая теория мира и человека в нем. Мировоззрение — это система взглядов на объективный мир и место человека в нем. В формировании мировоззрения особую роль играет философия. Мировоззрение имеет определенную структуру: знание (обыденные и научные), убеждения, вера, принципы. Оно выполняет функцию познания человеком окружающего мира. Оно вбирает в себя опыт познания человеком окружающего мира, философия же ориентирована на раскрытие общих принципов устройства мира и важнейших его характеристик. Она не стремится ответить на все познавательные вопросы, а решает лишь самые общие, мировоззренческие вопросы. С помощью философии, мировоззрение достигает упорядоченности, обобщенности и теоретичности. Философия определяет характер и общую направленность мировоззрения. Например, в эпоху Возрождения основной направленностью философии было осмысление места человека как центра вселенной. Мировоззрение включает в себя самые различные сведения о человеке, а философия решает проблемы в общей форме.

Философию можно разделить на различные дисциплины, и это разграничение начало формироваться еще в античности. Философия постигает всеобщее, ставя вопрос о сущем и должном (онтология и этика), о собственном существе (философская антропология), о бытии собственного существа с другим (социальная философия) и т.д. Но стоит оговориться, что всякое дисциплинарное разграничение в области философии является весьма и весьма условным. Заниматься, например, философией языка отнюдь не означает ставить всю философию на службу собственным интересам, касающимся происхождения или форм языковой деятельности человека. Языкознание с его конкретными анализами тех или иных языков радикально отличается от философии языка, начинающейся там, где происходит обращение к безусловно всеобщему, не выводимому ни из какого сугубо позитивного исследования. Более того, всякое философское знание характеризуется именно тем, что обнаруживает тот или иной феномен, посредством которого возможно обращение и интерпретация этого безусловно всеобщего

Таким образом, получается, что философия – это особый вид духовной деятельности человека, наиболее сходный с наукой, но при этом отличающийся и от науки, и от религии, и от искусства. Философия не ограничивается каким-либо одним предметом или сферой реальности, она пытается охватить в своей деятельности различные миры – и естественный, и сверхъестественный, и внутренний, духовный мир человека. А предмет ее – поиск и исследование общих черт всего окружающего мира в целом по отношению к человеку, в отличие от наук, она охватывает весь мир, а не конкретные его предметы и части. Можно ее обозначить как науку обо всем в смысле науки о самом широком, общем, важном, основном. О самом главном. И о вопросах, которые неизвестно, можно ли разрешить вообще.

Список использованной литературы:

1. 
   История философии./ Гусев Д.А. и др. – М., 2004.
   

2. 
   История философии: Запад-Россия-Восток. – М., 1995. Кн. I.
   

3. 
   Коконова, Яковлев и др. История философии. – Ростов-на-Дону, 2004.
   

4. 
   Лосский Н.О. История русской философии.// http://www.vehi.net/nlossky/istoriya, гл. XXVII.
   

5. 
   Розов М.А. Проблема предмета философии (методологические аспекты).// www.philosophy.ru/library/misc/diskurs/rozov.html /
   

6. 
   Философский энциклопедический словарь/ под.ред. Ильичева Л.Ф., Федосеева П.А. и др. – М., 1983.
   

Поделитесь с Вашими друзьями:

Экстремизм и терроризм в любых формах своих проявлений превратились в одну из самых опасных проблем, с которыми человечество вошло в XXI столетие.

Терроризм представляет реальную угрозу национальной безопасности страны: похищение людей, взятие заложников, случаи угона самолетов, взрывы бомб, акты насилия в этно-конфессиональных конфликтах, прямые угрозы их реализация и т.д. Поэтому проблема противодействия терроризму и экстремизму в Российской Федерации – это одна из наиболее важных задач обеспечения безопасности на государственном уровне.

Российское законодательство, как и международное, ориентировано на охрану прав личности, обеспечение стабильности государственных структур. В настоящее время в России имеется ряд нормативно-правовых актов, содержащих нормы, обеспечивающие борьбу с распространением экстремизма и терроризма.

Правовую основу борьбы с экстремизмом и терроризмом составляют: Конституция Российской Федерации, Уголовный кодекс Российской Федерации, Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях, Федеральные Законы: «О противодействии экстремистской деятельности», «О противодействии терроризму», «О прокуратуре Российской Федерации», «О чрезвычайном положении», «О политических партиях», «Об общественных объединениях», Концепция «Противодействия терроризма в Российской Федерации».

Положение статьи 13 Конституции Российской Федерации запрещает создание и деятельность общественных объединений, цели или действия которых направлены на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни. Также часть 2 статьи 29 Конституции не допускает пропаганду или агитацию, возбуждающую социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства.

В вышеуказанных законодательных актах содержатся правовые определения и организационные основы противодействия экстремистской и террористической деятельности, в частности под терроризмом понимается идеология насилия и практика воздействия на общественное сознание, на принятие решений органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий. Экстремизм же представляет собой возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни; пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии.

Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях предусматривает такие противоправные действия экстремистского характера, как: нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях (ст. 5.26 КоАП РФ); пропаганда и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики (ст. 20.3 КоАП РФ); производство и распространение экстремистских материалов (ст. 20.29 КоАП РФ), которые влекут за собой административные штрафы и аресты.

В Уголовном Кодексе Российской Федерации совершение преступлений по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы рассматривается в качестве отягчающего обстоятельства. Кроме того, УК РФ предусматривает отдельные виды преступлений, имеющих экстремистский характер независимо от наличия квалифицирующих признаков и отягчающих обстоятельств, такие как: статья 280 – публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности, статья 282 – возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства, статья 282.1 – организация экстремистского сообщества, статья 282.2 – организация деятельности экстремистской организации, статья 357 – геноцид. Указанные выше преступления наказываются штрафами, арестами, обязательными работами и лишением свободы вплоть до двадцати лет, а также пожизненным лишением свободы.

Действия и преступления, имеющие террористический характер регулируются исключительно Уголовным Кодексом Российской Федерации, а именно: статья 205 – террористический акт, есть совершение взрыва, поджога или иных действий, создающих опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных общественно опасных последствий, если эти действия совершены в целях нарушения общественной безопасности, устрашения населения либо оказания воздействия на принятие решений органами власти, а также угроза совершения указанных действий в тех же целях. К преступлениям террористического характера, помимо собственно террористического акта, закон относит содействие террористической деятельности (ст. 205.1 УК РФ), публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма (ст. 205.2 УК РФ), захват заложника (ст. 206 УК РФ), заведомо ложное сообщение об акте терроризма (ст. 207 УК РФ), организацию незаконного вооруженного формирования или участие в нем (ст. 208 УК РФ), посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля (ст. 277 УК РФ) и нападение на лиц или учреждения, которые пользуются международной защитой (ст. 360 УК РФ). Данные преступления влекут за собой наказания в виде лишений свободы на разные сроки, вплоть до двадцати лет, а также пожизненное лишение свободы.

Опасность террористического акта заключается еще и в том, что к нему невозможно подготовиться заранее, поэтому гражданам следует всегда быть настороже.

В настоящее время экстремизм и терроризм являются реальной угрозой национальной безопасности Российской Федерации. Экстремизм — это исключительно большая опасность, способная расшатать любое, даже самое стабильное и благополучное, общество.

Одним из ключевых направлений борьбы с экстремистскими и террористическими проявлениями в общественной среде выступает их профилактика.

Особенно важно проведение такой профилактической работы в среде молодежи, так как именно молодое поколение, в силу целого ряда различных факторов, является наиболее уязвимым в плане подверженности негативному влиянию разнообразных антисоциальных и криминальных групп. Социальная и материальная незащищенность молодежи, частый максимализм в оценках и суждениях, психологическая незрелость, значительная зависимость от чужого мнения — вот только некоторые из причин, позволяющих говорить о возможности легкого распространения радикальных идей среди российской молодежи. Между тем, данные идеи в молодежной среде получают значительное распространение.

Лидеры экстремистских группировок различного толка завлекают молодежь в свои объединения, часто обещая ей легкое решение всех проблем, в том числе и материальных. Неокрепшие молодые умы зачастую даже не задумываются о том, что участвуя в деятельности подобных формирований, они не только не решают свои существующие проблемы, но и создают себе многочисленные новые, по сути, уничтожают свое будущее.

Безусловно, проводить профилактику экстремизма и терроризма среди молодежи намного выгоднее, чем ликвидировать последствия подобных явлений. Можно, в частности, предложить следующие действия, направленные на уменьшение радикальных проявлений в молодежной среде:

Первое — проведение комплексных мероприятий по формированию правовой культуры в молодежной среде. В частности, этому могло бы способствовать существенное расширение юридической составляющей в воспитании и образовании. Знание своих собственных прав и свобод будет способствовать развитию у молодого поколения чувства уважения к правам и свободам других лиц, в том числе к их жизни, здоровью и достоинству.

Второе — воспитание у молодежи толерантного мировоззрения, терпимого отношения ко всем людям, вне зависимости от их национальности, религии, социального, имущественного положения и иных обстоятельств. Часть 2 статьи 19 Конституции Российской Федерации запрещает любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой и религиозной принадлежности. И у каждого человека с детства должна закладываться мысль о том, что нужно уважать всех людей, независимо от каких — либо обстоятельств, нельзя делить людей по любым признакам. Это поможет противодействовать различным видам религиозного, национального и социального экстремизма.

Третье — совершенствование вопросов досуга и отдыха молодежи. Не секрет, что многие молодые люди попадают в различные радикальные организации во многом, из-за отсутствия желания, а нередко и возможности проводить свое свободное время с пользой для души и тела. В частности, государству необходимо заботиться о том, чтобы не только в крупных городах, но и в самых небольших населенных пунктах активно действовали клубы, дома культуры, кинотеатры, музеи и другие социально-культурные заведения. Необходимо также активнее пропагандировать в молодежной среде здоровый образ жизни, занятия спортом и физической культурой. Важно заметить, что перечисленные мероприятия должны быть доступны всей молодежи и в материальном плане.

Четвертое — повышение уровня социальной и материальной защищенности молодежи, помощь в трудоустройстве молодых специалистов, поддержка жилищных программ для молодежи.

Данные меры помогут молодым людям осознать, что государство заботится о них, и нет необходимости совершать противозаконные действия.

Наиболее эффективным средством массового информационного воздействия террористов на молодежь в последнее время становится Интернет. Причины популярности Интернета преступниками — легкий доступ к аудитории, обеспечение анонимной коммуникации, слабое регулирование этого вопроса на государственном уровне, глобальное распространение, высокая скорость передачи информации, дешевизна и простота в использовании, мультимедийные возможности.

Экстремистские ресурсы широко используют средства психологической войны, в том числе дезинформацию, запугивание, манипуляцию общественным сознанием, подмену понятий и фактов. На интернет-ресурсах террористических организаций освещается психологический ущерб, наносимый государствам-объектам атаки в результате терактов.

Террористические организации, в том числе действующие в России, используют Интернет для вербовки новых членов, включая террористов-смертников из числа как исламистов, так и экстремистски настроенной молодежи с целью привлечения их сначала в радикальный ислам, а затем и в противоправную деятельность. Кроме того, Интернет используется для формирования лояльно настроенной среды, играющей активную роль в поддержке террористических организаций.

В настоящее время во всемирной сети представлены практически все типы организаций, применяющих в своей деятельности экстремисткие и террористические методы. Число сайтов, содержащих материалы экстремистского характера, превышает семь тысяч, в том числе более ста пятидесяти русскоязычных, и оно постоянно растет.

Спецслужбами и правоохранительными органами фиксируется использование идеологами террористических организаций все новых и новых средств коммуникации для наибольшего охвата аудитории. Так, параллельно с развитием сервисов мобильной связи делаются доступными скачивание экстремистской литературы на мобильный телефон, соответствующие E-mail, MMS и SMS-рассылки и т.д.

Наряду с использованием новейших информационных технологий экстремисткими и террористическими организациями в целях вербовки молодежи также задействуются и традиционные каналы социального взаимодействия.

Значительным идеологическим ресурсом экстремистов, террористов и бандподполий является обучение молодых граждан России в зарубежных теологических учебных заведениях. Основная категория обучающихся — молодые люди в возрасте 20-25 лет.

Для противодействия этим негативным тенденциям органы государственной власти, местного самоуправления с привлечением возможности гражданского общества должны сосредоточить свои усилия на работе по следующим направлениям:

информационно-аналитическое обеспечение противодействия терроризму и экстремизму (выпуск всевозможных памяток, брошюр, книг, обращений, плакатов, социальной рекламы, объективные публикации в прессе о деятельности правоохранительных органов, оперативных штабов и антитеррористических комиссий, создание тематических документальных фильмов и видеороликов и т.д.);

пропагандистское обеспечение (своевременное доведение объективной информации о результатах деятельности в указанной сфере); контрпропагандистское (адекватная и своевременная реакция на дезинформацию, выступления, высказывания прекративших свою преступную деятельность главарей бандформирований, распространение листовок и пропагандистской литературы);

идеологическое (формирование религиозной и межнациональной терпимости, патриотизма, здорового образа жизни, приоритетов общечеловеческих ценностей и т.д.);

организационное (содействие деятельности общественных и религиозных объединений традиционной конструктивной, в том числе антитеррористической, направленности; взаимодействие со СМИ, проведение конференций, слётов, «круглых столов», конкурсов на лучшие материалы антитеррористического характера и т.д.);

образовательное направление (создание системы подготовки специалистов, в том числе из числа гражданских лиц, в области информационного противодействия терроризму).

Подобную работу следует вести наступательно, в том числе отстаивая интересы России в этой области на международном уровне.

Действующие лица:

Семейство Конте:

ОТЕЦ (синьор Бернардо Конте, банкир, 50 лет)

МАТЬ (синьора Сильвана Конте, 35 лет)

СЫН (Антонио Конте, 17 лет)

ДЕДУШКА (очень старый)

КАРДИНАЛ (брат синьора Бернардо)

ДЖОВАННИ (брат синьоры Сильваны, 30 лет)

Прислуга семьи Конте:

ШОФЁР (Рокко Беневенто, 45 лет)

СЛУЖАНКА (Мариза д`Ареццо, 20 лет)

Друзья семьи Конте:

ТАРДЕЛЛИ (синьор Массимо Тарделли, промышленник)

КРИСТИНА (дочь синьора Тарделли, 16 лет)

ГРАФ (синьор д`Ареццо, отец СЛУЖАНКИ)

КОММУНИСТ (синьор Алессандро)

БЕЗДОМНЫЙ (профессор Бруно)

Семья Росси:

СИНЬОР РОССИ (Франческо Росси, рабочий)

СИНЬОРА РОССИ (домохозяйка)

ОРНЕЛЛА (очень красивая девочка со светлыми длинными волосами и голубыми глазами тринадцати лет)

ПОЛИЦЕЙСКИЕ, МОНАХИНИ и другие незначительные персонажи.

Действие происходит в роскошном особняке семейства Конте. Милан, начало 21 века.

План и содержание лекций

Общий план курса:

I. Социология как наука и учебная дисциплина

1.1. Предмет социологии. Структура социологического знания

Социологическая наука как часть современного обществоведения.

Объект и предмет социологии. Роль системного подхода в выявлении объекта и предмета социологии. «Социальное» как интегральное системное качество общественных явлений и объект исследования социологии. Проблема предмета социологии. Специфика предмета социологии. Роль понятийно-категориального аппарата социологии в определении ее предмета. Развитие предмета социологии в основных социологических парадигмах.

Законы и категории социологии. Специфика социологических законов. Концепции, отрицающие наличие социальных и исторических законов. Система социологических категорий.

Методология социологии. Роль общенаучных средств и методов в формировании социологического знания. Специфические методы социологии.

Структура социологического знания. Теоретическая и эмпирическая социология. Фундаментальная и прикладная социология. Макросоциология и микросоциология. Социологические и социальные исследования. Проблемы отраслевых социологий (экономическая социология, социология труда, социология права и т.д.)

Функции социологии. Полифункциональность социологии. Основные функции: познавательная, прогностическая, управленческая, регулятивно-практическая и др.

Социология в системе общественных наук. Социология и социальная философия. Социология и история. Социология и политология. Социология и социальная психология. Социология и экономические науки. Необходимость использования социологического знания в общественных науках.

На правах рукописи

Агапов Олег Дмитриевич

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ КАК ЛИЧНОСТНАЯ ФОРМА ТВОРЕНИЯ БЫТИЯ

Специальность 09.00.11 – социальная философия

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора философских наук

Казань – 2011

Работа выполнена на кафедре философии Института экономики, управления и права (г. Казань)

Научный консультант: доктор философских наук, профессор

Садыков Марат Борисович

Официальные оппоненты: доктор философских наук, профессор

Шатунова Татьяна Михайловна

доктор философских наук, профессор

Гасилин Владимир Николаевич

доктор философских наук, профессор

Аванесов Сергей Сергеевич

Ведущая организация: философский факультет

Новгородского государственного

университета им. Я. Мудрого

Защита состоится 19 мая 2011 года в 14 часов на заседании диссертационного совета Д. 212.081.16 при Казанском государственном университете имени В.И. Ульянова-Ленина по адресу: 420008, г. Казань, ул. Кремлевская, д. 18, корпус 2, ауд. 215.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Казанского (Приволжского) федерального университета.

Идея нации: между «забвением» и «возрождением»

Нация, национальное, национальная идентичность. Едва ли найдутся другие такие социокультурные и политические символы, вокруг которых большую часть столетия кипели бы такие нешуточные страсти, как на страницах научных изданий, так и в средствах массовой информации и которые в такой степени определяли бы судьбы народов и правительств, что даже сам XX век, с чьей-то легкой руки, назван «веком национализма». А между тем как по поводу реалий, символизируемых ими, так и по поводу содержания соответствующих понятий существуют самые различные точки зрения и следующие из них социальные рецепты и призывы к действию¹.

Мало того, во второй его половине не меньшую, а иногда и большую смысловую нагрузку начинает нести еще один ряд символов: этнос, этническое, этническая идентичность, претендующих на интерпретацию, по интенции, тех же общественных явлений. В результате, о чем бы ни шла речь в этом контексте, здесь царит «бухгалтерия» все учитывающая дважды: нация и этнос, национальное и этническое, национальная и этническая идентичности и т.д. Эта процедура, естественно, заставляет озаботиться вопросом – не удваивается ли на бумаге стоимость всего, что на подобном концептуальном поле присутствует, путая все расчеты и прогнозы аналитиков?

Вопрос отнюдь не праздный, поскольку в литературе легко обнаруживаются тексты, разыгрывающие все логически возможные варианты соотношения между этими терминами-понятиями. Т.е. как тексты в которых подразумевается, что нация и этнос термины-синонимы одного и того же понятия (с полным исключением, в одних случаях, предпочтением одного из их них, в других, или равно терпимых к обоим, в третьих), так и тексты предполагающие, что речь идет о понятиях, входящих в систему экспликации более общего, родового понятия и так или иначе со— и противо-поставляющие их друг другу по содержанию (структурно или стадиально), вплоть до практикования понятийно-словесных гибридов типа «этнонация».

Для поиска ответа на этот вопрос мы воспользуемся обсуждением позиций двух таких серьезных исследователей проблематики «национального» в общественной жизни как В.Тишков и К.Хюбнер, которые, в результате, пришли к противоположным выводам на сей счет:

• 
  «Мы включили в нашу исследовательскую повестку феномен, который просто не существует, и наполняем суждения о действующих в социальном пространстве лицах и силах на основе ложного критерия и мифической дефиниции.
  

…нацию возможно рассматривать как семантико-метафорическую категорию, которая обрела в современной истории эмоциональную и политическую легитимность, но которая не стала и не может быть научной дефиницией». (Тишков 1998, с.23)

• 
  «Я подвожу итог: национальная идея, как она здесь понимается, освобожденная от ее националистических, шовинистических или расистских искажений и включенная в связь с другой соответствующей национальной идеей, – доказывает свою бесспорность как в своем, научном, так и в мифическом аспекте. Ее практически политическая необходимость для современного, основанного на демократии и народном суверенитете государства, — которое, следовательно, зависит от определения понятий народа и нации, – тем самым обнаруживает свое теоретическое основание и правомерность». (Хюбнер 2001, с. 371).
  

Нет ничего проще, как объявить подобную интеллектуальную конфронтацию результатом недоразумения, спора о «словах», как наивно полагают авторы из числа убежденных эмпириков. Но в их позиции ровно столько же действительного смысла, сколько в признании того, что всякая идейная дискуссия есть всегда и одновременно спор о «словах». Но только лишь одновременно, а не прежде всего или по преимуществу.

У К.Хюбнера, в его обстоятельном монографическом исследовании генезиса и функционирования идеи и концепта «нации» в интеллектуальном дискурсе и социально-исторической практике, термин «этнос» и производные от него, насколько нам удалось заметить, практически не упоминаются². И хотя он осведомлен о возможности различения, в первом приближении, наций и этносов за счет противопоставления общностей «территориальных» и «культурных», сам этим различением не пользуется. Очевидно, ни термин «этнос» (этничность), ни выражаемое им понятие, с точки зрения К.Хюбнера, ничего бы не добавили к существу его рассуждений и выводов в отношении смысла и значения идеи нации и, следовательно, не существенны.

Позиция В.Тишкова, на первый взгляд, иная и он много внимания уделяет анализу содержания концептов «нация» и «этнос» и их соотношению в разных контекстах³. В частности настаивая на базовом характере их различения на основании противопоставления общностей по территориальному и культурному признакам. Но реальное отличие здесь лишь в том, что если К.Хюбнер просто игнорирует практику употребления понятия «этнос» в контексте дискурса о национальном, то рассуждения В.Тишкова приводят его в выводу: «Выход из смыслового тупика в данном случае может заключаться в рекомендации: или все этнические общности могут называть себя нациями, если это продолжает иметь какое-то значение в мире современной политики, или никто». (Тишков 1998, с. 23).

Очевидно, по интенции, и В.Тишков и К.Хюбнер склонны к терминологическому монополизму в этой предметно-тематической сфере и вполне готовы ограничиться лишь одним термином-понятием, но почему-то разными, демонстрируя явную заинтересованность лишь в одном из них.

Что «забыть»?

В.Тишкову (как и К.Хюбнеру) хорошо известно о многозначном употреблении как термина нация, так и термина этнос и в научном дискурсе, и в политико-правовой практике, и на уровне обыденного сознания⁴. Почему же он так настойчиво призывает «забыть» именно о нации?

Если вынести за скобки чисто цеховые пристрастия, то его позиция существенным образом определяется практикой широкого и повсеместного употребления концепта «нации» в качестве регулятора политико-правовых межгосударственных и внутригосударственных взаимоотношений социальных объединений, которое он оценивает как пагубное и ответственное за многие общественные конфликты и катаклизмы уже случившиеся на нашем веку и неизбежно грядущие, поскольку именно с идеей нации оказались связанными идеи легитимности государственности и самоопределения «народов», порождающие современный «национализм» во всех его ипостасях.

Он привлекает обширный эмпирический материал для анализа манипулятивной и мифотворческой практики эксплуатации идеи нации демагогами от политики и фундаменталистами всех мастей. Вплоть до использования в своих целях современными националистами деятельности части этнографического сообщества, выступавшей в роли безоговорочных адвокатов малых и дискриминируемых групп в рамках так называемой «симпатизирующей» этнографии⁵. Его общий вывод в отношении самого принципа «самоопределения наций и народов» заключается в том, что он имел смысл только в эпоху деколонизации и касался прежде всего колониальных стран. Соответственно в эпоху постколониальную, в эпоху «позднего национализма» такой принцип не восстанавливает попранную «справедливость» в отношениях между народами, а становится дестабилизирующей силой, разрушительной для современного общества. Разрушительность «работы» принципа самоопределения В.Тишков рассматривает на примере процесса развала СССР (а также таких «социалистических» государств как Чехословакия и Югославия), непосредственно связывая его с политической практикой нациестроительства этого союза в качестве союза «социалистических наций и народностей».

При всей эмпирической убедительности подобного анализа соучастия идеи нации в этих разрушительных процессах всегда есть возможность противопоставить выводам подобного рода широко известный тезис об амбивалентности использования результатов любой (в частности, научной) культурной деятельности. Поскольку любое ее достижение «асоциальные» и «антисоциальные» силы готовы использовать (и используют) против нее самой, т.е. во «зло»⁶. Учитывая эту возможность можно было бы сосредоточить усилия на уточнении, ограничении или концептуальной переработке понятия «нации», но В.Тишков занимает здесь радикальную позицию и стремиться показать бессодержательность этого концепта, его «мифический», иллюзорный характер. Ибо, по его глубокому убеждению, никаких других результатов нельзя ожидать от общественных процессов, направляемых и регулируемых идеей, которая на поверку суть «многозначный синоним с неопределенным значением», получивший путевку в жизнь на основе «ложного критерия и мифической дефиниции»?

В рамках обсуждения концепта нации исходным и основным, для В.Тишкова, является другой концепт – концепт этноса (этнической общности)⁷. Именно этнические общности, представляют собой некую первореальность, опираясь на которую он описывает содержания различных истолкований концепта «нация». Важнейшими из них являются два: нация гражданская и нация культурная. Причем, для него самого, осмыслен лишь тот вариант этого концепта, который представлен ее истолкованием в качестве нации гражданской (территориально-политической), в отличие от культурной («этнонации»). В случае гражданской нации ее образуют граждане любых государств, этнический состав которых может состоять из многочисленных этнических общностей (счет которых может идти на десятки и сотни), объединяющих людей, «говорящих на разных языках и исповедующих разные религии с разной степенью культурной и политической консолидации».

Такое понимание нации он противопоставляет содержанию понятия культурной нации, отождествляемому с пониманием нации как этнической общности или этнонации (в отечественной традиции – как типа этноса) – «исторически возникшей и устойчивой этносоциальной общности людей с общей культурой, психологией и самосознанием». Понятию, открывающему, с точки зрения В.Тишкова, прямую дорогу к этническому национализму с его требованием суверенной государственности для каждой этнической общности.

Требования тем более абсурдного, что смысл такого понятия нации – «выдача номинальной общности за реальную», поскольку идейно В.Тишков тяготеет к конструктивному подходу в этнологии⁸. А в рамках этого подхода нация прежде всего «социальный конструкт» и соответственно воображаемый или воображенный коллектив, члены которого хотя непосредственно и не вступают во взаимоотношения друг с другом, но рассматривают себя как единую общность с общими характером, надеждами и судьбой. Здесь нацию рождает сама идея нации, и эта воображаемая общность становится реальностью по мере того, как массы обретают веру в эту идею и в то, что ее составляет⁹.

В самой по себе критике примордиализма В.Тишковым есть немало справедливого – во всех его разновидностях отчетливо просматривается натуралистическая точка зрения на социокультурную реальность, а все обвинения, выдвигаемые им против примордиализма, строятся, по сути дела, на демонстрации невозможности последовательно мыслить нацию (этнос) в качестве натурального объекта.

Для подтверждения своего основного тезиса о «статистичности», «номинальности», «мифологичности» и т.п. концептов нации и самих наций он приводит длинный ряд эмпирических аргументов, самым важным из которых оказывается произвольность и непродуктивность всех попыток разделить, по так называемым «объективным критериям», существующие социальные (на его языке этнические) общности на нации, народности, этнические и племенные группы¹⁰. Поскольку все попытки заканчиваются одинаково: при любом раскладе ряд исторически самоопределившихся в качестве наций общностей оказывается лишенным этой определенности, а ряд других не только не самоопределившихся, но и ни сном, ни духом о том не помышляющих, этой определенностью принудительно наделенными¹¹.

Вывод отсюда делается однозначный – суждения о нации это суждения не об объективно-реальных феноменах, а о «состоянии умов». Т.е. по глубокому убеждению тех же «натуралистов» о чем-то чисто произвольном и эфемерном. Парадокс состоит в том, что стремясь преодолеть натурализм В.Тишков вольно или невольно судит о нем на основе натуралистических же критериев, а его собственный вариант истолкования этого понятия возникает отнюдь не в ходе собственно «научного» обоснования, а в результате контрфактической объективации определенной социально-политической практики, крайним выражением которой выступает современный национализм¹².

Он демонстрирует последовательность, выступая за проведение конструктивного (в своей редакции) подхода как к «нации», так и к «этносу» (этничности). В результате с чисто конструктивистской точки зрения между ними не оказывается никакой разницы в отношении модальности реального/номинального и они оба суть или реальные общности, или номинальные. Поэтому если нации суть номинальные общности, то и этносы в конце концов оказываются лишь статистическими множествами: «Именно схоластичное представление, что некие статистические множества, обладающие культурной гомогенностью, социальной однородностью и даже психической одинаковостью, являются природной основой для социальных субъектов, что на всех этапах историй именно такие общности являются действующими субъектами, и составляет главный порок примордиализма». (Тишков 1998, с.4).

Однако слабым местом всей этой аргументации является ее генерализированный характер – все, что пишет В.Тишков о «нации» в равной мере относится ко всем другим социокультурным феноменам вообще. Если подходить к ним с теми же мерками, то все они окажутся метафорами и о всех них надо будет тогда «забыть». С чем же останется вся гуманитаристика? Ведь если и этносам и нациям отказано в праве быть «действующими субъектами» истории, поскольку они номинальные сущности и статистические множества, то, уместным, хотя и риторическим, становится вопрос: есть ли у истории субъекты вообще и если есть, то каковы они и чем отличаются от наций или этносов?

Что «возродить»?

Если В.Тишков в общем и целом тяготеет к конструктивному, то К.Хюбнер, в конечном счете, к субстанциональному подходу. Однако, субстанционализм К.Хюбнера особого рода, несводимый к примордиализму.

Даже солидарность со справедливыми морально-политическими суждениями и оценками В.Тишковым манипулятивной и мифотворческой практики эксплуатации идеи нации, не избавляет от впечатления, что его взгляды оставляют без ответа один из самых важных вопросов. Вопрос о том, в чем и почему идея нации оказалась столь мощной и стимулирующей для глобальных социальных процессов вне зависимости от модальности их оценок?¹³ Т.е. что стоит за «метафорой нации» и способно приводить в движение страны и народы? Если метафоры и схоластические представления способны перекраивать карту мира, то либо это вовсе не «слова», либо подобные «слова» ничуть не менее объективны нежели самые что ни на есть «объективные» (натуральные) факторы, дефициентность которых с такой убедительностью продемонстрировали конструктивисты¹⁴.

Если В.Тишкова заботит прежде всего бытование концепта «нации» в политическом и политологическом контексте современного национализма, то К.Хюбнер начинает свой обстоятельный анализ злоключений идеи нации (и самих наций) с античности, прослеживая дискурс вокруг феномена нации с платоново-аристотелевой и вплоть до современной англо-саксонской политической философии и франкфуртской школы, особенное внимание уделяя романтической концепции нации (национального духа), которую кладет в основу своей интерпретации содержания, смысла и значения идеи нации для современной, демократической формы организации общественной жизни. Вопреки общепринятому толкованию он исходит из представления, что «феномен нации никоим образом не является открытием девятнадцатого столетия, но издревле составлял субстанциональную основу государств, не исключая – вопреки расхожему и ошибочному мнению – античности и Средневековья» (Хюбнер 2001, с.9)

Творчество романтиков в области разработки национальной (на примере немецкой) идеи, их общую программу обоснования нациестроительства он интерпретирует как объяснение и эмпирическое обоснование идентичности нации посредством идентичности ее сущности. В результате, проведенный им анализ позволил очертить пять различных направлений попыток романтиков так или иначе выделить и зафиксировать эту (немецкую) сущность:

• 
  Выделение некоторой особой исторической эпохи, где, как полагают, еще можно встретить подлинную форму национальной сущности, утраченную или затемненную последующими наслоениями.
  

• 
  Поиск сущностной идентичности преимущественно в языке как наиболее чистом выражении национальной сущности.
  

• 
  Реконструкция национального прамифа, из которого предлагается выводить духовную эволюцию некоторой нации.
  

• 
  Трактовка национальной сущности как энтелехии: некой выраженной формы, которая развивается и живет.
  

• 
  Рассмотрение нации в ее исторической динамике: переход от поисков национальной сущности к рассмотрению поступательной эволюции нации.
  

Все эти попытки оцениваются им как иллюзорные и неудачные. Их иллюзорность, согласно К.Хюбнеру, обусловлена тем, что в действительности нет, и не может быть, никакого эмпирического свидетельства существования идентичной национальной сущности в том смысле, как это грезилось некоторым романтикам. По той простой причине, что национальная идентичность не имеет сущности: т.е. не существует раз и навсегда данных атрибуций и соответственно критериев, способных отделять, скажем, немецкое от ненемецкого, как это пытались делать националисты всех мастей вплоть до фашиствующих¹⁵. Этот тезис, очевидно, прямо направлен против натуралистической точки зрения в примордиализме, предусматривающей непосредственное полагание некоторой этнической и/или национальной неизменной сущности (этноса, нации, этничности, национальности) в качестве объективного, самостоятельного начала общественной жизни.

Для К.Хюбнера же между идентичностью сущности нации и идентичностью нации большая разница. Свои собственные взгляды на идентичность нации он возводит к точке зрения Э.Ренана, согласно которой феномен нации и национального покоится на идее общенациональной истории, связанных с ней воспоминаниях об общих страданиях, а также на воле к сохранению этой связи. С подобной точки зрения не существует никакого внеисторического (самоидентичного) национального и, следовательно, нацию определяет история, поэтому индивидуальность и неповторимость нации следует из индивидуальности и неповторимости ее истории, а не наоборот¹⁶.

Как же следует мыслить такую исторически-определенную идентичность?¹⁷

Для подавляющего большинства ученых-специалистов это вопрос для стимуляции научно-эмпирического и научно-теоретического поиска национальной идентичности. Так он был поставлен примордиализмом и фактически в том же виде был унаследован и конструктивизмом, выросшем на противопоставлении примордиализму. Однако К.Хюбнер начинает свой ответ с противоположного конца – с методологического фундаментального онтологического полагания. В качестве образца и примера такого полагания он указывает на статус идентичности личности (а для К.Хюбнера существует прямая аналогия между нацией и личностью). Для него важно, что при всей эмпирической противоречивости многообразия качеств каждого отдельного человека, глубоких изменений этих качеств в течение жизни, запутанности индивидуальной биографии – идентичность личности «должна быть практически предпослана, поскольку является необходимым основанием для всех человеческих отношений» (Хюбнер 2001, с.290)¹⁸. Поэтому для него идентичность нации вовсе не следствие сочетания парциальных идентичностей (культурной, социальной, психологической и т.п.) неких индивидуумов, образующих на этом основании национальные группы, а наоборот, сама «идентичность нации является столь же необходимым практическим постулатом человеческого общежития, как и идентичность индивидуального лица» (Хюбнер 2001, с.292).

Отсюда, с одной стороны, важность идеи нации для идентичности нации, а с другой, особенность предметного смысла такой идеи. Этот предметный смысл далеко не сводится к коллективному образу некоей «единой общности с общими характером, надеждами и судьбой», которая преобразует воображаемый коллектив в эмпирически-реальный по мере того, как такая идея принимается на веру и «овладевает массами», как на том настаивают конструктивисты. Эта идея не образ и не дефиниция, она представляет собой особую форму и способ реализации, по К.Хюбнеру, практического постулата идентичности.

В свою очередь, ответ на вопрос о конкретном содержании реализации подобного постулата существенным образом фундирован его общефилософскими взглядами на природу науки и научного знания и его же основным теоретико-методологическим принципом онтологического представления социокультурной реальности в качестве «структурированного множества исторических систем»¹⁹. В рамках такой онтологии феномен национального интерпретируется, в свою очередь, в качестве «национального множества систем», представляющего собой конкретизацию и реализацию понятия структурированного множества исторических систем. Согласно основному содержанию этих понятий, специфический принцип «описания и объяснения» социокультурных реалий покоится на «исторических правилах». И именно исторические правила, т.е. определенные регулятивные системы, составляют относительно самостоятельный, «ядерный» компонент любой формы общественной жизнедеятельности. Стили искусства, религия, язык и «все организационные формы гражданской и общественной жизни покоятся на регулятивных системах» (Хюбнер 2001, с.293).

Соответственно и «национальное множество систем» рассматривается им в качестве регулятивной идеи – структурированного множества систем правил (а не множества индивидов), разнообразными способами определяющих поведение индивидов и групп в качестве «носителей» нации²⁰. Таково его представление идеи нации в синхронии (синхронная идентичность). У так понимаемой идеи нации есть и диахронное измерение, поскольку согласно К.Хюбнеру всякое национальное системное множество является принципиально несогласованным и нестабильным. Но, для него, такая нестабильность и противоречивость сами по себе отнюдь не ставят под сомнения идентичность нации, поскольку борьба с национальными противоречиями и поиск их разрешения всегда оказываются борьбой за саму идентичность²¹. Согласно тому же Э.Ренану существование нации – это постоянный плебесцит, а это значит, что «диахронная» идентичность является своего рода историей идентичностей «синхронных».

Таково социально-научное и научно-историческое истолкование содержания концепта «нация». Но есть, как мы уже отмечали, и иное. Для В.Тишкова совершенно очевидна мифологичность идеи нации. И хотя он признает социальную силу такой идеи, «иллюзорность» ее содержания является в его глазах для нее полным и окончательным приговором. Этот мифологический план идеи нации не секрет и для К.Хюбнера, однако относится он к нему совершенно иначе. Если первый, научный, план, предназначен у него для представления нации как целого извне, в качестве внешнего объекта, то во втором плане, феноменологическом, она предстает изнутри, как опыт национальной идентификации²². Основной его вывод в отношении этого типа опыта заключается в том, что мифическая и национальная идентификации структурно изоморфны, так сказать одинаково устроены. Поясняя смысл этой изоморфности он утверждает, что «человек ведет себя мифически в состоянии любви или перед лицом таких событий как рождение или смерть, в общении с природой или в обращении со значимыми для него предметами, и даже в монотеистическом богослужении, то есть там, где политеизм категорически неприемлим», а в рамках идентификации человека с нацией она «есть персонификация и вневременной индивид всегобщего значения»²³. (Хюбнер 2001, с.359).

Для К.Хюбнера феноменология (мифическая) национальной идентификации необходимый компонент существования нации, поскольку именно на ней основано то чувство общности и порождаемые им связи, без которых и национальное государство и национальный телос будут разорваны в результате действия центробежных сил. Поэтому для него научно-исторический и мифологический аспекты действительности национального не противоречат и не могут противоречить друг другу, а наоборот, друг друга дополняют.

Нация и государство

Столь явное различие концептуальных базисов делает непосредственное сопоставление взглядов В.Тишкова и К.Хюбнера на столь сложный, неоднозначный и многоплановый феномен общественной жизни весьма затруднительным. Тем более, что у первого из них обсуждение проблем «национального» происходит вокруг оси нация – национализм и все свои основные выводы он делает, по сути дела, на основе анализа теории и практики современного национализма, а второго заботит всемирно-исторический смысл «идеи нации».

К.Хюбнер мало внимания уделяет проблеме, которая чрезвычайно волнует В.Тишкова – проблеме связи идеи (концепта) нации и права на государственное самоопределение. Национализм и сопутствующий ему шовинизм он связывает с политическими псевдомифами, но сама возможность соблазнения масс псевдомифологией не ставит для него под сомнение идею нации, ровно в той же степени, в какой и злоупотребления наукой (позитивистский сциентизм) саму идею науки. Разница позиций обусловлена во многом обусловлена еще и тем, что он стремится оставаться в рамках политической философии и политологические вопросы, равно как и вопросы международной политической практики затрагивает лишь мельком. Очевидно полагая, что эти тематизмы принадлежат разным измерениям исторической реальности и могут обсуждаться и решаться независимо друг от друга.

Если В.Тишков пользуется противопоставлением гражданской и культурной нации, то К.Хюбнер, в свою очередь, различает понятия государственной нации, культурной нации и субнации. Здесь государственной нация оказывается в случаях: если она является «носителем» национально гомогенного или охватывающего ее целиком государства (национального единого государства); если она играет доминирующую роль в некотором государстве; если она представляет «единое сознание» в мультинародном государстве, охватывающем несколько наций. А эти последние – суть субнации одного и того же государства. «Наконец, под культурной понимается нация безотносительно к ее воплощению в государстве» (Хюбнер 2001, с.295).

Если для К.Хюбнера совершенно осмысленным является концепт «многонациональное государство», то В.Тишков этот вариант понимания нации рассматривает как ложный и порочный.

Причем, эти позиции нельзя примирить, отождествив понятия нации (у К.Хюбнера) и этноса (В.Тишков), при всей общности фактически используемых характеристик для их «определения». Пусть даже в обоих случаях основополагающей категорией, специфицирующей соответствующее понятие, выступает категория «культуры» и речь идет о «культурной форме» (нация) и «культурно отличительных группах» (этнос)²⁴. Однако, сама категория культуры, относительно которой так или иначе выстраиваются понимание и интерпретация содержания соответствующих концептов, оказывается и в том, и другом случае недостаточно отрефлектированной и оформленной. Все это, конечно, снижает определенность суждений, по поводу различия их позиций, но тем не менее эти различия все-таки существуют.

Ведь нации многонационального государства, по К.Хюбнеру, могут выступать в качестве конститутивных элементов «государственной нации»²⁵. В то время как многочисленные этносы (этнические общности) государства у В.Тишкова не могут выступать в качестве конститутивных элементов некоего включающего их в себя (объемлющего) этноса. Для В.Тишкова полагание мультикультурности государства (как следствие множественности его этнического состава) нечто само по себе очевидное и обыденное, а для К.Хюбнера – нелепое²⁶.

Правда существенность подобной оппозиции трудно оценить, поскольку, по сути дела, и К.Хюбнер и В.Тишков исходят из понимания культуры как чего-то достаточно очевидного и не нуждающегося в фундированном обсуждении? И в том, и в другом случае культурная принадлежность (определенность) личности используется лишь для противопоставления рассово-антропологической принадлежности (этносу и нации) и за пределами этого противопоставления становится весьма вариативной. В результате «культурное» оказывается противопоставленным – то «природному», то «социальному»; то включающим в себя языковую и, скажем, конфессиональную принадлежность, то противопоставленную им и т.д. А сама «культура» (принадлежность к культуре) задается по большей части через перечисление форм жизнедеятельности, относимых к культурным: нравы, обычаи, традиции, культы, ремесла, искусство и т.п.

Поэтому более важным и даже ключевым вопросом здесь можно считать вопрос о связи нации (этноса) и государственности.

Для В.Тишкова государство – это, по-преимуществу, совокупность формальных институтов, внешним образом соорганизующих взаимодействия групп и отдельных людей (граждан) на определенной территории, с помощью властных бюрократических механизмов, обладающих правом на легитимные формы насилия над ними²⁷. В этом случае государство, по интенции, отождествляется с политической системой (подсистемой), т.е. лишь с частью «общества». Соответственно гражданской нацией объемлется совокупность граждан, подпадающих под юрисдикцию государственной власти и живущих (имеющих право на жительство) на контролируемой ею территории, а основная связь между гражданами и государством базируется на гражданской идентичности, подразумевающей гражданскую же лояльность государственной власти. Очевидно гражданская идентичность, как идентичность с частью общества, сама оказывается частичной по отношению ко всему обществу как целому²⁸.

Но так воспринимаемое государство в лучшем случае только «страна проживания», а не «родина» и не «отчизна». Конечно, есть люди по разным причинам лишенные национальных чувств, вполне удовлетворенные своей гражданской идентичностью и в никакой другой не нуждающиеся. Но таких, по К.Хюбнеру, всегда было и будет меньшинство. Поэтому, для него, «представление философов современного Просвещения, согласно которому, в конечном счете, именно государственный строй их страны является источником верности ей (конституционный патриотизм) абсолютно чуждо действительности. Человек покидает свою страну ради лучшей жизни, но с тяжелым сердцем. Он скорее попытается воспроизвести свою Родину на новом месте. Государства это не магазины, поджидающие покупателей». (Хюбнер 2001, с.346)

Если же нация суть одна из «ипостасей» не части общества, а самого общества, то гражданская идентичность оказывается лишь одним из измерений национальной идентичности как продукта идентификации с самим обществом. А значит нация здесь вполне определенная целостность и предполагает идентификацию с ней как с такой целостностью. И точно в том же смысле, в каком невозможна или возможна фрагментарно существующая личность (например, в случае патологии) нация существует или не существует, делится или не делится на части.

Это уподобление нации и личности здесь не случайно, и не является проходным моментом. Для него можно найти много различных оснований. В частности, полагание идентичности личности в качестве практического постулата явно перекликается с таким культурологическим представлением, для которого «необходимо взимоопределение между регулятивной идеей личности (в реальной жизни средневековой, античной или нововременной — личность всегда только регулятивна и никогда не налична) и актуальным бытием индивида» (Библер, 1990, с.122). Здесь личность (и нация) не «вещное» наличное бытие, а всегда становление, бытие «интенциональное».

Для ряда психологических теорий тесно связанных с психотерапевтической практикой (Э.Берн, Ф.Перлс, Ассаджоли и т.п.) первореальностью личностного бытия выступает не целостная и единая личность, а целый ансамль субличностей, выясняющих «отношения» между собой, а единство и целостность выступают не как заданность, а как задание «объединения себя», особого рода работы над собой в свете идеала (как воплощения практического постулата, регулятивного принципа) единства личности.

Поэтому для Хюбнера «подобно тому, как отдельный человек не может идентифицировать себя лишь с тем, что ему в себе нравится, и в противном случае неизбежно теряет свою идентификацию, так и мы не можем отказаться от своей нации, даже если чего-то в ней не принимаем» (Хюбнер 2001, с.348). Такая идентификация является и причиной, и следствием возникновения того чувства общности и соответственно доверия членов общества друг другу, без которого сколько-нибудь сложное взаимодействие людей и групп оказывается неэффективным, а зачастую и невозможным. Даже если речь идет об отношениях регулируемых на рациональной основе, таких, скажем, как чисто экономические²⁹.

1. 
   Человек ощущающий. Пассивно воспринимает мир. Потребляет и перерабатывает информацию.
   

2. 
   Человек как вместилище нужд, инстинктов, потребностей (психоанализ З.Фрейд) – человек нуждающийся. Много хочет, но мало может. Гуманистическая психология также рассматривает этот образ, человека как иерархии нужд, потребностей и мотивов.
   

3. 
   Человек как система реакций, человек реагирующий (бихевиоризм, Дж.Уотсон). Человек-марионетка, послушно реагирующая на внешние стимулы или социальные приказы.
   

4. 
   Человек деятель (отечественная психологи — Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, Д.Н. Узнадзе). Человек, порождаемый жизнью в обществе, стремящегося к достижению цели и отстаивающего своими делами определенный образ жизни.
   

5. 
   Человек развивающийся.
   

Наука — сфера человеческой деятельности, функцией которой является выработка и теоретической систематизация объективных знаний о действительности; одна из форм общественного сознания.

Культура – совокупность устойчивых норм, правил, традиций.

2. Принципы историко-эволюционного подхода в психологии личности.

Эволюционный смысл возникновения того или иного феномена в порождающей его системе. Изучение целевой детерминации.

Принцип 1. Эволюция любых развивающихся систем предполагает взаимодействие двух противоположных тенденций: к сохранению и к изменению данных систем.

Принцип 2. В любой эволюционирующей системе функционируют избыточные неадаптивные элементы, относительно независимые от регулирующего влияния различных форм контроля и обеспечивающие саморазвитие системы при непредвиденных изменениях условий ее существования.

Принцип 3. Необходимым условием развития различного рода систем является наличие противоречия (конфликта или гармонического взаимодействия) между адаптивными формами активности, направленными на реализацию родовой программы, и проявлениями активности элементов, несущих индивидуальную изменчивость.

3. Движущие силы и условия развития личности.

Факторы развития личности:

1. 
   органические предпосылки
   

2. 
   среда
   

3. 
   сама личность
   

Двухфакторная детерминация развития личности (наследственность – среда) определяет постановку проблемы о соотношении биологического и социального в человеке.

2 наиболее распространенных варианта двухфакторной теории:

1. теория конвергенции двух факторов (Штерн) – компромиссный вариант между теорией «среды» и теорией «наследственности». Штерн считал, что личность выступает как продукт социальной сферы.

2. теория конфронтации двух факторов (Фрейд) – вопрос о взаимодействии биологического и социального, их противоборства. Фрейд считал, что любая динамика и развитие жизни могут быть поняты, исходя из изучения двух принципов душевной деятельности – принцип стремления к удовольствию (избегание неудач) и принципа реальности.

Подходы к изучению движущих сил развития личности:

1. 
   Стремление к напряжению: Фрейд, Адлер, Левин, Фестингер, Маслоу, Олпорт. Существование первоисточника развития личности, запрятанного в глубинах индивида. Понимание человека как преимущественно адаптивного существа.
   

2. 
   Принцип саморазвития личности как исходный. Выделение двух положений: 1. борьба противоположностей как движущая сила развития личности 2. существование источника саморазвития деятельности в самой деятельности.
   

Узнадзе: функциональная тенденция как источник развития поведения.

Божович: потребность во впечатлениях как движущая сила развития личности.

Лисина: потребность в общении как движущая сила для человека.

Асеев: условием инициации развития является наличие некоторой неиспользованной резервной зоны функциональных возможностей, которые потенциально содержат в себе источник развития личности.

Петровский: человеку присуща неадаптивная тенденция ставить “сверхзадачи”, и противоречие между этой активностью и установкой есть механизм развития деятельности личности.

Социально-исторический образ жизни – источник развития личности в системе общественных отношений.

Л.С.Выготский: среда не есть “обстановка развития”, а представляет собой именно условие осуществления деятельности человека и источник развития личности.

Материалом для развития личности служат те конкретные общественные отношения, которые застаёт индивид, появляясь на свет.

Развитие личности происходит на пересечении двух осей в одной системе координат:

1. 
   оси исторического времени жизни личности (в какое время родился, протяжённость детства, режим смены игры учёбой и работой, % времени досуга)
   

2. 
   оси социального пространства её жизни (“институты социализации”: семья, школа; большие и малые социальные группы).
   

Только в том случае человек становится личностью, если он с помощью социальных групп включится в поток деятельностей и через их систему усвоит экстериоризированные в человеческом мире “значения”.

Итак, в схеме системной детерминации развития личности выделяют три следующих момента: индивидные свойства человека как предпосылки развития личности, социально-исторический образ жизни как источник развития личности и совместная деятельность как основание осуществления жизни личности в системе общественных отношений.

4. Системный подход к изучению личности. Человек и его место в различных системах.

Объект системного анализа – развивающаяся система.

Асмолов:

Необходимость системного подхода. Нельзя человека/личность изучать оторвано от других систем/наук.

Система – совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которые образуют определенную целостность, единство.

Свойства системы:

1. 
   Целостность – не сводимость к сумме частей.
   

2. 
   Структурность – связи упорядочены в структуру, которая определяет поведение системы в целом.
   

3. 
   Взаимосвязь: открытый и закрытый характер (не изменяет среду и систему).
   

4. 
   Иерархичность – каждый компонент системы – и элемент, и система.
   

5. 
   Взаимосвязь со средой.
   

Человек – элемент различных систем, приобретающий присущие им качества.

• 
  изучение эволюции и истории порождающих человека систем
  

• 
  анализ целевой детерминации живых систем
  

• 
  необходимость возникновения феномена личности и ее роли
  

• 
  системообразующие основания, обеспечивающие приобщение человека к миру природы, культуры, его саморазвитие.
  

Человек – организм, индивид (биол/соц), личность.

Нельзя рассматривать человека в диадах типа человек — среда, человек — общество, вырывая его из природы.

Ключ к пониманию природы человека лежит в тех различных системах, в которых осуществляется его жизнь.

Системная методология анализа развития человека включает положения:

1. о человеке как “элементе” различных систем (физических, биологических и социальных), в которых человеком приобретаются и проявляются присущие этим системам качества

2. об изучении эволюции и истории порождающих человека систем

3. об анализе целевой детерминации живых систем

4. о необходимости возникновения феномена личности и её роли в развитии различных систем

5. о выделении таких системообразующих оснований, которые бы обеспечивали приобщение человека к миру природы и культуры, его саморазвитие.

Человек как “элемент” одновременно принадлежит к разным системам. Человек неразрывно связан с системой.

Человек как «биоэнергетический элемент биосферы». Одна из самых широких систем – биосфера – сфера, в которой развертываются биоэнергетические процессы и обмен веществ следствие деятельности жизни. Биоэнергетические качества человека – предмет исследования при изучении человека в системе биосферы.

Человек как “организм” исследуется как целостная единица, ответственная за воспроизведение, дальнейшее продолжение жизни в системе биологических популяций.

Человек как индивид в системе вида человек выступает как “индивид”, целостное образование, которое в ходе жизни реализует историю своего вида. Системообразующим основанием является специфичный для этого вида образ жизнедеятельности.

Человек как личность в системе общества становится носителем совокупности социальных системных качеств, которые порождаются в ходе его жизнедеятельности в обществе. Социальные системные качества человека как “элемента” общества принципиально отличаются от его природных качеств. В социальной системе человек и любые вещи, которых коснулась деятельность человечества, начинают вести “двойную жизнь”: подчиняться одновременно природным и общественно-историческим закономерностям (по Марксу).

В процессе труда происходит «очеловечивание» природы: дерево становится стулом.

Утилитарные качества – переделывание человеком объектов природы.

Интегральные системные качества – утрачивание связи с природным материалом (Шляпа Раскольникова как улика). Интегральное системное качество не присуще объекту как таковому, а обнаруживается в нём только в ходе его жизни в той или иной общественной системе. Человек тоже наделяется такими качествами в семье, классе, этнической общности. В этом смысле социальная сущность человека лежит вне его как биологического индивида.

Ещё один аспект изучения человека в этой системе – системно-исторический аспект. Развиваясь в конкретно-исторических условиях, различные “элементы” общественных систем (“личность” в системе общественных отношений) преобразуют некоторые константно задаваемые системой функциональные качества, например социальные роли, и раздвигают границы тех систем, в которые входят. Включенность личности в разные социальные группы вызывает необходимость в ориентировке дополняющихисключающих друг друга целей этих групп, в развитии самосознания личности как функционального органа, обеспечивающего подобную ориентировку. Возможность возникновения ролевого конфликта.

Личность в системах с конкурирующими целями и самосознание. Возникновение возможных конфликтов человека с другими людьми.

«Личность в Мире» или «мир в Личности». Личность является «элементом», который при определенных исторических обстоятельствах может вместить в себя систему и привести к её изменению.

5. Человек как индивид в системе биогенеза

Индивид – то, в чём человек подобен всем другим людям, то, что объединяет человека со своим видом. Это нечто целостное, неделимое. Преимущественно генотипическое образование. В основе созревания индивида лежат адаптивные приспособительные процессы. Индивидные свойства генетически фиксированы, существует определённый коридор индивидного развития. Это и особенности строения функционирования НС, и темпераментные свойства, и задатки как врождённая основа способностей. Индивидом рождаются.

В общей биологии “организм” исследуется как целостная единица, ответственная за воспроизведение, дальнейшее продолжение жизни в системе биологических популяций. Функциональные особенности “организма” проявляются в общности генетического кода, интеграции проявлений различных входящих в состав организма подсистем (эндокринной, гуморальной и пр.).

В системе биологического вида homo sapiens человек выступает как “индивид”, целостное образование, которое в ходе жизни реализует историю своего вида. Системообразующим основанием является специфичный для этого вида образ жизнедеятельности. Структурно-функциональные качества биологического индивида, доставшиеся ему в наследство, гибко пригнаны к условиям образа жизнедеятельности вида. Они уже присущи индивиду как “элементу” и неотделимы от него самого.

6. Человек как личность в системе социогенеза.

Личность – такая целостность, которая рождается в обществе. В немецком: “Persoenlichkeit” как внешние проявления личности и “Personalitaet” как ядро личности, телесно инкапсулированная, автономная. Личностные свойства предшествуют личности. Человек становится личностью, когда жёсткая иерархия мотивов начинает перестраиваться. Личностные свойства в своём развитии не зависят от индивидных: м.б. высокий уровень личностного развития и бедная индивидная основа (компенсаторное развитие). Личностные свойства в своем развитии не зависят от индивидных. Личность вырастает из тела социального индивида и она может не подчиняться адаптации, быть более самостоятельной, не подчиняться принципу редукции напряжения. Личностью становятся.

Человек как личность в системе общества становится носителем совокупности социальных системных качеств, которые порождаются в ходе его жизнедеятельности в обществе. Социальные системные качества человека как “элемента” общества принципиально отличаются от его природных качеств. В социальной системе человек и любые вещи, которых коснулась деятельность человечества, начинают вести “двойную жизнь”: подчиняться одновременно природным и общественно-историческим закономерностям (по Марксу).

В процессе труда происходит «очеловечивание» природы: дерево становится стулом.

Утилитарные качества – переделывание человеком объектов природы.

Интегральные системные качества – утрачивание связи с природным материалом (Шляпа Раскольникова как улика). Интегральное системное качество не присуще объекту как таковому, а обнаруживается в нём только в ходе его жизни в той или иной общественной системе. Человек тоже наделяется такими качествами в семье, классе, этнической общности. В этом смысле социальная сущность человека лежит вне его как биологического индивида.

Ещё один аспект изучения человека в этой системе – системно-исторический аспект. Развиваясь в конкретно-исторических условиях, различные “элементы” общественных систем (“личность” в системе общественных отношений) преобразуют некоторые константно задаваемые системой функциональные качества, например социальные роли, и раздвигают границы тех систем, в которые входят. Включенность личности в разные социальные группы вызывает необходимость в ориентировке дополняющихисключающих друг друга целей этих групп, в развитии самосознания личности как функционального органа, обеспечивающего подобную ориентировку. Возможность возникновения ролевого конфликта.

Асмолов:

1. 
   Введение. Догматическое богословие как наука.
   

2. 
   Задачи и метод науки.
   

3. 
   Важность и значение догматов.
   

4. 
   Свойства догматов.
   

5. 
   Источники христианского вероучения.
   

6. 
   Священное Предание.
   

7. 
   Священное Писание.
   

8. 
   Неизменяемость христианского вероучения.
   

9. 
   Вероучения Древней Церкви и Символические книги Восточной Церкви.
   

10.Краткая история науки.

11.Учение о Боге в Самом Себе. Непостижимость Существа Божия. 12.Способы Богопознания.

13.Нравственные условия Богопознания. 14.О существе Божием и Его свойствах.

15.Сущность и энергии Бога. Учение свт. Григория Паламы. 16.Апофатические свойства Божии.

17.Катафатические свойства Божии. 18.Единство Существа Божия.

Перечень вопросов для промежуточной аттестации 3-й семестр:

1. 
   О Боге Творце. Понятие о творении. Творение «ex nihilo».
   

2. 
   Философские теории происхождения мира.
   

3. 
   Бог есть творец мира. Краткая история догмата.
   

4. 
   Образ творения. Вечность божественного замысла о мире. Творение и время.
   

5. 
   Участие всех Лиц Пресвятой Троицы в деле творения.
   

6. 
   Божественный Логос и логосы тварей. Учение святого Максима Исповедника.
   

7. 
   Причина творческого действия Бога и цель творения.
   

8. 
   Совершенство творения. Порядок творения мира.
   

9. 
   Понятие о мире ангельском. Происхождение ангелов от Бога и время их происхождения.
   

10.Природа ангелов. Небесная иерархия.

11. Достоверность бытия духов злых (демонов). Падение злых духов. 12.Природа злых духов, их число и степени. Отношение злых духов к роду

человеческому и каждому человеку.

13.Взгляд святых отцов на творение мира видимого.

14.Моисеево сказание о происхождении видимого мира. Дни творения. 15.Творение человека. Происхождение от Адама и Евы всего рода

человеческого.

16.Происхождение душ. Теории происхождения душ. 17.Состав природы человека.

18.Свойства человеческой души. Взгляд святых отцов на душу человека. 19.Образ и подобие Божий в человеке.

20.Назначение человека. Особенности первозданной природы человека. 21.Бог Промыслитель мира. Понятие о Промысле Божием.

Действительность Промысла Божия.

22.Предметы Божественного Промысла. Участие всех Лиц Пресвятой Троицы в Промысле о мире и человеке.

23.Ангелы-хранители частных лиц. Промысел Божий о духах злых.

24.Промысел Божий о человеке. Заповедь, данная Богом Адаму.

25.Грехопадение прародителей. Следствия грехопадения. 26.Первородный грех. Переход греха на весь человеческий род. 27.Наказание людей после грехопадения, как действие Промысла Божия.

Парапсихология и психофизика. — 1996. — №1. — С.3-24.

Физические модели в парапсихологии

В.В.Мирошниченко

Физические и математические модели все больше применяются в парапсихологии, так как они создают сильные теории и аппарат исследований, для которых возможны точные эмпирические предсказания. Физика все еще является образцом науки, фундамент которой — точность. Математика также всегда появляется в любой науке первоначально для подсчета, а потом для углубленного анализа. Именно в этом сейчас нуждаются исследования парапсихологических феноменов (далее по тексту пси-феномены). Под ними понимают два класса явлений: 1. явления дистантного приема образной и кодированной информации вне известных органов чувств, называемые экстрасенсорным восприятием; 2. явления воздействия на физические процессы и явления без непосредственного влияния мышечных физических усилий, называемые психокинезом [3]. Построение физических и математических моделей в любой науке всегда целесообразно, хотя иногда такой анализ теряет из виду многие аспекты реального, но с накоплением опыта моделирования, точность их все более возрастает, что способствует изучению паранормальных феноменов с так называемой естественнонаучной точки зрения.

доктор социологических наук,

директор Центра прикладных исследований интеллектуальной собственности

(Ростов-на-Дону)

Ключевые слова: делиберативная демократия, публичные площадки электронной демократии, виртуальные сетевые сообщества.

Введение

Политическая наука на самом деле

не решает общественные проблемы,

но может “пролить свет” на них.

Чарльз Берд

В постсовременности важные политические драйверы появляются с разными этикетками: цифровые, кибернетические, интеллектуальные, беспроводные, но общее у них одно – использование телекоммуникационных технологий в интересах политического развития общества. Речь идет об отражении в политическом процессе трансформаций, связанных с новейшими технологиями ценностных установок населения в эпоху развитой демократии, который Рональд Инглхарт называет феноменом “постмодернизации” [Inglehart 1997], или постматериализма [Inglehart 1977], что на наш взгляд может быть применимо и к транзитивным политическим режимам.

Постмодернизация политического поля означает: в экономически развитых странах граждан все меньше беспокоят сугубо материальные проблемы, а больше интересуют проблемы гражданских свобод и реализации политических прав на комфортную и при этом безопасную среду обитания. Такой переход является важным фактором трансформации демократических институтов.

Связанный с происходящим сдвиг в ценностях обеспечивает часть ответа о причинах снижения интереса общества к методам представительной демократии и переходу к делиберативным политическим технологиям. В силу множества причин не все публичные площадки «электронной демократии» оказываются жизнеспособными.

Тем не менее, как отмечает Поль Гинсбург, по всему миру различные города проводят эксперименты с городскими жюри, встречами горожан и совещательными опросами. Получают распространение проекты парсипативных бюджетов и парсипативного городского планирования [Ginsborg 2006], а вместе с ними в общественную повестку дня ставится вопрос о трансформации общественной сферы. На описательном уровне политическая общественная сфера может быть понята как множество форумов коммуникации, к которым гражданин имеет возможность обратиться непосредственно и без ограничений условий членства.

В киберпространстве площадки являют пример одной из форм виртуальных сетевых сообществ пользователей телекоммуникационных сетей. При этом под дефиницией «виртуальное сетевое сообщество» будем понимать базовую единицу социальной организации пользователей телекоммуникационных сетей (Интернет, сети мобильной коммуникации и т.п.), имеющую стратификационную систему, устоявшиеся социальные нормы, роли и статусы участников, включающая в свой состав не менее трех акторов, разделяющих общие ценности и осуществляющих посредством использования соответствующих аппаратных и программных артефактов на регулярной основе социальные взаимодействия, а также имеющих доступ к контенту и иным общим ресурсам [Бондаренко 2004: 68-69]. Вышеупомянутые компоненты являются базовыми с организационной точки зрения, их функционирование детализировано нами в соответствующей монографии, что несколько упрощает исследовательскую задачу.

Сложнее ситуация с восприятием площадок в рамках политологического дискурса. Несмотря на многочисленность публикаций, а также политических практик, признанный научным сообществом теоретический конструкт отсутствует, как и отсутствует большинство научно отрефлексированных дефиниций. Поскольку без аналитического инструментария невозможно обойтись, представим свое видение необходимых нам понятий.

Под «электронной демократией» будем в дальнейшем понимать использование методов и инструментов прямой демократии пользователями телекоммуникационных сетей в процессе взаимодействия с органами государственной (муниципальной) власти и управления, а также внутри виртуальных сетевых сообществ. В киберпространстве публичные площадки стали одним из проявлений «электронной демократии».

Площадки создаются для дебатов по актуальным вопросам общественного развития, в числе которых обсуждение затрагивающих интересы жителей проектов решений местной власти, консолидация местного сообщества по актуальной проблематике. Доступ к площадке возможен как со стационарных, так и с мобильных компьютеризированных артефактов. В качестве коммуникативных форм используются создаваемые в сетях Интернет и Интранет, а также в сетях мобильной коммуникации общественные форумы, информационные рассылки, виртуальные социальные сети, блоги, электронная почта и системы мгновенного обмена сообщениями – как синхронные, так и асинхронные, текстовые и мультимедийные, включая геоинформационные технологии.

В настоящей статье мы будем вести речь об электронных публичных площадках, действующих на уровне местных сообществ. Теоретически возможны площадки на региональном и общенациональном уровнях, однако эффективность их функционирования находится под вопросом в силу слабых политических связей между участниками. Статья задает лишь контуры теоретической модели публичных площадок «электронной демократии». Фундаментальное обоснование модели требует самостоятельной монографии, над которой и работает автор.

«национальные особенности региона», «региональные

особенности региона», «этнокультурные особенности региона»

1. Нация:

• 
  историческая общность людей, складывающаяся в ходе формирования общности их территории, экономических связей, литературного языка, некоторых особенностей культуры и характера¹;
  

• 
  народ, который создал себе зависящее от него правительство и имеет в своем распоряжении территорию, границы которой более или менее уважаются другими нациями (народ, организованный в государство)²;
  

• 
  исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности: а) языка, б) территории, в) смысла жизни, выражающегося в единстве и целостности сферы общественного самоуправления, г) психического склада, проявляющегося в культуре³;
  

• 
  исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры⁴;
  

• 
  сообщество людей, единообразно, осознанно и устойчиво ассоциирующих себя с определенной территорией и историей⁵;
  

• 
  общность людей в прошлом, объединенная в настоящем против общего врага⁶.
  

Какие признаки нации выделяются в наиболее крупных философских и культурологических концепциях:

• 
  национальный дух (т.е. национальное сознание и национальный характер) (в идеалистических концепциях);
  

• 
  «бессознательная психическая общность», общность национального характера, который сформировался на почве общности судьбы (в ряде психологических концепций).
  

Признаки нации в обществоведческих теориях:

• 
  этническая общность (культура, язык, образ жизни, быт);
  

• 
  общая территория (на которой складываются хозяйственные и экономические отношения, на всю территорию государства распространяется действие законодательства);
  

• 
  национальная экономическая система (исторически сложившиеся экономические связи и отношения, принятые в данном обществе формы хозяйствования);
  

• 
  государство (каждый народ может считаться нацией, если он организован в государство, имеет свое правительство, законодательство, систему государственных органов управления, механизм осуществления государственной власти в обществе);
  

• 
  национальное самосознание (отнесение человеком себя к той или иной национальной общности) (примечание: если национальное самосознание отсутствует, то в лучшем случае можно говорить только об общем этническом происхождении).
  

Признаки национального самосознания: знание истории своего народа (этническая память); знание и уважение национальных обычаев, праздников, традиций; знание языка своего этноса; чувство национального достоинства и национальной гордости.

2. Регион:

• 
  родовое понятие, используемое в законодательстве РФ для обозначения национально-территориальных (республика, автономная область, автономный округ) и административно-территориальных (край, область, города Москва и Санкт-Петербург) субъектов РФ⁷;
  

• 
  часть территории (например, РФ), обладающая общностью природных, социально-экономических, национально-культурных и иных условий; регион может совпадать с границами территории субъекта РФ либо объединять территории нескольких субъектов РФ⁸;
  

• 
  группа близлежащих стран, представляющая собой отдельный экономико-географический район, обладающая общими признаками, отличающими этот район от других районов⁹;
  

• 
  область, район, территория, часть страны, отличающиеся совокупностью естественных или исторически сложившихся экономико-географических условий и национального состава населения¹⁰;
  

• 
  территория с примерно одинаковыми природными условиями и характерной направленностью развития производственных сил на основе сочетания комплекса природных ресурсов, производительной и социальной инфраструктуры;
  

• 
  территориальная общность с определенными природно-географическими, социально-демографическими условиями и органами государственной власти;
  

• 
  часть территории, обладающая общностью природных, социально-экономических, национально-культурных и иных условий (регион не обязательно должен совпадать с границами субъектов государства – в ряде случаев он может входить в их состав или быть расположенным на территории нескольких);
  

• 
  часть территории с более или менее однородными природными условиями, специфическими экономическими, демографическими, историческими условиями, на которой функционирует определенный комплекс отраслей производства, производственной и социальной инфраструктуры¹¹;
  

• 
  территория в административных границах субъекта РФ, характеризующаяся следующими основополагающими чертами: комплексностью, целостностью, специализацией и управляемостью, то есть наличием политико-административных органов управления¹²;
  

• 
  сложный территориально-экономический комплекс, имеющий ограниченные внутренние ресурсы, свою структуру производства, определенные потребности в связи с внешней средой¹³;
  

• 
  часть территории, обладающая общностью природных, социально-экономических, национально-культурных и иных условий¹⁴;
  

• 
  определенная территория, отличающаяся от других территорий по ряду признаков и обладающая некоторой целостностью, взаимосвязанностью составляющих ее элементов¹⁵.