Загадка контекстов мнения



страница5/6
Дата12.05.2018
Размер1.03 Mb.
1   2   3   4   5   6
III. ЗАГАДКА
Наконец-то (!) мы подошли к загадке. Предположим, что Пьер – рядовой носитель французского языка, живет во Франции и не говорит ни на каком другом языке, кроме французского. Он, конечно, слышал о далеком городе Лондоне (который, естественно, называет „Londres"), хотя сам никогда не покидал пределы Фран­ции. Судя по тому, что ему довелось услышать о Лондоне, он склонен думать, что Лондон – красивый город. Поэтому он про­износит (разумеется, по-французски) фразу „Londres est jolie".

Отталкиваясь от этого искреннего высказывания Пьера, мы Де­лаем вывод, что

(4) Пьер считает, что Лондон красивый город.

Я предполагаю, что Пьер отвечает всем требованиям, наклады­ваемым на рядового носителя французского языка, и, в частности, удовлетворяет критерию, в соответствии с которым мы обычно считаем, что француз (правильно) употребляет слова „est jolie" с целью приписать объекту соответствующее качество и что он –

218

в полном соответствии с существующей традицией – употребляет слово 'Londres' в качестве имени для Лондона.



Позднее Пьер, пройдя через разные – счастливые и несчаст­ливые – перипетии, переезжает в Англию, а именно в сам Лон­дон, хотя и в его малопривлекательную часть, где живут абсолют­но необразованные люди. Пьер, как и большинство его соседей, крайне редко выезжает за пределы этой части города. Никто из его соседей французского языка не знает, так что Пьеру прихо­дится изучать английский „прямым методом", не пользуясь каки­ми бы то ни было переводами с английского на французский. Постоянно вращаясь среди англичан и разговаривая с ними, он в конце концов начинает овладевать английским. В частности, он, как и каждый из тех, кто проживает в этом квартале, называет город Лондон „London".

Предположим на некоторое время – правда, чуть ниже мы увидим, что это допущение не столь существенно, – что местное население до такой степени необразованно, что знает только ма­лую часть тех фактов, которые Пьер слышал о Лондоне, еще будучи во Франции, Пьер узнает от этих людей то, что им извест­но о Лондоне, однако эти сведения лишь незначительно отличают­ся от тех, которые были известны ему раньше. Теперь, овладев ан­глийским, он, конечно, понимает, что город, в котором живет, сле­дует называть „London". Как я уже говорил, живет Пьер в на ред­кость непривлекательном районе, и поэтому большинство из того, что ему приходится видеть и слышать, не оказывает на него ни­какого впечатления.

По этой же причине Пьер склонен согласиться с английским предложением:

(5) London is not pretty 'Лондон некрасивый'.

У него нет ни малейшего желания соглашаться с тем, что

(6) London is pretty. 'Лондон красивый'.

Пьер, разумеется, пока что отказывается признать, что был не прав, согласившись ранее с французским предложением „Lon­dres est jolie". Просто он считает само собой разумеющимся, что этот безобразный город, где он сейчас надолго застрял, отлича­ется от того очаровательного города, о котором ему довелось слы­шать во Франции. Но Пьер вовсе не намерен менять свое мнение о городе, который по-прежнему зовет „Londres". Вот тут-то и возникает загадка. Если рассматривать отдельно прошлый опыт Пьера как носителя французского языка, то все его языковое по­ведение подкрепляет сделанный выше вывод (4) – вывод о том, что он считает Лондон красивым, то есть вывод, который мы точ­но на том же основании могли бы сделать о многих его сооте­чественниках. С другой стороны, после того как Пьер какое-то

219


время пожил в Лондоне, он перестал выделяться среди соседей (если оставить в стороне его французский опыт и французское прошлое) как своим знанием английского языка, так и степенью владения необходимыми сведениями, касающимися местной гео­графии. Его словарный запас английских слов стал мало отли­чаться от словарного запаса его соседей – англичан. Как и они, он редко отваживается покидать мрачный квартал города, где все они живут. Как и они, он знает, что город этот называется „Lon­don" и т. д. О соседях Пьера, естественно, говорят, что они исполь­зуют слово „London" для обозначения Лондона и что они говорят на английском языке. Поскольку как носитель английского языка Пьер ничем от них не отличается, мы должны были бы то же са­мое сказать и о нем. Но тогда, исходя из того, что Пьер искренне признал (5), мы должны заключить, что

(7) Пьер считает, что Лондон некрасивый город.

Каким образом может быть описана эта ситуация? Нельзя, по-видимому, отрицать, что когда-то Пьер считал Лондон краси­вым – по крайней мере до того, как выучил английский. Ведь тог­да он совсем не отличался от своих многочисленных соотечествен­ников, и у нас были точно такие же основания говорить о нем, как и о любом из его соотечественников, что он считает Лондон красивым городом: если некий француз, не знавший ни слова по-английски и никогда не бывавший в Лондоне, думал, что Лон­дон красивый, то этим французом был Пьер. Столь же неправдо­подобным выглядит заключение – из-за позже возникшей ситуа­ции, когда Пьер выучит английский, – что он в прошлом никогда не считал Лондон красивым. Допуская такие ex post facto выводы, мы ставим под сомнение возможность приписывать определенное мнение всем французам-монолингвам. Мы вынуждены были бы говорить о Мари, владеющей одним только французским языком и твердо и искренне утверждающей „Londres est jolie", что она может считать или не считать Лондон красивым в зависимости от каких-то будущих событий своей жизни (если позже она вы­учит английский и т. д., и т. п.). Нет, Пьер, как и Мари, считал Лондон красивым, когда знал только один язык.

Должны ли мы сказать, что теперь, когда Пьер живет в Лон­доне и владеет английским языком, он больше не считает, что Лондон красивый? Допустим, что это так. Очевидно, что Пьер уже однажды считал, что Лондон красивый. Поэтому нам пришлось бы говорить, что Пьер изменил свое мнение, отбросил прежнее мнение. Но действительно ли он изменил свое мнение? Его ведь отличает постоянство привычек и действий. Он все время перево­дит решительно каждое сделанное им когда-либо на французском языке утверждение на английский. Он заявляет, что никогда ни

220

в чем не менял своих планов, не отказывался от своих мнений и убеждений. Можем ли мы утверждать, что здесь Пьер ошибается? Если бы мы не знали историю его жизни в Лондоне и высказыва­ний сделанных им на английском языке, то, исходя из его знания французского, мы вынуждены были бы заключить, что Пьер все еще считает Лондон красивым. И, как нам представляется, это за­ключение было бы абсолютно корректным. Пьер не менял ника­ких взглядов или намерений и не отказался от мнений, которые имел, живя во Франции.



Аналогичные трудности ожидают всякого, кто попытается оп­ровергнуть наличие у Пьера нового мнения. Если пренебречь его французским прошлым, Пьер точно такой же, как и его новые приятели в Лондоне. О всяком другом человеке, выросшем в Лон­доне и имеющем такие же знания и мнения, какие Пьер выра­жает на английском языке, мы бы, очевидно, вынесли суждение,, что тот думает, что Лондон – некрасивый город. Можно ли ут­верждать, что Пьер по причине своего французского происхожде­ния не считает, что (5)? Допустим, что в результате воздействий" на него электрошоком он начисто забыл французский язык, все, чему обучался во Франции, и свое французское прошлое. Тогда он стал бы в точности таким, как его соседи в Лондоне. У него были бы те же знания, мнения и языковые способности. В этом случае­мы, вероятно, вынуждены были бы сказать, что Пьер считает «Лон­дон безобразным городом, раз мы говорим, что так считают его соседи по кварталу. Но, безусловно, никакой шок, уничтоживший часть воспоминаний и знаний Пьера, не может заставить его ду­мать иначе. Если Пьер после шока считает, что (5), то он думая так и раньше, несмотря на свой французский язык и французское происхождение.

Если бы мы отрицали наличие у Пьера (в его статусе билинг­ва) как мнения, что Лондон красивый, так одновременно с этим и мнения, что Лондон некрасивый, нам пришлось бы столкнуться со всеми трудностями обоих предыдущих случаев. Мы по-прежне­му должны были бы полагать, что когда-то Пьер считал Лондон красивым городом; но теперь он так не считает, хотя сам искрен­не отрицает, что перестал так считать. Нас также должно было бы беспокоить следующее: сможет ли Пьер приобрести мнение, что Лондон – некрасивый город, если он полностью забыл свое французское прошлое. В общем, это описание не может нас пол­ностью удовлетворить.

Таким образом, представляется, что нам следует принять во внимание и французские высказывания Пьера и их английские эк­виваленты. Поэтому приходится признать, что Пьер обладает про­тиворечащими друг другу мнениями, то есть что он считает Лон­дон одновременно красивым и некрасивым. Однако рассмотрение

221


этой альтернативы также приводит к непреодолимым препятст­виям. Мы можем предположить, что несмотря на неприятную ситуацию, в которой Пьер оказался, он является выдающимся фи­лософом и логиком. Он никогда не пропускает мимо себя противо­речий. И безусловно верно, что всякий человек, будь то великий .логик или нет, в принципе всегда замечает противоречия и ис­правляет противоречивые мнения, если ими обладает. Именно по этой причине мы рассматриваем противоречащих самим себе лю­дей как объекты, достойные большего осуждения, по сравнению с теми, которые просто имеют ложные мнения. Очевидно, однако, что раз Пьер не знает, что города, которые он называет „London" и „Londres"– это один и тот же город, он не может с помощью одной только логики увидеть, что по меньшей мере одно из его мнений должно быть ложным. И не хватает ему вовсе не логиче­ской изобретательности, а информации. Его нельзя обвинить в про­тиворечии; поступить так было бы неправильным.

Картина еще более прояснится, если мы изменим исходную си­туацию. Предположим, что Пьер, находясь во Франции, вместо того, чтобы утверждать „Londres est jolie", делает более осто­рожное утверждение: „Si New York est jolie, Londres est jolie aussi" 'Если Нью-Йорк красивый, то Лондон тоже красивый', то есть он считает, что если Нью-Йорк – красивый город, то и Лон­дон также красивый. Позднее Пьер переезжает в Лондон, овладе­вает, как и раньше, английским языком и произносит по-английски следующую фразу: „London is not pretty" 'Лондон – некрасивый город'. Так что теперь он считает Лондон некрасивым городом. Исходя из двух посылок, каждая из которых входит в состав его мнений: (а) Если Нью-Йорк красивый, то Лондон тоже красивый и (б) Лондон некрасивый, – Пьер должен по правилу modus tol-lens заключить, что Нью-Йорк – некрасивый город. Но сколь да­леко бы ни простиралась логическая проницательность Пьера, он .на самом деле не может вывести такого заключения, потому что считает, что слова „Londres" и „London'' могут обозначать два разных города. Если бы Пьер такое заключение сделал, то его можно было бы обвинить в том, что заключение это ошибочное.

Интуитивно Пьер вполне мог подозревать, что Нью-Йорк – красивый город, и именно это предположение могло бы натолкнуть его на мысль, что слова „Londres" и „London" называют, видимо, разные города. Тем не менее, если придерживаться обычной практики передачи мнений людей, говорящих на французском и английском языках, то нужно предположить, что в распоряже­нии Пьера (среди его мнений) имеются обе посылки правила mo­dus tollens, позволяющие заключить, что Нью-Йорк – некраси­вый город.

И снова нам хочется особо подчеркнуть, что у Пьера нет мне-

222

ния. Он, как я уже говорил, не намерен соглашаться с утвержде­нием (6). Давайте остановим свое внимание именно на этом об­стоятельстве, игнорируя его намерение согласиться с утвержде­нием (5). В действительности, если мы того захотим, мы можем еще раз изменить ситуацию. Предположим, что соседи Пьера счи­тают, что поскольку они так редко выезжают куда-либо из своего ужасного района, у них нет никакого права судить о красоте всего города, и кроме того, предположим, что Пьер разделяет их мне­ние. Тогда, раз он не реагирует положительно на утверждение Лондон красивый город, то судя по его поведению как носителя английского языка, можно думать, что у него отсутствует мнение о красоте Лондона, причем неважно, считает он, что Лондон – красивый город (как в исходной ситуации), или настойчиво ут­верждает, что у него нет твердого мнения на сей счет (как в из­мененной ситуации).



Теперь, воспользовавшись усиленным принципом раскрытия ка­вычек, легко обнаружить противоречие не только в суждениях Пьера, но и в наших собственных. А именно, опираясь на поведе­ние Пьера как носителя английского языка, мы делаем вывод, что он не считает Лондон красивым (другими словами, неверно, что» он считает, что Лондон красивый). Однако, если исходить из по­ведения Пьера как носителя французского языка, то следует за­ключить, что на самом деле он считает, что Лондон – красивый: город. Это и есть противоречие27.

Итак, мы рассмотрели четыре возможных способа, характери­зующие поведение Пьера на тот момент, когда он находится в-Лондоне: (а) когда Пьер в Лондоне, мы больше не принимаем во внимание его французское высказывание „Londres est jolie", то есть больше не приписываем ему соответствующее мнение; (б) мы не принимаем во внимание его английское высказывание (или не­принимаем во внимание отсутствие высказывания); (в) не прини­маем во внимание оба высказывания и, наконец, (г) принимаем: во внимание оба высказывания. Видимо, каждый из этих спосо­бов вынуждает нас произнести явную ложь или какие-то противо­речивые суждения. Между тем представленные способы, по всей вероятности, логически исчерпывают все мыслимые возможности. Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом, загадкой.

--------------------------------------------

27 Здесь, как и в случае с человеком, который соглашается с утверждением-Джоунз доктор, но не с утверждением Джоунзврач, нельзя отказаться от применения принципа раскрытия кавычек на том основании, что человек может недостаточно свободно владеть языком или часто совершает языковые или смыс-ловыэ ошибки. Поскольку Пьер не знает, что имена 'Londres' и 'London' кодесиг-нативны, то, когда он утверждает Londres est jolie, но отрицает London is pretty 'Лондон – красивый город', совсем не обязательно думать, что ему не хватает необходимого знания языка или что он склонен совершать языковые или поня­тийные ошибки.

223


У меня нет ясного представления о том, как ее разрешить. Стоит, однако, предостеречь читателя от иллюзии, которая может стать первопричиной дальнейшей путаницы. То обнаруживаемое обстоятельство, что некоторый другой язык, обходящий вопрос, считает ли Пьер Лондон красивым, может оказаться достаточным для описания всех релевантных фактов, само по себе еще не яв­ляется решением проблемы. Я отчетливо понимаю, что возможны прямые и исчерпывающие описания этой ситуации, и в этом смыс­ле парадокса никакого нет. Пьер расположен искренне согласить­ся с тем, что „Londres est jolie", но не с тем, что „London is pret­ty". Французским и английским языками он владеет неплохо, однако, связывая с именами „Londres" и „London" свойства, до­статочные для определения знаменитого города, он не понимает, что они указывают на один и тот же город. (А его употребление имен „Londres" и „London" исторически (каузально) связано с од­ним и тем же городом, однако Пьер этого не осознает.) Мы можем даже грубо представить себе мнения Пьера: Пьер считает, что го­род, который он называет „Londres", красивый, а город, который он называет „London", нет. Возможны, очевидно, и другие опи­сания, причем некоторые из них в определенном смысле могут быть отнесены к полным описаниям данной ситуации.

Несмотря на это, ни одно из таких описаний не отвечает на первоначально поставленный вопрос: считает Пьер или не считает Лондон красивым городом? Мне не известно ни одного ответа на этот вопрос, который можно было бы счесть удовлетворительным. Приводить же в качестве возражения тот аргумент, что на ка­ком-то другом языке можно описать „все релевантные факты", совсем не означает дать ответ на поставленный вопрос.

Повторяю, мы столкнулись с загадкой: считает Пьер или не считает Лондон красивым? Очевидно, что традиционный крите­рий приписывания субъекту мнений, будучи примененным в этом случае, приводит к парадоксам и противоречиям. Один такой на­бор правил, достаточных, чтобы приписать мнения в обычных си­туациях, но ведущих к парадоксу в случаях типа рассматривае­мого, был изложен нами в разделе 2; возможны и другие форму­лировки правил. Как это бывает в ситуациях с логическими пара­доксами, настоящая загадка представляет собой проблему для обычно принимаемых постулатов, и потому естественным и по­нятным, с интуитивной точки зрения, выглядит желание сформу­лировать такие принципы, которые были бы вполне приемлемы и не приводили к парадоксам, а также подкрепляли бы все те выво­ды, какие мы обыкновенно делаем в подобных ситуациях. Такое желание, однако, нельзя реализовать, просто описав ситуацию с Пьером и обойдя вопрос, считает ли он Лондон красивым.

Один из аспектов рассматриваемой проблемы может навести

224

на ложную мысль о возможности использовать здесь идею Фреге – Рассела о том, что каждый говорящий связывает с каждым именем свои дескрипции или свойства. Например, так, как это сде­лал я, описав ситуацию, в которой Пьер узнал один набор фактов о городе, называемом „Londres", когда был во Франции, а другой набор фактов о городе, называемом „London", когда попал в Англию. Может поэтому показаться, «что в действительности про­исходит» вот что: Пьер считает, что город, удовлетворяющий од­ному множеству свойств, является красивым, а город, удовлетво­ряющий другому множеству свойств, является некрасивым.



Как мы только что отметили, фраза «в действительности про­исходит вот что», служит опасным сигналом при обсуждении па­радокса. Допустим на минуту, что сформулированные нами усло­вия позволяют определить, «что происходит на самом деле». Они, однако, совсем не решают проблемы, с которой мы начали, то есть проблемы поведения имен в контекстах мнения: считает Пьер или нет, что Лондон (не город, отвечающий таким-то и таким-то дескрипциям, а Лондон) красивый? На этот вопрос ответ мы еще не получили.

Тем не менее эти рассуждения, как нам кажется, показывают, что дескрипции или приписанные объекту свойства играют весьма существенную роль в окончательном решении проблемы. Дело в том, что на данной стадии загадка, как нам представляется, воз­никает из-за того, что Пьер изначально связал с именами „Lon­don" и „Londres" разные идентифицирующие свойства. В этом предположении есть свой резон, несмотря на хорошо известные аргументы против идентифицирующих дескрипций как „опреде­ляющих" или даже каким-то способом „фиксирующих референ­цию" различных имен. На самом деле, как я уже подробно об этом говорил, разные признаки, приписываемые именам, здесь вводят в заблуждение, ибо загадка может появиться и тогда, ког­да Пьер связывает с обоими именами в точности одни и те же идентифицирующие свойства. Во-первых, это доказывают приво­димые выше соображения об именах Цицерон и Туллий. Напри­мер, Пьер, живя во Франции, вполне мог бы выучить слово Platon 'Платон' и узнать, что оно обозначает выдающегося греческо­го философа, а позднее, в Англии, выучить слово Plato 'Платон' и узнать, что оно обозначает того же самого человека. В такой си­туации может возникнуть та же загадка. Пьер, находясь во Фран­ции и владея одним только французским языком, мог бы считать, что Платон был лысым (он бы сказал: „Platon etait chauve" 'Пла­тон был лысым'), а позже высказать на английском предложение „Platon was not bald" 'Платон не был лысым', показывая, таким образом, что считает или подозревает, что Платон не был лысым. Ему нужно лишь предположить, что, несмотря на сходство двух

225

имен, человек по имени „Platon" и человек по имени „Plato" – это два разных выдающихся греческих философа. В принципе то же самое могло бы случиться и с именами „London" и „Londres". Конечно, большинству из. нас известна хоть одна определенная дескрипция, Лондона, например: „самый большой город в Англии". Может ли и в таком случае возникнуть загадка, о которой идет речь? Примечательно, что и здесь она может возникнуть, даже если Пьер связывает с именами „Londres" и „London" одни и те же уникальные идентифицирующие свойства. Каким же образом это может произойти? Хорошо, предположим, что Пьер считает, что Лондон – это самый большой город (и столица) в Англии, что в Лондоне находится Бэкингемский дворец, резиденция королевы Англии, и пусть он (правильно) считает, что все эти свойства вместе обеспечивают уникальную референцию к городу. (Самое лучшее тут предполагать, что Пьер никогда не видел Лондона или вообще Англии, так что он использует для идентификации города только эти свойства. Тем не менее, английский язык он выучил „прямым методом".) После того, как Пьер выучил англий­ский, он приходит к выводу о необходимости связать эти создаю­щие уникальную референцию свойства с именем „London" и выражает соответствующие мнения о Лондоне на английском языке. Раньше, когда он не говорил ни на каком другом языке, кроме французского, он тем не менее связывал с именем „Londres" точно такие же уникально идентифицирующие свойства, Пьер считал, что город „Londres", как он его тогда называл, мог бы быть однозначно идентифицирован как столица Англии, как город, где находится Бэкингемский дворец, как город, где живет королева Англии, и т. д. Как и большинство французов, говоря­щих только по-французски, Пьер выражал все свои мнения на французском языке. Так, он воспользовался именем „Angleterre'' для обозначения Англии, именем „Le Palais de Buckingham" (произнося это имя как „Bookeengarn"!) – с для обозначения Бэкшт-гемского дворца и „La Reine d'Angleterre" – для обозначения ко­ролевы Англии. Но если о каком-нибудь не знающем английского языка французе можно сказать, что он связывает с именем „Lon­dres" такие свойства, как „быть столицей Англии" и пр., то это о Пьере в тот период, когда тот был монолингвом.



Когда же Пьер овладел еще и английским языком, стал би­лингвом, должен ли был он тогда прийти к выводу, что имена „Londres" и „London" обозначают один и тот же город при ус­ловии, что он определил, что значит каждое имя, приписав ему одни и те же уникально идентифицирующие свойства?

Как это ни удивительно, ответ на этот вопрос – нет! Предпо­ложим, Пьер утверждал: „Londres est jolie". Если бы у него была хоть какая-то причина – даже простое интуитивное ощущение

226

или, быть может, фотография, на которой изображен отвратитель­ный район, являющийся, как сказали (по-английски) Пьеру, частью Лондона, – чтобы утверждать „London is not pretty" 'Лон­дон – некрасивый', то ему не нужно было бы противоречить са­мому себе. Ему надо было лишь сделать вывод, что имена „Eng­land" (англ. 'Англия') и „Angleterre" (франц.'Англия') называют две разные страны, что „Buckingham Palace" 'Бэкингемский дворец' и Le Palais de Buckingham 'Бэкингемский дворец' (вспомним произ­ношение этих слов!) – это имена двух разных дворцов и т. д. Тогда Пьер смог бы отстаивать истинность обоих мнений, не впа­дая в противоречие, и трактовать эти свойства как обеспечиваю­щие однозначную референцию.



Дело обстоит таким образом, что загадка возникает вновь, так сказать, на уровне „уникально идентифицирующих свойств", ко­торые рассматривались учеными, занимавшимися дескрипциями, как „определяющие" имена собственные (и a fortiori фиксирую­щие их референцию). А тогда наиболее разумным будет предпо­ложить, что если два имени Л и В и множество свойств 5 таковы, что некоторый носитель языка считает, что референты этих имен однозначно определяются всеми свойствами из 5, то тем самым он принимает на себя обязательство считать, что имена А и В имеют один референт. На самом деле, тождество референтов у А к В является тривиальным логическим следствием его мнений.

Из этого исследователи дескрипций делали вывод, что имена, когда они „определяются" одинаковыми уникально идентифици­рующими свойствами, можно считать синонимичными и потому взаимозаменимыми salva veritate даже в контекстах мнения.

Мы уже видели, что определенную трудность представляет тот факт, что множество свойств 5 в действительности не обязатель­но должно быть множеством уникально идентифицирующих свойств. Однако в обсуждаемой нами парадоксальной ситуации есть еще одна необычная трудность, даже если считать, что допу­щение исследователей дескрипций (о том, что носитель языка считает S множеством уникально идентифицирующих свойств) справедливо. Как мы только что видели, Пьер не в состоянии сде­лать обычные логические выводы из объединенного множества ут­верждений, которые можно было бы назвать его мнениями, если мы будем отдельно рассматривать его как носителя английского и как носителя французского языков. Пьер не может вывести про­тиворечий из своих двух мнений, то есть из мнений, что Лондон красивый и некрасивый одновременно. Точно так же в модифици­рованной нами ситуации он не в состоянии сделать естественный вывод из своих мнений с использованием правила modus tollens, что если Нью-Йорк красивый, то Лондон красивый и некрасивый одновременно. Аналогично и здесь, если мы будем обращать вни-

227


мание только на поведение Пьера как носителя французского язы­ка (а по крайней мере в тот период, когда он владел только од­ним языком, он ничем не отличался от любого другого француза), то окажется, что Пьер удовлетворяет всем обычно принятым кри­териям, чтобы считать, что у имени „Londres" есть референт, ко­торый однозначно определяется по свойствам „быть самым боль­шим городом в Англии", „быть городом, где находится Бэкингем-ский дворец", и под. (Если уж Пьер не придерживался этих мне­ний, то навряд ли хоть один француз их придерживался.) Точно так же, основываясь на своих мнениях, выраженных уже на анг­лийском языке и возникших позднее, Пьер считает, что уникаль­ный референт английского имени „London" определяется по тем же самым свойствам. Пьер, однако, не может объединить оба своих мнения в одно множество, из которого он смог бы вывести обычное заключение, что имена „Londres" и „London" должны иметь один и тот же референт. (Сложность здесь не с „London" и „Londres", а с именами „England" и „Angleterre" и другими.) В самом деле, если бы ему удалось получить нечто, напоминаю­щее нормальный вывод в этом и подобных случаях, он совершил бы, фактически, логическую ошибку.

Конечно, специалист по теории дескрипций может надеяться избавиться от обсуждаемой проблемы, определяя имена „Angleterre", „England" и др. с помощью подходящих дескрипций. По­скольку в принципе проблема эта многоуровневая, исследователь может думать, что в процессе ее анализа на разных уровнях ему удастся дойти до такого „предельного уровня", когда определяю­щие имя свойства становятся „чистыми", не содержащими соб­ственных имен (а также термов естественных классов (natural king terms), релятивных термов; см. об этом ниже).

Мне не известно ни одного хоть сколько-нибудь убедительного аргумента в пользу гипотезы, согласно которой можно будет до­стичь предельного уровня более или менее правдоподобным путем, и что свойства при этом будут продолжать оставаться однознач­но идентифицирующими объект, то есть путем, при котором в со­ставе дескрипций элиминируются все имена и сходные с ними язы­ковые средства28. Оставим в покое дальнейшие размышления на

--------------------------------------------



28 Наиболее вероятным было бы указанное „элиминирование" имен, если бы я согласился, следуя эпистемологии Рассела, считать, что наш язык, будучи записанным в несокращенной нотации, полностью представлен во фрагментах, с которыми я „знаком" в смысле Рассела. В этом случае можно утверждать, что ни один человек не говорит на языке, понятном другому человеку; в самом деле, никто не говорит на одном и том же языке дважды. Немного найдется сегодня людей, которые согласились бы с этим утверждением.

Особо следует остановиться здесь на основном аргументе. Умеренные после­дователи Фреге пытаются соединить его грубый подход с точкой зрения на имена как на часть нашего общего языка, считая традиционную практику межъязыко-

228

эту тему. Тем не менее остается тот факт, что если судить по обычно принятым критериям, то Пьер обучился именам „Londres" и „London" с помощью одного и того же множества идентифици­рующих свойств, но загадка даже в этом случае не исчезает.



Так все-таки есть ли хоть какой-нибудь способ избавиться от нее? Кроме принципов раскрытия кавычек и перевода, мы опира­лись в своих рассуждениях только на обычную практику перевода с французского языка на английский. Поскольку принципы рас­крытия кавычек и перевода кажутся самоочевидными, легко соб­лазниться считать источником наших неудач перевод француз­ского предложения „Londres est jolie" английским предложением 'London is pretty', а в пределе и перевод имени „Londres" сло­вом 'London'29. Может быть, уместно позволить себе предполо­жить, что, строго говоря, „Londres1' нельзя переводить как 'Lon-

--------------------------------------------

вого перевода и интерпретации вполне корректной. Проблемы, о которых идет речь в данной статье, говорят о том, что разработать необходимое понятие смыс­ла, которое принималось бы всеми членами общества и которое позволило бы успешно осуществить намеченную программу, крайне сложно. Ученые, придер­живающиеся крайних взглядов Фреге (в том числе сам Фреге и Рассел), пола­гают, что, вообще говоря, имена принадлежат идиолектам. Следовательно, ими отрицается существование общего правила, в соответствии с которым имя „Lon­dres" на английский переводится словом 'London', и даже возможность перевода одного употребления имени London в другое. Между тем, раз они вслед за Фреге трактуют смыслы как „объективные сущности", то они обязаны признать, что в принципе правомерно говорить о двух носителях разных идиолектов, каждый из которых в своем идиолекте использует оба имени с одним и тем же смыслом, и что должны существовать (необходимые и) достаточные условия того, когда это имеет место. Если условия тождественности смыслов имен выполнены, то перевод одного имени в другое закончен, в противном случае – не закончен. Эти рассуж­дения (а также их распространение на термы естественных классов и релятивные термы; см. дальше в тексте) показывают, однако, что понятие тождества смыслов тогда, когда оно эксплицировано в терминах одинаковых идентифицирующих свойств и когда сами свойства выражены на языках двух соотносимых друг с другом идиолектов, приводит к такого же рода проблемам интерпретации, к ка­ким приводят сами имена. Если последователь Фреге неспособен предложить метод для установления тождества смыслов, свободного от всех таких проблем, то у него в распоряжении нет ни достаточных условий для определения тожде­ства смыслов, ни условий, при которых перевод одного имени в другое был бы признан адекватным. Следовательно, он, в противоположность намерениям самого Фреге, вынужден утверждать, что на практике не только мало кто употребляет одинаковые по смыслу собственные имена, но и что в принципе бессмысленно со­поставлять смыслы друг с другом. Точка зрения, согласно которой применяемые для определения смыслов идентифицирующие свойства всегда должны быть вы­разимы в расселовском языке, „логически собственных имен", является, видимо, верной и открывает один из путей к решению проблемы, однако за ней стоят сомнительные философия языка и эпистемология.

29 Если кто-нибудь из читателей сочтет неудачным использование термина „перевод" по отношению к именам, то позвольте напомнить, что единственное, что я здесь имею в виду, – это то, что французские предложения со словом „Londres" единообразно переводятся на английский предложениями со словом „London".

229


don'? Очевидно, что это лишь уловка отчаяния: ведь перед нами стан­дартный перевод одного имени в другое, перевод, которому обу­чаются наравне с другими общепринятыми переводами француз­ских слов на английский язык. В действительности же именно сло­во „Londres" введено во французский язык как французская вер­сия английского слова 'London'.

Ввиду того, что наше положение выглядит совсем критиче­ским, остановимся все же на этой безнадежной и невероятной уловке чуть подольше. Если имя 'Londres' – это неправильный перевод английского „London", то при каких же условиях собст­венные имена могут быть переведены с одного языка на другой?

Классические теории дескрипций предлагают ответ на этот вопрос. Перевод, строго говоря, производится с одного идиолекта на другой. Имя в одном идиолекте может быть переведено на другой идиолект тогда (и только тогда), когда носители обоих идиолектов связывают с этими двумя именами одни и те же уни­кально идентифицирующие свойства. Мы, однако, уже видели, как предлагаемое ограничение такого рода не только явно не отража­ет существующей традиционной практики перевода и косвенного пересказа, но даже и не пытается воспрепятствовать появлению парадокса30.

Итак, мы все же хотим ввести подходящее ограничение. Да­вайте больше не обращаться к идиолектам, а вернемся снова к словам „Londres" и ,,London", именам собственным, относящимся, соответственно, к французскому и английскому языкам – языкам двух сообществ людей. Если 'Londres' является неправильным пе­реводом слова „London", то какой перевод будет лучше? Предпо­ложим, что я ввел во французский другое слово, оговорив, что оно всегда будет использоваться в качестве переводного эквива­лента английского слова „London". He возникнет ли с этим сло­вом той же проблемы? Единственно возможное, наиболее ради­кальное решение в этом направлении – потребовать, чтобы каж­дое предложение с именем собственным переводилось на другой язык предложением, содержащим фонетически тождественное имя. Так, если Пьер утверждает, что „Londres est jolie", то мы как но­сители английского языка можем самое большее заключить, что Пьер считает Londres красивым. Этот вывод, естественно, невыра-

--------------------------------------------

30 Возникновение парадокса было бы невозможно, если бы мы потребовали, чтобы носители идиолектов определяли имена с помощью одних и тех же свойств, выраженных одними и теми же словами. В обосновании классических теорий дес­крипций не содержится ничего такого, что оправдывало бы появление этого по­следнего оборота. В рассматриваемом здесь случае с французским и английским язтлками сказанное равносильно утверждению о том, что ни „Londres", ни любое другое мыслимое французское название нельзя перевести на английский словом 'London'. Это положение мною будет подробно рассмотрено непосредственно в тексте.

230


зим на английском языке; его можно передать лишь на языке, представляющем собой смесь английского с французским. Оста­ваясь в рамках принятой здесь концепции, мы совсем не можем выразить мнение Пьера на английском языке31. Аналогично, мы должны были бы сказать: Пьер считает, что Angleterre – это мо­нархическое государство, Пьер считает, что Platon писал диалоги и т. п.

Такое „решение" сначала кажется весьма эффективным сред­ством против нашего парадокса, однако оно чересчур грубое. Что же есть в предложениях, содержащих имена собственные, что де­лает их – точнее, самый важный класс таких предложений – подлинно непереводимыми? Что делает их пригодными для вы­ражения мнений, которые нельзя передать больше ни на каком другом языке? В лучшем случае для их передачи на другой язык необходимо воспользоваться смесью из двух языков, когда имена из одного языка введены в другой. Это предложение противоре­чит повседневной практике перевода, и само по себе с первого же взгляда кажется слишком неестественным.

Однако, несмотря на то, что такое „решение" выглядит не­правдоподобно, для его обсуждения имеются вполне достаточные мотивы. Нам в нашей повседневной практике перевода предложе­ний с одного языка на другой приходится переводить некоторые имена известных людей и особенно часто географические назва­ния, поскольку для этих имен в разных языках имеются разные эквиваленты. Между тем для большого числа имен, и, прежде все­го, имен людей, это не так: одно и то же имя человека может фи­гурировать в предложениях всех естественных языков. Это вы­нуждает нас в дальнейшем делать всегда то, что мы сейчас де­лаем изредка.

По-настоящему радикальный характер предложенного ограни­чения обнаруживается тогда, когда мы начинаем сознавать, как далеко оно может нас завести. В работе [1] я показал, что имеются важные аналогии в поведении собственных имен и термов есте­ственных (natural kind terms) классов, и кажется, что настоящая

------------------------------------------

31 Смесь из двух языков (напоминающая грамматически неправильные „полу­предложения" одного языка) не обязательно должна быть непонятной, хотя она и представляет собой паллиативное языковое образование без жестко фиксиро­ванного синтаксиса.

„If God did not exist, Voltaire said, il faudrait I'inventer".

'„Если бы бога не существовало, – сказал Вольтер, – его следовало бы при­думать'". Смысл этого англо-французского предложения абсолютно ясен.

32 Если бы мы сказали: „Пьер считает, что страна, которую он называет 'Angleterre', является монархией", предложение было бы английским, так как французское слово было бы не употреблено в предложении, а только упомянуто. Однако как раз по этой причине мы и не поняли смысл французского предло­жения-оригинала.

231


загадка – это еще одна ситуация, где проявляется сходство меж­ду этими именами. Патнэм, взгляды которого на имена натураль­ных классов во многих отношениях пересекаются с моими, в своих замечаниях подчеркнул возможность распространить данную за­гадку на имена натуральных классов. Заметим, что загадка рас­пространяется на все переводы с английского языка на фран­цузский. В настоящий момент мне представляется, что Пьер, если он по отдельности изучает английский и французский языки, не пользуясь руководством по переводу с одного языка на другой, должен (если достаточно над этим поразмыслит) сделать вывод о том, что английское doctor 'врач' и французское medecin, фран­цузское heureux 'счастливый' и английское happy синонимичны или, во всяком случае, коэкстенсивны33. Таким образом, ни одно­го потенциально возможного парадокса рассматриваемого типа для этих пар слов не возникает. А как обстоит дело с такими парами слов, как французским lapin и английским rabbit 'кролик' или английским beech 'бук' и французским hetre? Можно предпо­ложить, что Пьер не является ни зоологом, ни ботаником. Он обучался каждому из языков в стране, где на нем говорит все на­селение, а примеры, которые ему показали со словами les lapins и rabbits 'кролики', а также с beeches и les hetres, различные. Не исключено поэтому, что Пьер будет считать, что слова lapin и rab-bit или hetre и beech обозначают разные, но поверхностно сходные виды или породы, хотя для нетренированного уха разницу между этими словами ухватить не так-то просто. (Это предположение, как считает Патнэм, выглядит весьма правдоподобным, посколь­ку англичанин, такой, как, например, сам Патнэм, не являющийся ботаником, может свободно употреблять в своей речи слова beech 'бук' и elm 'вяз' с их обычными (разными) значениями, хотя не может отличить одно дерево от другого34. Пьер вполне мог бы заинтересоваться тем, являются ли деревья, которые он во Фран­ции называл „les hetres", буками или вязами, при том, что он как носитель французского языка удовлетворяет всем обычным критериям носителя языка, нормально употребляющего в речи

----------------------------------



33 Читатель, находящийся под влиянием работы У. Куайна „Слово и объект", может возразить, что этот вывод не является обязательным: возможно, что он переведет medecin как 'doctor stage' букв, 'стадия врача' или же как 'undetached part of a doctor' букв, 'неотделенная часть врача'! Если скептически настроенный приверженец Куайна сделает эмпирическое предсказание, что такого типа реак­ции и в самом деле могут быть получены от билингвов, то я сомневаюсь, что он будет прав. (Я не знаю, что думал сам Куайн по этому поводу, но см. „Слово и объект", с. 74, первый абзац.)

34 Патнэм приводит пример с вязами и буками в [12], перепечатанный также в его „Избранных работах". См. у него также обсуждение других примеров на с. 139–143; см., кроме того, мои замечания по поводу „золота дурака", тигров и т. д. в [1, с. 316–323].

232


слова les hetres. Если почему-либо не годятся буки и вязы, то нетрудно подыскать более подходящие пары, как две капли воды похожих друг на друга слов, которые способен различить разве что специалист.) Коль скоро Пьер оказался в такой ситуации, то, очевидно, могут возникнуть парадоксы с кроликами и буками, ана­логичные тем, которые были связаны с Лондоном. Пьер может согласиться с истинностью утверждения (со словом lapin), сделан­ного на французском языке, но отрицать его английский вариант со словом rabbit. Как и раньше, мы затрудняемся сказать, что же именно думает (believes) Пьер. Нами уже рассматривалась „строгая и философская" реформа процедур перевода, предпола­гающая, что иностранные имена собственные не должны перево­диться на родной язык, а скорее всегда каким-то образом приспо­сабливаться к нему и им осваиваться. Теперь то же самое, по-ви­димому, мы должны будем проделать со всеми словами-именами натуральных классов. (Например, из-за парадокса не следует пере­водить французское слово lapin английским 'rabbit'!) Больше этот подход, распространяемый на имена натуральных классов, невоз­можно отстаивать даже в слабой степени, как, например, мы де­лаем иногда, когда утверждаем, что это „просто" обобщающий подход. За ним стоят слишком радикальные изменения, что меша­ет ему сохранить хоть какую-нибудь видимость правдоподобия.

Можно высказать еще одно соображение, которое делает пред­лагаемое здесь ограничение еще более неприемлемым, а именно: даже это ограничение не препятствует возникновению парадокса. Загадка появится все равно, даже если рассматривать только один язык, например английский, и фонетически тождественные знаки одного имени. Питер (как мы его теперь уже можем называть) мо­жет узнать имя 'Вишневский', обозначающее человека, носящего то же имя, что и знаменитый пианист. Очевидно, что, выучив это имя, Питер согласится с утверждением: У Вишневского был музы­кальный талант, и мы, употребляя имя Вишневский как обычно, для обозначения музыканта, можем вывести отсюда, что

(8) Питер думает, что у Вишневского был музыкальный та­лант.

Чтобы сделать такой вывод, нам надо воспользоваться лишь принципом раскрытия кавычек; никакого перевода тут уже не нужно. Позже, в другом кругу людей, Питер узнает, что был ка­кой-то Вишневский, политический лидер. Питер весьма скептиче­ски оценивает музыкальные способности политических деятелей и потому приходит к заключению, что существует, вероятно, два че­ловека, живущих примерно в одно и то же время и носящих фа­милию 'Вишневский'. Употребляя слово 'Вишневский' для обозначе­ния политического лидера, Питер соглашается с тем, что „У Виш-

233


Каталог: data -> 2011
2011 -> Семинар "Человеческий капитал как междисциплинарная область исследований"
2011 -> Тамара Михайловна Тузова Специфика философской рефлексии
2011 -> Программа дисциплины «Философия» для направления 080100. 62 «Экономика»
2011 -> Программа дисциплины «Социология управления»
2011 -> Программа дисциплины «Основы теории коммуникации»
2011 -> Тезисы международной научно-практической конференции "Реализация гендерной политики: от международного до муниципального уровня"
2011 -> Программа дисциплины «Введение в социологию и история социологии»
2011 -> Николо Макиавелли Государь
2011 -> Экономическая социология
2011 -> Экономическая социология


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница