Загадка контекстов мнения



страница3/6
Дата12.05.2018
Размер1.03 Mb.
1   2   3   4   5   6
Необходимо, что любимое число Джоунза четное ложно. Конечно, существует „de re" прочтение, или прочтение с „большой сферой, действия", при котором второе предложение будет истинным. Такое прочтение, возможно, более точно было бы передать предло­жением Любимое число Джоунза таково, что оно необходимым образом четное, или, в приблизительной транскрипции Рассела, предложением Одно и только одно число вызывает восхищение Джоунза, и всякое такое число необходимым образом четное (имеет свойство быть необходимо четным). Такое de re прочте­ние, если оно вообще имеет смысл, должно быть по определению подвержено субституции salva veritate, поскольку свойство „быть необходимо четным" является свойством числа независимо от того, как оно обозначено; в этом отношении между именами и дескрипциями может не оказаться различия. Противопоставлены имена и дескрипции, в соответствии с точкой зрения Милля, в предложениях, прочитанных de dicto, или „с малой сферой дей­ствия дескрипции", то есть только при прочтении, которое – для контекстов мнения и модальных контекстов – будет единственно интересовать нас в данной работе. Мы можем, если хотите, особо подчеркнуть, что нас интересует это прочтение в различных транс­крипциях, скажем: Необходимо, что: Цицерон был лысым, или, в более эксплицитной форме: Следующая пропозиция верна необ­ходимым образом: Цицерон был лысым, или даже в „формаль­ном" виде в духе Карнапа6: Предложение „Цицерон был лысым" выражает необходимую истину. Теперь приверженец Милля мо­жет утверждать, что все эти формулировки сохраняют свое истин­ностное значение и в случае, если имя Цицерон в них заменено на имя Туллий, при том, что дескрипции Любимый латинский пи­сатель Джоунза и Человек, который осудил Катилину в этих контекстах не взаимозаменимы, хотя и кодесигнативны (codesignative)*.

Аналогично обстоит дело с контекстами мнения. Здесь такие мнения, как в предложениях типа Джоунз считает, что Цицерон (или: его любимый латинский писатель), что тот был лысым, нас интересовать не будут. К таким контекстам, если они имеют смысл, по определению применим принцип субституции как для имен, так и для дескрипций. Нас скорее будут интересовать вы-



---------------------------------------------------------

6 Основываясь на аргументах, приводимых А. Чёрчем и другими авторами, я не думаю, что такой формальный способ выражения синонимичен другим фор­мулировкам. Но его можно использовать в качестве грубого средства переда­чи идеи сферы действия дескрипции.

* Кодесигнативы – термин, введенный Крипке ранее. Этот термин встречает­ся в его ранних статьях, где Крипке толкует собственные имена как твердые десигнаторы. Отсюда кодесигнативы – это собственные имена, понимаемые Крип­ке как твердые десигнаторы, которые имеют ту же самую референцию –Поим ред.

199

ражения de dicto, эксплицитно содержащиеся в таких формули­ровках, как Джоунз думает, что: Цицерон был лысым (или: Джоунз думает, что: человек, который осудил Катилину, был лы­сым). Материал предложения после знака двоеточия выражает содержание мнения Джоунза. Другие, более эксплицитные фор­мулировки того же содержания таковы: Джоунз думает: пропо­зиция что ,,Цицерон был лысым" истинна, или даже в более формальном стиле: Предложение „Цицерон был лысым" составляет содержание мнения Джоунза. Обо всех таких контек­стах строгий миллеанец будет, видимо, утверждать, что в них кодесигнативные имена, но не кодесигнативные дескрипции, взаи­мозаменимы salva veritate7.



Так вот, существовало широко распространенное мнение, что все эти очевидные следствия из учения Милля попросту ложны. Казалось прежде всего, что предложения могут изменить свое модальное значение, если заменить в них одно имя на имя, ко-десигнативное ему. Предложение Венера это Вечерняя звезда (или, более осторожное: Если Венера существует, то Венера

---------------------------------------------------------

7 С таким же основанием можно было бы утверждать, что миллевская трак­товка собственных имен признает их не имеющими сфер действия и что для них различие de dicto – de re исчезает. Это положение выглядит весьма правдопо­добно (моя теория твердых десигнаторов предполагает нечто подобное для мо­дальных контекстов), но здесь ни это, ни противоположное положение можно не обсуждать: попросту de re употребления в настоящей работе не рассматриваются.

Кристофер Пикок [5] использует понятие, равнозначное эквивалентности de dicto – de re конструкций во всех контекстах (или, говоря иначе, отсутствию такого различия) для характеристики твердых десигнаторов и их поведения в тек­стах. Я согласен, что для модальных контекстов это (приблизительно) равносиль­но моему понятию твердых десигнаторов, а также согласен, что для собственных имен эквивалентность Пикока справедлива и для темпоральных контекстов (что примерно равносильно „темпоральной твердости" имен). Я, кроме того, согласен также и с тем, что очень возможно, что принцип подстановочности следует рас­пространить на все контексты. Однако, как признает Пикок, отсюда вытекает, что принцип подстановочности имеет силу и для кодесигнативных имен собствен­ных в контекстах мнений, а это уже многими отвергается как ложное утвержде­ние. Чтобы исключить возможность такого вывода, Пикок предлагает использо­вать теорию интенсиональных контекстов Дэвидсона („что" – предложение, яв­ляется отдельным, самостоятельным предложением). Сам я теорию Дэвидсона принять не могу, но даже если бы она и была верной, она не избавила бы нас от указанной трудности, что фактически признает и сам Пикок (с. 127, § 1). (Между прочим, если теория Дэвидсона препятствует выводу о прозрачности контекстов мнения в отношении имен, то почему Пикок без каких бы то ни было аргументов отвергает возможность, что указанная теория препятствует такому выводу и для модальных контекстов, имеющих сходную грамматическую струк­туру?) Эти проблемы обсуждаются в настоящей работе, но до тех пор, пока они не решены, я предпочитаю держаться своей ранней, более осторожной форму­лировки.

Отметим в связи со сказанным следующее: всеми признаваемый как баналь­ный факт – что кодесигнативные имена не являются взаимозаменимыми в кон­текстах мнения – может быть, как дает нам понять Пикок, – совсем не так бана­лен, как это обычно предполагается.

200


это Вечерняя звезда) выражает необходимую истину, тогда как предложение Вечерняя звезда это Утренняя звезда (или: Если Вечерняя звезда существует, то Вечерняя звезда это Утренняя звезда) выражает эмпирически обнаруженный факт и тем самым, как это всеми признавалось, конвенциональную истину (иначе говоря, „так это могло случиться и, следовательно, так могло

быть").


Еще более очевидным казалось положение, что кодесигнатив­ные имена собственные не взаимозаменимы в контекстах мнения и в эпистемических контекстах. Том, рядовой носитель языка, легко может согласиться с утверждением Туллий осудил Катили­ну, но не с утверждением Цицерон осудил Катилину. Он даже может отрицать последнее. И это отрицание вполне совместимо с его статусом рядового носителя языка, удовлетворяющего обыч­ному критерию употребления имен Цицерон и Туллий для обозна­чения прославленного римлянина (то есть носителя языка, кото­рый не знает, что эти имена называют одно и то же лицо). Отсюда представляется совершенно очевидным, что Том думает, что Тул­лий осудил Катилину, но не думает, что (у него отсутствует мне­ние) : Цицерон осудил Катилину8. Поэтому кажется абсолютно ясным, что кодесигнативные собственные имена в контекстах мнения не взаимозаменимы. Также представляется очевидным, что должны быть две отдельные пропозиции или два разных со­держания, передаваемые предложениями Цицерон осудил Кати­лину и Туллий осудил Катилину. А как еще может Том считать истинным одно из них и отрицать другое? И таким способом вы­раженное различие в пропозициях может возникнуть только из-за разницы по смыслу имен Туллий и Цицерон. Этот вывод со­гласуется с теорией Фреге и, видимо, несовместим с чисто мил-левским подходом9.

---------------------------------------------------------

8 Данный пример взят из работы Куайна: [6, с. 145]. Вывод Куайна о том, что истолкованное de dicto выражение думает, что является непрозрачным (opa­que), повсеместно считался само собой разумеющимся. В формулировке в тексте я использовал знак двоеточия, чтобы подчеркнуть, что я говорю о мнении de dicto. Поскольку, как уже отмечалось, только мнение de dicto и будет нас инте­ресовать в данной работе, знак двоеточия в дальнейшем, как правило, опускается, и все „думает, что" контексты следует интерпретировать de dicto, если явно не указано противоположное.

9 Во многих своих работах П. Гич отстаивал точку зрения, противоположную точке зрения Милля, согласно которой каждому имени, по определению, припи­сывается некий сортный предикат (так, например, предикат „Гич", по определе­нию, называет человека). С другой стороны, теория Гича не полностью совпадает и с теорией Фреге, поскольку Гич отрицает тот факт, что всякая определенная дескрипция, которая бы идентифицировала референт имени в кругу объектов то­го же рода, аналитически привязана к данному имени (см., например, его работу: [7, с. 43–45]). Что же касается проблем настоящей статьи, то воззрения Гича могут быть скорее отнесены к Миллю, нежели к Фреге. Для обычных имен типа

201


В работе [1], о которой уже упоминалось выше, мною был опровергнут один из аргументов против Милля, а именно – мо­дальный. Предложение Вечерняя звезда это Утренняя звезда выражает такую же необходимую истину, как и предложение Ве­нера это Вечерняя звезда: не существует таких контрфактиче­ских ситуаций, в которых Утренняя звезда и Вечерняя звезда бы­ли бы различны. Правда, истинность предложений Венера это Утренняя звезда не была известна a priori, и могло так быть, что пока не поступило соответствующего эмпирического свиде­тельства, в нее мало кто верил. Однако, как я уже говорил, эти эпистемические вопросы следует отделить от метафизического вопроса о необходимой истинности предложения Вечерняя звез­да это Утренняя звезда. И то, что кодесигнативные имена соб­ственные взаимозаменимы salva veritate во всех контекстах (ме­тафизической) необходимости и, более того, замена имени соб­ственного на имя с тем же денотатом оставляет прежним модаль­ное значение предложения, есть следствие, вытекающее из моей концепции имен как твердых десигнаторов.

Хотя моя точка зрения в вопросе об именах в модальных кон­текстах совпадает с точкой зрения Милля, на первый взгляд кажется, что объяснение поведения имен в эпистемических кон­текстах и контекстах мнения требует принципиально не-миллевского подхода (то же относится и к другим контекстам пропо­зициональных установок). Дело в том, что я предполагал нали­чие резкого противопоставления между эпистемической и метафи­зической возможностью: прежде чем были сделаны соответствую­щие эмпирические открытия, люди могли просто не знать, что Вечерняя звезда (Венера) – это Утренняя звезда, и даже так не считать, при том, что они, естественно, знали или считали, что Венера – это Вечерняя звезда. Не говорит ли это в пользу поло­жения Фреге о том, что имена Вечерняя звезда и Утренняя звезда имеют различные „способы представления", определяющие их ре­ференцию? Чем же еще можно объяснить тот факт, что прежде чем астрономы установили тождество двух небесных светил, пред­ложение с Вечерней звездой могло выражать общее суждение, а то же предложение, но с именем Утренняя звезда нет? В случае с Вечерней звездой и Утренней звездой абсолютно ясно, каковы эти разные способы представления. Один определяет небесное тело по его появлению на небе в соответствующее время года, вечером, и по его положению на небосводе, другой – также по



Цицерон и Туллий будет иметь место одна и та же референция, и им будет при­писан один (в духе Гича) смысл, а именно, что это имена человека. Таким обра­зом, представляется, что эти имена всюду взаимозаменимы. (В [7] Гич, кажется, не принимает такого заключения, однако есть все основания для того, чтобы его принять; на первый взгляд они такие же, как и при чисто миллевском подходе.)

202


положению на небосводе и по появлению в соответствующее вре­мя года – утром. Поэтому, хотя я и считаю, что собственные имена являются модально твердыми десигнаторами (то есть имеют одну и ту же референцию, когда мы используем их при описании контрфактических ситуаций и при описании реального мира), представляется, что они имеют фрегевский „смысл" в соответ­ствии с тем, как фиксируется строгая референция. И все расхож­дения по смыслу (в указанном смысле понятия „смысл") приво­дят к нарушению принципа подстановочности для кодесигнатив-ных имен в контекстах пропозициональной установки, хотя для модальных контекстов он по-прежнему остается верным. Это по­ложение вполне согласуется с доктриной Милля, рассматриваю­щего модальные контексты, но расходится со взглядами Фреге, рассматривающего контексты мнения. Таким образом, эта теория не является в чистом виде миллевской10.

Итак, после некоторого размышления вывод, сделанный Фре­ге, представляется уже менее очевидным. Точно так же, как когда-то люди не знали, что Утренняя звезда – это Вечерняя звезда, так и нормальный носитель английского языка может, видимо, не знать, что Цицерон – это Туллий или что Голландия – это Нидерланды. Поэтому человек может согласиться с тем, что Ци­церон был ленивым, но не согласиться с утверждением Туллий был ленивым, или он может искренне признать, что Голландия прекрасная страна, но отрицать, что Нидерланды прекрасная



---------------------------------------------------------

10 Хочу подчеркнуть, что имена являются модально твердыми десигнаторами и удовлетворяют принципу подстановочности в модальных контекстах, и в том, что для них в контекстах мнения тот же принцип нарушается, никакого противо­речия нет. Весь понятийный аппарат, разработанный в [1] для различения эпи­стемической и метафизической необходимости, приписывания смысла и установ­ления референции, был призван показать, помимо всего прочего, что учение Мил­ля о подстановочности имен в модальных контекстах может быть принято, хотя его тезис о подстановочности имен в эпистемических контекстах следует отверг­нуть. В [1], однако, вовсе не утверждалось, что принцип подстановочности при­меним к эпистемическим контекстам.

Непротиворечивым будет даже предположить, что за нарушение принципа подстановочности ответственность несут разные способы установления референ­ции (имеется в виду строгой референции), и таким образом занять промежуточ­ную позицию между Фреге и Миллем, – позицию, о которой идет речь в данной работе. Можно даже думать, что работа [1] наводит на мысль, что способ уста­новления референции существен и для эпистемических контекстов, и прежде всего для таких, где конвенциональная дескрипция строго фиксирует референт имени (Вечерняя звезда Утренняя звезда). Когда я писал [1], то уже тогда знал, что из-за проблем, обсуждаемых в настоящей работе, вопрос о подстановочности имен в эпистемических контекстах оказывается весьма деликатным, и тогда я полагал, что дальше лучше не запутывать проблему.

После того, как данная статья была закончена, я познакомился с работой А. Платинги [8], занимающим позицию где-то посередине, между Миллем и Фре­ге, и нарушение принципа подстановочности может служить основным аргумен­том, доказывающим правильность его позиции.

203


страна. Ситуацию с именами Вечерняя и Утренняя звезда кажет­ся правдоподобным объяснить тем, что эти имена устанавливают свою (строгую) референцию к одному объекту, как правило, дву­мя разными способами: одно имя называет звезду, появляющуюся вечером, другое – звезду, появляющуюся утром. Но каковы те конвенциональные „смыслы" (пусть даже под „смыслами" мы по­нимаем „способы строгой фиксации референции"), которые могут быть приписаны, соответственно, именам Цицерон Туллий (или Голландия и Нидерланды)? Не являются ли эти два слова (в анг­лийском языке) просто двумя разными именами одного челове­ка? Есть ли какая-нибудь конвенциональная и широко распро­страненная в языковом коллективе „коннотация", присущая одно­му имени, которая бы отсутствовала в другом?11 Я таких конно­таций не знаю12.

---------------------------------------------------------

11 Я воспользовался здесь термином „коннотация", чтобы показать, что ас­социированные с именами свойства a priori приписаны именам и соединены с ни­ми по крайней мере как фиксаторы строгой референции, а следовательно, должны быть истинными относительно своего референта (если таковой существует). Есть и другой смысл термина „коннотация"; ср., например, коннотацию у выражения Священная Римская империя, когда необязательно предполагать или считать коннотацию истинной относительно референта. В каком-то близком смысле сто­ронники классического подхода и другие исследователи, освоившие классическое наследие, могут приписать разные коннотации именам Цицерон и Туллий. Так, слово The Netherlands 'Нидерланды' для внимательного уха может показаться низкой высоты. Такого рода „коннотации" вряд ли можно считать широко рас­пространенными в обществе, многие люди употребляют в речи имена, не осозна­вая таких коннотаций. Но даже тот носитель языка, который знает свойства кон­нотации данного имени, может не считать их истинными относительно данного объекта; ср. выражение Священная Римская империя. Такие коннотации не созда­ют значения и не устанавливают референцию имени.

12 Можно было бы попытаться определить различие по смыслу имен Цице­рон и Туллий, исходя из того, что предложение Цицерона зовут „Цицерон" три­виально и не слишком содержательно, а предложение Туллия зовут „Цицерон" может быть совсем не бессодержательно. Нил и в одном месте Чёрч (возможно, не эксплицитно) утверждали что-то в этом роде. (Относительно гипотезы Нила см. [1, с. 283].) Поэтому вроде бы можно утверждать, что свойство называться Цицероном составляет часть смысла имени Цицерон, но не является частью смыс­ла имени Туллий.

Я уже рассматривал некоторые проблемы, имеющие отношение ко всем этим вопросам, в [1, с. 283–286]. (См. также обсуждение возможных условий появ­ления логических кругов в другом месте той же работы.) Можно много сказать за и против такого рода аргумента, и не исключено, что я когда-нибудь это сде­лаю. А сейчас позвольте мне лишь очень кратко упомянуть о следующей анало­гичной ситуации (которую, видимо, легче будет осмыслить, если сослаться на наши рассуждения на ту же тему, содержащиеся в работе [1]).

Всякий человек, понимающий значение предиката ,,звать(ся)" и кавычек в ан­глийском языке (а также понимающий, что слово alienists 'психиатры' полнознач-ное и с точки зрения граматики абсолютно нормальное), знает, что предложение Alienists are called „alienists" 'Психиатры зовутся „психиатрами"' выражает в ан­глийском языке истину, даже если он.понятия не имеет, что означает слово alie­nists. Ему не нужно знать, что предложение Psychiatrists are called „alienists"

204


Все эти рассуждения могли бы, по-видимому, подтолкнуть нас к крайней точке зрения Фреге – Рассела, согласно которой смыс­лы имен собственных меняются, строго говоря, от одного носителя языка к другому и не существует одного, признаваемого всем обществом смысла, а есть только признаваемая всем обществом референция13. В этой теории смысл, который носитель языка при­писывает такому имени, как Цицерон, зависит от того, какие утверждения относительно Цицерона он принимает и какие из них считает дефинициями данного имени (в отличие от тех утверж­дений, которые он просто рассматривает как отражающие реаль­ность мнений „о Цицероне"). Аналогично и для имени Туллий. Пусть, например, некто определяет Цицерона как 'римского ора­тора, выступившего с речью, написанной по-древнегречески, про­тив Кассия', а Туллия – как 'римского оратора, осудившего Катилину'. Тогда этот человек спокойно может отвергнуть суждение Цицерон это Туллий, если он не знает, что существует един­ственный римский оратор, удовлетворяющий обеим дескрипциям (если верить и Шекспиру и истории). Точно так же он по незна­нию может утверждать, что Цицерон был лысым, отрицая, что Туллий был лысым и под. Не так ли в действительности случает­ся, когда выраженные кем-то мнения небезразличны к взаимоза­менимости имен Туллий и Цицерон? Не должен ли источник их невзаимозаменимости лежать в двух разных дескрипциях, связан­ных с этими именами, или способах установления их референции? Если говорящему повезет, и он припишет одинаковые идентифи­цирующие свойства и Цицерону и Туллию, то он, по всей вероят­ности, будет употреблять имена Цицерон и Туллий как взаимоза­менимые. На первый взгляд, все сказанное кажется мощной под­держкой точки зрения Фреге и Рассела, утверждавшим, что в общем случае имена принадлежат идиолектам, а их „смыслы"

---------------------------------------------------------

'Психиатры зовутся „психиатрами"' истинно. Ни одно из этих предложений не доказывает того, что слова alienists и psychiatrists несинонимичны и что называ­ние alienists 'alienists' является частью значения слова alienists, а называние их 'psychiatrists' – нет. Аналогично обстоит дело и с именами Цицерон и Туллий. Нет больше никаких других причин считать, что свойство „называться так-то и так-то" является частью значения собственного имени и не входит в значение любого другого слова языка.



13 Такая точка зрения, даже если она позволяет каждому говорящему свя­зывать с каждым именем пучок дескрипций, может считаться последовательно фреге – расселовской, при условии, что пучок этот меняется от одного носителя языка к другому и что изменения в пучке являются изменениями в идиолекте. Например, точка зрения Сёрля является фреге – расселовской, когда он пишет в заключительном разделе своей работы [9, с. 166–173]: «Предложение 'Туллий'– – 'Цицерон', я думаю, для большинства людей представляется аналитическим; одни и те же дескриптивные пресуппозиции связаны как с одним, так и с другим именем. Но, разумеется, если бы дескриптивные пресуппозиции были различны, это предложение можно было бы употребить для выражения синтетического суж­дения».

205


зависят от тех „идентифицирующих дескрипций", которые связаны с данными именами.

Отметим, что согласно точке зрения, которой мы сейчас при­держиваемся, нельзя сказать Некоторые не знают, что Цицерон это Туллий, так как не существует отдельной пропозиции, обозна­чаемой что-предложением, которую бы коллектив нормальных носителей языка передавал с помощью предложения Цицерон это Туллий. Некоторые люди, в частности, те, кто определяет и 'Цицерона' и 'Туллия' как 'автора „De Fato'", употребляют это предложение для выражения тривиального тождества. Другие упо­требляют его для выражения суждения о том, что человек, удов­летворяющий одной дескрипции (скажем, что он осудил Катили-ну), тот же самый, что и человек, удовлетворяющий другой де­скрипции (например, что его речь против Кассия была написана на древнегреческом языке). Нет такого факта, „что Цицерон – это Туллий", который был бы известен лишь некоторым, но не всем членам языкового коллектива.

Если бы мне пришлось сказать Многие не знают, что Цице­рон это Туллий, то я бы употребил выражение Цицерон это Туллий для обозначения подразумеваемой под этими словами пропозиции. Если, например, оно является тривиальным утверж­дением тождества, то я бы при этом ложно и не адекватно реаль­ному положению вещей утверждал, что в обществе существует широко распространенное незнание некоторой самотождествен­ности14. Я могу, конечно, сказать: Некоторые англичане исполь­зуют имена 'Цицерон' и 'Туллий' для обычной референции к лицу (прославленному римлянину), хотя все-таки не согласны с утверж­дением 'Цицерон это Туллий'.

Можно, как и раньше, соединить этот аспект теории Фреге – Рассела с уступкой-допущением, что собственные имена являются твердыми десигнаторами и что, следовательно, используемая для установления референции некоторого имени дескрипция не сино­нимична этому имени. Но здесь мы сталкиваемся с большими трудностями. Интуитивно явно неприятное ощущение оставляет использование нами в речи таких имен собственных, как 'Цицерон',, 'Венеция', 'Венера' (планета), с разными ,,смыслами", ведь тогда все мы, „строго говоря", разговариваем на разных языках. Имеет­ся много хорошо известных и весомых возражений на какую-либо дескриптивную теорию имен, а также на теорию собствен-



---------------------------------------------------------

14 Хотя я говорю здесь на языке пропозиций, вопрос этот совершенно не за­висит от различий в теоретических установках. Опираясь, например, на анализ Дэвидсона, я бы (примерно) утверждал, что многие люди не знают содержания следующего моего высказывания: Цицерон это Туллий. В итоге это привело бы нас к той же проблеме.

206


ных имен как пучков определенных дескрипций. И так ли уж явно очевидно, что невзаимозаменимость имен в контекстах мне­ния подразумевает некоторое различие между именами по смыс­лу? Существует, в конце концов, немалая литература по филосо­фии, в которой утверждается, что даже полностью синонимич­ные– если таковые вообще имеются – слова типа доктор и врач не взаимозаменимы salva veritate в контекстах мнения, по крайней мере в тех из них, где операторы мнения повторяются15.

Менее важная проблема, связанная с представлением доводов в пользу теории Фреге и Рассела, появится в следующем разделе статьи: если оба они правы, то в процессе анализа контекстов мнения выясняется, что тот аргумент, который кажется подтверж­дающим правоту их точки зрения, на самом деле сформулировать не так-то просто.

Однако наиболее очевидное возражение, показывающее, что остальным доводам нужно отвести подобающее им место и при­писать надлежащий вес, таково: в действительности рассматри­ваемая нами теория не объясняет всех тех явлений, которые она пытается объяснить. Как мне уже доводилось писать в другом месте16, люди, „определяющие Цицерона" с помощью таких фраз, как 'человек, осудивший Каталину', 'автор „De Fato"' и т. д., встречаются сравнительно редко: распространенность таких фраз в философской литературе – это продукт чрезмерного увлечения некоторыми философами классическим учением. Нормальные лю­ди, употребляющие в речи имя Цицерон, как очевидно обозна­чающее Цицерона, на вопрос Кто был Цицерон?, по всей вероят­ности, вряд ли придумают лучший ответ, чем следующий: Знаме­нитый римский оратор, и, видимо, то же самое они ответят (если смогут ответить вообще!) на вопрос о Туллии. (В действительно­сти же, большинство людей, скорее всего, никогда не слышали имени 'Туллий'.} Аналогично, многие из тех, кто слышал о Фейн-мане и о Гелл-Манне, идентифицируют каждого из них, как 'вы­дающийся современный физик-теоретик'. Эти люди не приписы-

---------------------------------------------------------

15 См. об этом статью Б. Мэйтса [10], перепечатанную в [11].

То, что имена с тождественным денотатом могут иметь разные „смыслы", и то, что носитель языка может принять простое предложение с одним из этих слов и отрицать аналогичное предложение с другим, хотя он неповинен ни в языковой, ни в понятийной неразберихе, ни в отклонении от логической непро­тиворечивости, – все эти факты составляют краеугольный камень, на котором держится „фрегевский" аргумент. В случае с двумя полными синонимами это не так.

Сам я считаю, что рассуждения Мэйтса представляют значительный интерес, но вопросы эти весьма путаные и тонкие и если аргумент его и работает, то приводит, по всей видимости, скорее к парадоксу или загадке, чем к какому-то определенному выводу.

16 См. [1,с. 291 (внизу)–293].

207


вают именам обычных „смыслов", тех, которые обеспечивали бы уникальную референцию имени (даже при том, что они употребля­ют имена с определенной референцией). Однако в той степени, в какой неопределенные дескрипции, приписанные имени или ас­социированные с ним, могут быть названы „смыслами", „смыслы", приданные Цицерону и Туллию или Фейнману и Гелл-Манну, одни и те же17. И все же такие носители языка могут, видимо, спросить: Цицерон и Туллий это один и тот же римский ора­тор или два разных? или Фейнман и Гелл-Манн это два раз­ных физика или один?, не зная ответа ни на один из этих вопро­сов и рассматривая только „смыслы". Кто-то из них мог бы даже высказать ложное предположение или составить ложное мнение, считая, например, что Цицерон был лысым, а Туллий не был. Следовательно, посылка аргумента, который мы рассматриваем в защиту классической концепции Фреге – Рассела, – всегда, когда два кодесигнативных имени не взаимозаменимы при выражении мнения говорящим, причина этого кроется в различии дескрип­ций, которые лежат в основе „дефиниции" имени и которые носи­тель языка связывает с данными именами, – ложна. Ситуация, ко­торую мы продемонстрировали на примере с именами Цицерон и Туллий, на самом деле абсолютно ординарная. Поэтому повсе­местную невзаимозаменимость кодесигнативных имен в контекстах мнения нельзя объяснить различием по „смыслу" между этими именами.

Поскольку крайняя точка зрения Фреге и Рассела фактически не объясняет очевидной невзаимозаменимости имен в контекстах мнения, то, по-видимому, нет больше других причин (имея в виду наши задачи) не придавать значения несметному числу prima fa­cie доводов против этой точки зрения. Имена известных городов, стран, людей и планет в нашем обиходном языке весьма употре­бительны и не являются просто терминами, омонимично исполь­зуемыми в отдельных идиолектах носителей языка18. Очевидная невзаимозаменимость кодесигнативных имен в контекстах мнения остается загадкой, но уже не кажется очевидным, что она ровно столько же говорит в пользу теории Фреге, сколько противоречит точке зрения Милля. Ни разные „коллективные", ни разные „част-



---------------------------------------------------------

17 Вспомним в этой связи также сноску 12.

18 Некоторые философы подчеркивают, что имена не являются словами языка или что имена непереводимы, с одного языка на другой. По-видимому, трудно от­рицать, что слова Deutschland, Allemagne и Germany – это немецкое, французское и английское имена одной страны – Германии и что французское предложение, содержащее слово London 'Лондон', переводится на английский язык предложе­нием со словом London 'Лондон'. Обучение этим фактам является составной ча­стью обучения немецкому, французскому и английскому языкам.

Может показаться, что отдельные имена, в особенности названия стран, дру­гих известных мест и некоторых известных людей мыслятся как принадлежащие

208

ные" смыслы, которыми владеет каждый отдельно взятый носи­тель языка, не могут объяснить всех тех явлений, которые они должны объяснить. По этой причине бесспорное существование та­кого рода явлений больше не составляет prima facie довода в пользу наличия у имен разных смыслов.



Прежде чем закончить данный раздел, сделаю последнее заме­чание. Мне уже не раз приходилось ссылаться на свои прежние взгляды, изложенные в [1], и говорить, что, трактуя имена собст­венные как твердые десигнаторы и как референциально прозрач­ные19 в модальных контекстах, я целиком присоединяюсь к Мил-лю, тогда как считая, что имена собственные непрозрачны в кон­текстах мнения, я, по всей вероятности, приближаюсь к Фреге. При более пристальном рассмотрении становится, однако, весьма проблематичным, в какой степени явления референциальной про­зрачности действительно говорят в пользу Фреге против Милля. Существуют важные теоретические основания, чтобы рассматри­вать принятый нами в [1] подход в духе Милля. В указанной рабо­те я утверждал, что в действительности референция имен какой-либо известной исторической личности обычно устанавливается с помощью цепочки коммуникации, в которой референция имени переходит от одного звена к другому. Так вот, законность такой цепочки гораздо больше согласуется с концепцией Милля, чем с альтернативными теориями. Дело в том, что при таком подходе предполагается, что обучающийся принимает имя по цепочке от знающих это имя людей и далее решает использовать его с той

---------------------------------------------------------

языку, составляющие его часть. Многие другие имена, однако, уже к языку не относятся, особенно если их референты малоизвестны (поэтому имена эти ограни­чены в своей применимости) или если одно и то же имя используется носителями всех языков. Насколько я могу судить, существует весьма незначительная семан­тическая разница (а может быть, ее нет и вовсе) между именами, которые осмыс­ливаются как принадлежащие языку, и именами, языку не принадлежащими. Математические символы, вроде знака <, тоже, как правило, не составляют фраг­мента естественного (английского или какого-нибудь другого) языка, хотя эти символы употребляются в сочетаниях с английскими словами в предложениях, образующих тексты математических трактатов, написанных на английском языке (французский математик может пользоваться той же символикой, ни слова не зная по-английски). С другой стороны, сочетание is less than 'меньше, чем' при­надлежит английскому языку. Имеет это различие хоть какое-нибудь семантиче­ское значение?



8 настоящей работе я чаще всего буду говорить об именах так, как если бы они составляли часть языка – английского, французского и т. д. Но для тех утверждений, которые я буду о них делать, почти не существенно, считаются они принадлежащими языку или являются его дополнением. И нет необходимости го­ворить, что имя типа Londres „переводимо" (если бы такая терминология пред­полагала, что имена имеют „смыслы", я бы все равно счел ее нежелательной), коль скоро мы признаем, что предложение, содержащее это имя, адекватно пере­ведено на английский язык с помощью слова 'London'.

9 Говоря, что имена референциально прозрачны в некотором контексте, я имею в виду, что они в нем взаимозаменимы.

209


же референцией, с какой используют его остальные члены обще­ства. Поскольку обучающийся предполагает, что он будет упо­треблять данное имя с тем же референтом, с каким употребляют его другие, мы рассматриваем его как употребляющего в своей речи предложение Цицерон лысый для передачи той же идеи, что и все общество в целом, и отвлекаемся от расхождений в свой­ствах, которые разные обучающиеся приписывают имени Цицерон. Тот факт, что имя может быть передано по цепочке от одних знающих его людей к другим, прекрасно согласуется с нарисо­ванной Миллем картиной референции. В соответствии с нею се­мантика содержащих данное имя предложений определяется толь­ко референцией имени, а не особыми, приписанными имени свой­ствами. Был поставлен вопрос, нельзя ли саму цепочку комму «икации, определяющую в нашей теории референт имени, назвать „смыслом". Наверное, можно, если хочется20, однако в итоге не следует забывать, что законность такой цепочки означает просто, что она сохраняет референцию имени, как считал Милль, и что ее нужно рассматривать в качестве необходимого инструмента для правильного обучения языку21. (Эту цепочку можно сопоставить с терминами типа сердцевидный, когда необходимо не только обу­чение языку, но и надлежащее расширение языка.) Точно таким же образом учение о твердых десигнаторах в модальных контекс­тах, как уже говорилось выше, диссонирует (хотя и не обязатель­но противоречит ей) с теорией, предполагающей обращение к анти-миллевским рассуждениям для объяснения поведения имен в кон­текстах пропозициональной установки.

Следовательно, общее направление моих прежних взглядов на­водит на мысль, что раз теория Милля вполне пригодна, ее нуж­но отстаивать.



Каталог: data -> 2011
2011 -> Семинар "Человеческий капитал как междисциплинарная область исследований"
2011 -> Тамара Михайловна Тузова Специфика философской рефлексии
2011 -> Программа дисциплины «Философия» для направления 080100. 62 «Экономика»
2011 -> Программа дисциплины «Социология управления»
2011 -> Программа дисциплины «Основы теории коммуникации»
2011 -> Тезисы международной научно-практической конференции "Реализация гендерной политики: от международного до муниципального уровня"
2011 -> Программа дисциплины «Введение в социологию и история социологии»
2011 -> Николо Макиавелли Государь
2011 -> Экономическая социология
2011 -> Экономическая социология


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница