Ю. Г. Волков социология издание 4-е



страница21/88
Дата01.02.2018
Размер2.87 Mb.
ТипКнига
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   88
Пьер Бурдье (1930—2002), современный французский со­циолог, разработал один из наиболее интересных подходов в современной французской социологии.

Бурдье называет свое учение «философией действия», по­тому что понятие действия является в ней центральным. Он подчеркивает отличие своей собственной теории общества от холистских и структуралистских представлений, так как последние в конечном счете сводят роль акторов к взаимо­действию структур. Он признает за структурным анализом способность адекватно понимать объективные обстоятель­ства, не впадая в заблуждение, обобщать отдельные случаи или объяснять их с субъективной точки зрения. Структура­лизм принуждает к релятивистскому мышлению в отличие от субстанциализированного мышления. Структурный ана­лиз осуществляется «независимо от объекта», он исследует «систему объективных отношений», которая определяется экономикой и морфологией групп. Он определяет ее как структуру (первого порядка), то есть, как систему ковариантов, посредством которой одна система связей трансформи­руется в другую.

«Структура» в понимании структурализма — это система связей между определяющими элементами некой совокупно­сти. Идеалом является формализованная модель по анало­гии с символами и операторами математических моделей. Целью структурного анализа является установление струк­турных гомологии, то есть, сравнение групп с эквивалентным положением в обществе путем выявления трансисторических и транскультурных признаков этих групп.

Бурдье, однако, минует эти пределы и считает этот пред­варительный объективизм необходимостью, чтобы на его ос­новании определить практические условия. Центральной про­блемой у Бурдье является соотношение между познанием и действием, которое в исследовании становится соотношени­ем между субъектом и объектом. Он считает, что все попыт­ки прямого понимания означают абсолютное положение «Я» наблюдателя и что объективирование посредством структур­ного анализа приближает чуждое, хотя внешне его отдаляет. Целью познания у него становится понимание посредством объективирования. Прежде всего — дологическая логика практических действий, например, ритуалов, не может быть понята путем «вживания» наблюдателя, обремененного ра­циональной логикой, а станет более «осязаемой» посредством дистанцирования и объективирования, хотя объективизм и лишает действительность динамики. Однако она является опытом, а не моментальным снимком.

Рядом с феноменологическим и объективистским спосо­бами теоретического познания социального мира он ставит праксеологическое познание, в то же время диалектически преодолевая его. Его целью является не обнаружение объек­тивных структур как таковых, а «структурированных струк­тур, которые способны выступать как структурирующие структуры».

Понятие практики, выдвигаемое Бурдье, имеет опреде­ленное сходство с понятием «жизни» в прагматизме, в мень­шей степени в экзистенциализме или в экзистенциальной феноменологии. Оно берет свое начало в отказе от пред­положения, что всякое мышление возможно лишь как язы­ковое или подобного же рода логическое мышление; оно постоянно подчеркивает дологическую логику практики.

Практика для Бурдье определяется диалектикой объек­тивных структур и глубоко усвоенных структур («укоренен­ность» в культуру), причем «диалектика» показывает, что глу­боко усвоенные структуры нельзя полностью объяснить исходя из объективных структур, но также и наоборот, объективные структуры нельзя выводить из намерений, действующих в них. Глубоко усвоенные структуры Бурдье понимал как систему диспозиций. Подобным же образом он может определять и праксеологическое познание как диалектическое соотноше­ние между объективными структурами, с одной стороны, и системой диспозиций, которые их актуализируют и воспро­изводят, с другой стороны.

Систему органических или ментальных диспозиций и неосознаваемых схем мышления, восприятия и действия он именует «габитус» (habitus). Тем самым Бурдье преодолева­ет и объединяет объективизм и субъективизм; габитус устанавливает связь между структурой и практикой посредст­вом «диалектики между интериоритетом и экстериоритетом».

«Габитус есть одновременно система схем производства практик и система схем восприятия и оценивания практик. В обоих случаях эти операции выражают социальную пози­цию, в которой он был сформирован. Вследствие этого габи­тус производит практики и представления, поддающиеся клас­сификации и объективно дифференцированные, но они воспринимаются непосредственно, как таковые только теми агентами, которые владеют кодом, схемами классификации, необходимыми для понимания их социального смысла».1

Практика, так же как теория самой практики, есть продукт диалектических отно-

шений между ситуацией и габитусом, понимаемым как система длительных диспозиций.

Действие у Бурдье не определяется напрямую экономи­ческими условиями: на него накладывает свой отпечаток форма габитуса. Социальный класс определяет нечто боль­шее, чем его экономическое положение и место, он отлича­ется также символически вследствие форм габитуса, демонстрируемых индивидами, а всякая общественная прак­тика определяется и тем и другим. Индивиды сохраняют в себе теперешнее и прежнее положение в социальной структу­ре в виде форм габитуса, которые включают как социальную личность со всеми ее диспозициями, так и указания на обще­ственную позицию.

Хотя действия акторов, согласно Бурдье, мотивируются интересами, само понятие интереса — сложное и неоднознач­ное. Его можно понимать широко — как указание на то, что всякая конечная цель действия может рассматриваться как интерес, если актор ее преследует в ущерб чьим-то другим интересам.

Более узкое понимание интереса отсылает к понятиям пре­стижа, богатства или власти. Бурдье предпочитает именно такую трактовку. Даже когда он расширяет границы поня­тия интереса, распространяя его на целенаправленность со­циальной игры, специфика которой определяется природой самой игры и потому в целом несводима к «экономи-






1 Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть/ На­чала. — М., 1994. С. 193-194.

ческому интересу», — под интересом Бурдье понимает стремление к материальной выгоде.

И все же, рассматривая эту «выгоду», он пользуется эко­номической терминологией для обозначения вещей не эконо­мического порядка в строгом смысле слова. Несмотря на те­оретическое признание многообразия интересов, связанного с многообразием социальных игр, фактически у Бурдье по­нятие «интерес» обозначает стремление к господству: соци­альная жизнь предстает как постоянная борьба за господство над другими. Он настаивает на бессознательном характере влечения к господству, хотя при этом приводит множество примеров «стратегий» движения к господству, которые вы­глядят как целенаправленные и сознательные действия (на­пример, стремление вложить средства в «образовательный капитал», чтобы в итоге получить экономическую прибыль).

Специфику анализа стремления к господству у Бурдье со­ставляет описание типов и форм его реализации. Для этого он вводит два понятия: капитал экономический и капитал культурный.

Первое из этих понятий не вызывает затруднений: это классика. Богатый всемогущ. Но что означает придание куль­туре статуса капитала? Ответ Бурдье прост: культура, как и экономический капитал, приносит выгоду, которая не исчер­пывается экономическим обогащением, даже если оно тоже имеет место (например, понятие «рентабельности диплома»). Культура — это «символический капитал». Иными словами, имеет место инструментализация культуры, которая превра­щается в средство достижения господства благодаря суще­ствованию в обществе противоположности между культурой легитимной и нелегитимной. Бурдье больше интересует ле­гитимная культура: он пытается раскрыть «механизмы» со­циального господства на основе исследования легитимной культуры и ее связи с экономическим капиталом.

Первая линия аргументации Бурдье состоит в указании на то, что экономический капитал оказывает влияние на содер­жание культуры. Для того, чтобы построить Версаль, нужно было обладать средствами. Чтобы играть в теннис, тоже нуж­ны средства. Бурдье неисчерпаем в примерах такого рода, которые все сводятся к тому, что культурная деятельность требует средств и доступна индивидам в той мере, в какой они обладают для этого средствами.

Согласно Бурдье экономический капитал, неравномерно распределяясь, допускает существование «привилегирован­ных» видов занятий, и потому такие занятия служат выра­жением господства (успеха в борьбе). Здесь Бурдье ссылается на М. Пруста: у последнего имеется две категории отношения к культуре. Первое искреннее, и второе наигранное, посколь­ку направлено на получение выгоды и господства. У Бурдье ко второй категории относится весь мир, даже если он иног­да показывает, что явления культуры могут иметь собствен­ный интерес, но всегда сопровождаются чужеродными инте­ресами.

С одной стороны, равный экономический капитал не все­гда обусловливает равную культурную практику. Иначе го­воря, постоянная линия аргументации Бурдье сводится к тому, чтобы соотнести культурную практику с экономическими средствами, которые ее обусловливают. Но в то же время у него присутствует и другая, обратная первой, линия аргу­ментации, допускающая автономию культурной практики по отношению к экономическим средствам. Ведь определенные социальные категории, обладающие одинаковыми экономи­ческими средствами, имеют разную культуру.

Материальные средства часто используют как объяснение культурной дифференциации, но последняя выглядит как нечто совершенно гетерогенное для экономической диффе­ренциации. Для понимания этого феномена Бурдье обраща­ется к понятию культурного капитала. Люди различаются по культурной практике, так как обладают неодинаковым культурным капиталом, так же как господа и трудящиеся отличаются в культурной жизни, потому что обладают раз­ным экономическим капиталом.

Однако аналогия эта обманчива. В каком-то смысле зна­чение обусловленности экономическими средствами бесспор­но. Но отсюда нельзя делать вывод, что при равных эконо­мических возможностях наступит общее культурное равенство. С другой стороны, культурная практика выражает не только эти средства (Версальский дворец обладает стилисти­ческой автономией по отношению к вложенному в него эко­номическому капиталу).

Бурдье считает, что культурная практика обусловлена культурным капиталом. Но существует ли в действительнос­ти такая аналогия? Инструментализация культуры как «ка­питала» позволяет провести такую аналогию, поскольку при­носит выгоду. Может быть, и можно сказать, что существует культурный капитал, обусловливающий культурную прак­тику так же, как и экономический капитал, но такая кон­цепция возможна только в ограниченном смысле: малодо­ступность средств исключает какой-то возможный выбор, но при одинаковых средствах различный выбор остается воз­можным.

Ответ на этот вопрос может быть только амбивалентным. Конечно, для того чтобы читать «Критику чистого разума», нужно обладать культурным багажом, необходимым для ее понимания. Но трудно объяснить иначе, чем тавтологиче­ски, тот факт, что некоторые могут ее читать, потому что обладают этим багажом, а другие не могут, потому что не обладают. Бурдье пытается предугадать одни культурные практики, исходя из других (например, защиты диплома). Но он только высвечивает черты сходства между определен­ными типами культурной практики, и такое сходство всегда только частичное. Категории Бурдье не позволяют объяснить, почему при равном экономическом капитале одни семьи об­ладают «культурным капиталом», а другие не обладают.

Экономические условия скорее рассматриваются им как «привилегия», позволяющая богатым делать то, что остается недоступным для масс, которые чувствуют себя поэтому об­деленными. Бурдье говорит об удвоении благ через их симво­лическое бытие наряду с их экономическим существованием (аналогично «удвоению мира» через понятия). Наряду с эко­номическим капиталом выступает символический капитал, знаки различий и дистанцирующие действия индивидов, ко­торые стараются отграничиться друг от друга, а тем самым активизируют и воспроизводят экономические различия, кроме которых действуют и другие принципы различения. В современном обществе господствующий класс доминирует благодаря не только экономическому капиталу, но и символическому капиталу; по мнению Бурдье, наряду с предпринимателями, к господствующему классу принадле­жат и интеллектуалы.

Знаки различия (например, титулы, одежда, язык) посред­ством понятийного объединения «отмеченных» подобных об­разом создают в то же время различия между группами. Сим­волический капитал представляет собой для господствующих капитал доверия, кредит. Символический капитал так же, как экономический, дает власть: «Власть для осуществления признания власти».

Бурдье проводит различие между «прямым» экономиче­ским насилием и символическим насилием. Последнее — это насилие, приукрашенное, измененное до неузнаваемости, даже признанное, которое действует путем присвоения форм габи­туса, но в то же время требует постоянного участия господ­ствующих для поддержания символического господства. Впро­чем, это изменяется в ходе общественного развития. В той мере, в какой в современном обществе возникли объектив­ные механизмы, такие как саморегулирование рынка, ин­ституты и т. п., которые сами производят необходимые диспо­зиции, символическое господство становится все более неза­висимым от личностей и их поведения; звания обеспечивают дальнейшее существование власти; система образования обес­печивает практическое оправдание существующего порядка.

Индивидуальные формы габитуса в группе, отличающей­ся от других условиями своей жизни, свидетельствуют об отношении гомологии, то есть, хотя жизненный опыт инди­видов одного класса полностью не совпадает, в частности это касается доступа к благам, услугам и власти, но такой опыт в пределах одного класса гораздо более гомогенен, чем между классами, так что Бурдье с полным правом рассматривает каждую индивидуальную систему диспозиций как структур­ный вариант классового габитуса.

В своем анализе Бурдье вначале конституирует социаль­ное пространство как структуру объективных отношений, ко­торые определяют интеракции и представления индивидов и групп; однако впоследствии он отказался и от этого объекти­визма и рассматривал социальные позиции как стратегиче­ские в борьбе классов и групп; при этом речь идет о борьбе за представительство соответствующей социальной позиции. В этом процессе заметную роль играют не только объективные условия жизни, но и представления, которые сложились у социальных субъектов друг о друге. Однако эти представления опять-таки являются глубоко усвоенными социальными структурами, которые становятся классификационными схе­мами, символическими формами, которые, со своей сторо­ны, способствуют образованию групп и классов либо дистан­ции и разделению в обществе — и тем самым определяют историю и сами тоже являются продуктом истории.

«Будучи продуктом истории, габитус является источни­ком индивидуального и коллективного опыта, то есть, исто­рии, по выработанным историей схемам; он обеспечивает ак­тивное использование прежнего опыта, который накопился в каждом организме в виде схем восприятия, мышления и дей­ствия, и намного надежнее, чем все формальные правила и нормы, старается обеспечить согласование и постоянство опы­та с течением времени».1 Габитус — это прошлое, которое продолжается в настоящем и будущем. Формы габитуса изменяются лишь в той мере, в какой изменяются условия существования класса или группы. Тогда в любой момент может быть структурирован новый опыт, правда, в пределах четких границ отбора, которые определяются первоначаль­ными диспозициями.

Социология Бурдье является прямым итогом его этноло­гических штудий; в определенной мере классы соответству­ют родам в древних обществах в смысле выделения тради­ций, заключенных в габитусе. Бурдье в меньшей степени выделяет «современные» черты современных обществ и в боль­шей степени — традиционные различия. На его теорию на­ложили свой отпечаток системологические проблемы иссле­дования кабильских деревень, столкновение ангажированно­сти, дистанцирования и этноцентризма. В противоположность этому Ален Турен делает основной акцент на аспекты движе­ния и изменения современных обществ.

Ален Турен (р. 1925), французский социолог, через ана­лиз социальных движений и социальных конфликтов искал общий теоретический подход к социологии современных об­ществ. Наиболее полно методологические и теоретические взгляды Турена отражены в его книге «Социология действия» (1965). Здесь он излагает свой подход, дополняющий функционалистские и структурные концепции, — акционализм. При этом имеют значение не только методико-теоретические аспекты его концепции, но и степень ангажированности, ко­торая в ней выражена.

Акционализм Турена вырос из его исследований труда в духе Маркса — труда как принципа изменения человека и природы. Труд всегда содержит в себе стремление к произ­водству и контролю. Труд понимается как историческое дей­ствие, тем самым расширяется его значение, так что он ста­новится идентичен действию в отношении перспективы из­менения, движения. Анализ труда аналогичным образом может быть перенесен на действие. Акционалистский анализ не ограничивается только трудом и отношениями между че­ловеком и природой, но и распространяется на социальное действие. При этом нельзя упускать из виду тот факт, что действие всегда соотносится со смыслом, который придается некой ситуации. Историческое сознание, социальность как осознанное отношение к другому и экзистенциальное, или антропологическое, сознание






1 Bourdieu P. Sozialer Sinn. Frankfurt, 1987. S. 101.

Турен считает основными тема­ми акционалистского анализа. «Сознание» является при этом не предметом идеалистической интерпретации, а указывает на то, что в центре стоят не факты, а «поведение в бытии». Социология — это не наука о реальности, а исследование социального действия. Реальность следует разложить на мно­жество полей, комбинация которых все же не исчерпывает реальности, поскольку ее следует проанализировать и с точ­ки зрения событий.

Социология Турена ориентирована на практику, она ста­новится активным фактором формирования общественных движений и изменений. Лишь благодаря участию социолога выявляется предмет социологии. В этом отношении социоло­гия Турена сильно напоминает критическую теорию и ее един­ство теории и практики, бытия и долженствования; однако в его мышлении отсутствуют столь явственные у Хоркхаймера и Адорно элементы пессимизма и самоограничения в актив­ном вмешательстве в изменение общественной практики. Турен подходит к соотношению теории и практики целостно и «акционалистски». Социолог должен участвовать в движе­нии, но в то же время сохранять дистанцию по отношению к его организациям.

Предметом социологии Турен считает социальные отно­шения, которые, однако, нельзя увидеть в «чистом» виде, поскольку они всегда уже интерпретированы и находятся в движении. Целью социологии является понимание этого движения, а не каких-то структур, имеющих внесоциальное про­исхождение. Собственно предметом исследования социологии являются не институты, а власть, влияние, соответствие и конфликт. Однако обращение к силам общественного движе­ния обусловливает также — как и в критической теории — ориентацию на историчность общества и определяющих его классовых отношений. Турен пишет в «Производстве обще­ства»: «Основная проблема социологии — понять, как обще­ство основывается на совокупности ориентации, будучи управляемым и организуемым властью, как оно является еди­ным и двойственным, историческим и зависящим от отноше­ний классов».1

Общество — это не только воспроизводство и приспособ­ление, но и творение, самопроизводство. Это свойство об­щества — самонаблюдение и самоопределение своей прак­тики — Турен именует «историчностью». Социолог, как и все интеллектуалы, является деятельным началом этой исто­ричности. Но он также в той или иной форме участвует и в классовых столкновениях, даже если и теоретически не до­пускает этой возможности.

В своем анализе современных обществ, который содер­жится прежде всего в работе «Постиндустриальное обще­ство» и отмечен сильным влиянием студенческого

движения 1968 года, он констатирует: «На наших глазах возникают общества нового типа». Он называет такие общества «по­стиндустриальными» или «технократическими», но чаще все­го — «программируемыми». Их признаком является то, что, хотя рост экономики — это доминирующий фактор, он опре­деляется теперь в первую очередь не экономическими усло­виями, а социальными силами, особенно способностью к пла­нированию, организации и контролю. Основная их проблема заключается не в эксплуатации как экономическом условии, а в отчуждении, которое Турен рассматривает в рамках общественных отношений: «Наше общество — это общество отчуждения, но не потому, что оно толкает людей в нищету или использует принуждение полицейского характера, а по­тому, что оно соблазняет, манипулирует, интегрирует».2

В программируемом обществе общественная интеграция заключается не только в участии в процессе труда, но и в вовлечении в тотальную систему коммуникации; культурная манипуляция затрагивает потребности и характер поведения во всех сферах жизни, политический контроль силен, как никогда до этого. Отчужденный человек в этом обществе со­участвует и остается зависимым, поскольку соучаствует лишь в той мере, в






1 Touraine A. Production de la societe. Paris, 1973. P. 11.

2 Touraine A. Die postindustrielle Gesellschaft. Frankfurt, 1972. S. 7.
какой это допускает правящий класс. Это «за­висимое участие» определяет отчуждение, но оно служит так­же уменьшению социальных конфликтов и характеризует отношения между развитыми и отсталыми странами.

Классовое общество XIX в. характеризовалось тем, что классы различались с экономической точки зрения, но и были различными сферами общества в социальном и культурном отношении; социальная напряженность вследствие отсутствия политического контроля над процессом индустриализации была институционализирована лишь в малой степени; образ общества как в буржуазном, так и в пролетарском сознании был ориентирован на будущее.

Этот образ общества перестал существовать вследствие исчезновения различных в культурном отношении основ об­щественных классов, они превратились в бесформенную массу, из которой затем развились чисто экономические классы и заинтересованные группы. Такая ситуация соот­ветствовала институционализации индустриального конф­ликта. Нарастание значения организации, иерархии и бю­рократии привело к разделению проблем организации и эко­номической власти, принимающей решения, и, как след­ствие, также к разделению организационных и классовых конфликтов. Концентрация власти происходит из-за того, что ориентация на будущее связана не с накоплением как интересом какого-то класса, а с программированием как интересом всего общества. Господствующими группами в программируемом обществе становятся технократы, бюрок­раты и инженеры.

Новый социальный конфликт зреет не вне системы произ­водства, а скорее в ее центре, поскольку информация, воспи­тание и потребление более тесно, чем прежде, связаны со сферой производства. Как и Хабермас, Турен противопостав­ляет господствующим интересам в программируемом обще­стве частную жизнь как сферу, где человек наиболее полно может себя выразить; протест не должен ориентироваться на интересы потребления, поскольку они тоже имеют экономи­ческий характер. Культура, с одной стороны, должна распространяться и быть доступной всем, но, с другой стороны, она должна стать критической.

Для классового общества с его разделением экономики и общества был также типичен раскол социального мышления, которое распалось на политэкономию и философию истории. В современном обществе, в котором экономическая деятель­ность в большей степени является результатом политики, чем хозяйственных механизмов, общественный анализ ста­новится непосредственно социологическим; в программиру­емом обществе появляется социология решения и аналогично этому — социология протеста.

Турен считает, что в настоящее время само понятие соци­ологии сомнительно, поскольку исчезает понятие общества. Классической социологии, включая Парсонса, соответствует понятие общества, которое является «лишь абстрактным пе­реводом реальности национального государства, когда госу­дарство представляет нацию, в то время как общество — это сочетание институтов и действий, которые почти все возни­кают на уровне нации как синхронного экономического, по­литического, культурного и языкового целого».1 Это целое сегодня находится в состоянии распада, с одной стороны, потому, что значительная часть нашей жизни имеет теперь не национальный, а транснациональный характер; с другой сто­роны, потому, что целое все меньше основывается на закон­ном порядке и все больше напоминает своего рода менедж­мент, причем люди перестают чувствовать себя гражданами.

Это отражается в социологии: целостность «общественно­го единения», о которой говорил еще Парсонс, разрушена пониманием социальной жизни как символического языка с определенными правилами преобразования, свойственным и структурализму, и системной теории Лумана, и этнометодологии. Повышенное внимание социальной




1 Touraine A. Krise und Wandel des sozialen Denkens/ Soziale Welt, Sonderband 4. Die Moderne-Kontinuitaten und Zasuren. Gottingen, 1986. S. 19.

теории к идее субъекта и интерсубъективности также, по мнению Турена, подрывает классическую социологию.

И структурализм, и теория действия обходятся без поня­тия общества. Поэтому Турен призывает к замене понятия общества как предмета социологии понятием социальных акторов и их отношений. Турен прекрасно понимает, какое значение имеет процесс коммуникации в современной социо­логии. В этом он видит отражение того факта, что производ­ство перемещается из сферы материальных благ в сферу сим­волических благ. При этом понятие информации вступает в противоречие с понятием коммуникации.

Информация предполагает манипуляцию средствами ин­формации, распространение сведений о принятии решений; коммуникация, напротив, — это обмен сообщениями между акторами, их взаимное согласие в понимании опыта жизнен­ного мира. Такой приоритет коммуникации по отношению к информации как концентрированной целесообразности Ту­рен считает общим для всех новых социальных движений. По мнению Турена, социальные движения заменяют также классы, становясь социальными акторами современности. Турен констатирует спад революционного мышления либо его деградацию до терроризма и возврат к утилитаризму, который он считает «точкой отсчета в системе координат социологи­ческого мышления». Социальное мышление разрушается. На первый план выходит вопрос: «Когда уже не существует трансцендентных принципов легитимации социального поряд­ка, может ли быть социальная жизнь чем-то иным, чем спле­тением интересов, монетарных отношений обмена, стратегий власти, способов обогащения и развлечения?»1

Сам Турен уже видит проблески обновления социальной жизни и вместе с ней социологического мышления, которое преодолевает длительный и разносторонний кризис мышле­ния, сопровождающий кризис разложения индустриального общества; это мышление основывается на отказе от претен­зий на господство и от рационалистской концепции модер­низации, которая до сих пор сопутствовала социологии. «Уже нет времени на то, чтобы погружаться в кризис и интерпре­тировать наблюдаемые изменения в категориях кризиса: от нас требуется понимание социальной реальности и воздействие на нее, которое производит коренные изменения и свободно от влияния старых систем интерпретации».2

Юрген Хабермас (р. 1929), современный немецкий соци­олог, интересен прежде всего тем, что в его учении интегри­руются воедино философская и социологическая перспекти­вы, которые столь часто остаются изолированными или даже противопоставляются. Оно служит своего рода синтезом кон­цепции рациональности социального действия и концепции интеракции.

Систематическое развитие идеи Хабермаса находят в ра­боте «Теория коммуникативного действия», где на основе по­нятия социального действия разрабатывается оригинальная концепция общества.

Хабермас указывает, что понятие социального действия охватывает четыре аспекта.


  1. Понятие «телеологического действия» еще со времен Аристотеля образует сердцевину философской теории дей­ствия. Актор достигает цели, надлежащим образом приме­няя подходящие средства.

  2. Телеологическое понятие действия может быть расши­рено до «модели стратегического действия». Оно соотносится не с отдельно взятым актором, но с членами

какой-либо со­циальной группы, ориентирующими свои действия в зависи­мости от общих ценностей. Нормы выражают наличествую­щее в группе взаимопонимание. Центральное понятие «сле­дования нормам» означает исполнение какого-то общего по­веденческого ожидания. Такая нормативная модель действия лежит в основе теории ролей.



1 Touraine A. Krise und Wandel des sozialen Denkens. S. 18.

2 Ibid., S. 39.

  1. Понятие «драматическое действие» не связано ни с от­дельным актором, ни с членом какой-то социальной группы. Оно связано с участниками интеракции, которые все явля­ются зрителями друг для друга. Актор формирует у зрителей определенный образ самого себя, целенаправленно раскры­вая свой субъективный мир. Основное понятие «саморепре­зентация» отражает целенаправленность выражения своих переживаний, а не спонтанное самовыражение.

  2. Понятие коммуникативного действия связано с интерак­цией по меньшей мере двух владеющих речью, способных к действию субъектов, вступающих (с помощью вербальных или невербальных средств) в межличностное отношение. Ак­торы стремятся достичь понимания относительно ситуации действия с тем, чтобы согласно координировать планы дей­ствия и сами действия. Такое понимание связано в первую очередь с достижением согласия по поводу ситуаций. В этой модели действия особое значение приобретает язык.

Хабермас разделяет все действия на коммуникативные, или ориентированные на взаимопонимание, и формальные, ориентированные на результат. Помимо этих двух фундаментальных различий, связанных с ориентацией, действия различаются между собой используемым в них типом знания и формами аргументации. Эти моменты составляют три глав­ных аспекта рациональности действия.

Теория коммуникативного действия должна быть соци­альной теорией, которая стремится утвердиться как крити­ческая. Связь коммуникативного действия и социальной кри­тики затрагивает понятие рациональности. В то время как «труд» является сферой инструментального действия, в ко­торой рациональность зависит от того, достигнута цель или нет (инструментальная рациональность), в «интеракции» речь идет о соглашении, о переводе действия из монологического в диалогическое, а тем самым — о «коммуникативной рацио­нальности». В сфере «господства» «критическая рациональ­ность» измеряется степенью перехода от стратегического дей­ствия к коммуникативному действию. Таким образом, гос­подство определяется по отношению к коммуникации как не­равные коммуникативные условия, требующие стратегии «про­тив» кого-то, а не консенсуса «с» кем-то.

Взяв за основу типологию социального действия Вебера, Хабермас разработал собственную типологию. Она содержит два больших типа (действия, ориентированные на успех, и действия, ориентированные на понимание).

Целью этой типологии является дополнение когнитивно-инструментальной рациональности действия коммуникатив­ной рациональностью говорения и тем самым выведение по­следней из ее подчиненности и обусловленности инструмен­тальной рациональностью. Хабермас подчеркивает специфи­ческую рациональность коммуникации, которая отлична от целевой рациональности и обладает собственной логикой. Наряду с монологическими формами инструментального и стратегического действия коммуникативное действие высту­пает как диалогическое отношение к современникам через посредство языка.

Объясняя специфику коммуникации, Хабермас вводит за­имствованное из феноменологии понятие «жизненного мира» как основы понимания. Кроме того? он вводит по аналогии с понятием «языковой компетенции» Н. Хомского понятие «коммуникативной компетенции». Это не монологическое, а диалогическое понятие, то есть, подразумевается не только знание языка, но и знание социальных условий и их интер­претации. По своей сущности коммуникативная компетенция ориентирована на понимание и потому является интер­субъективной и диалогической; она нацелена на становление смысла и значения языковых выражений через комму­никацию.

Центральным понятием теории коммуникативного дей­ствия является «дискурс». Дискурс — это аргументация и понимание людей, имеющих общий жизненный мир, связан­ные с коммуникативной рациональностью, освобожденной от инструментально-рациональных связей.

Правда, Хабермас признает, что процессы общественного воспроизводства нельзя достаточно полно объяснить с помо­щью коммуникативной рациональности, но можно объяснить «символическое воспроизводство жизненного мира социальных групп, увиденного из внутренней перспективы».

Поэтому общество понимается на двух уровнях, из двух различных перспектив: с одной стороны, как «жизненный мир», то есть, символическое самовоспроизводство или само­интерпретация; а с другой стороны — как «система» дей­ствий, каковой общество кажется постороннему наблюдате­лю. Общества должны рассматриваться одновременно и как системы, и как жизненный мир.

Система и жизненный мир — это два различных способа понимания мира, разделенного на три части: объективный мир фактов, социальный мир норм и субъективный мир внут­ренних переживаний.

«Жизненный мир» — это совокупный процесс интерпре­таций, относящийся ко всем трем мирам; интерпретация про­исходит в какой-то конкретной «ситуации». Ситуация — это «отрывок» из жизненного мира, который выделяет из него определенные темы и цели действий.

Явно подчиненное значение имеют у Хабермаса телеологи­ческие элементы коммуникативного действия в отличие от символических элементов интерпретации ситуации. Основным намерением является выработка и развитие общего определе­ния ситуации; ему подчинены индивидуальные цели и моти­вы.

На основе концепции коммуникативного действия Хабер­мас выделил в историческом развитии общества следующие этапы: неолитические общества, развитые культуры и мо­дерновые общества.

Основной проблемой и спецификой современности, соглас­но Хабермасу, является разъединение системы и жизненного мира. Оно выражается в процессе овеществления современных жизненных миров и все большей их провинциализации. Жизненный мир становится достоянием частной жизни и выпадает из социальной системы, включающей в себя деньги и власть.

Общественная эволюция в наше время характеризуется из­менением зависимостей между жизненным миром и система­ми. Если первоначально системы определялись жизненным миром, то они развили растущую самостоятельность; систе­мы утратили свою первоначальную зависимость от связей жиз­ненного мира и выработали собственную динамику. Подобное овеществление общества представляет собой перемещение центра тяжести на такие не зависящие от языка и ком­муникации среды, как деньги и власть, что означает не что иное, как поглощение жизненных миров системами. Хабермас считает, что современное развитие характеризуется сле­дующими процессами:

Рационализация жизненного мира

путем переориентации на среды денег и власти.




Выделение экономики и государства как

систем, для которых жизненный мир становится средой.
Высокие темпы развития экономики

в капиталистическом обществе — с одной

стороны. Автономизация управления

в бюрократически-социалистических

обществах — с другой стороны.
Возникновение системных равновесий

и кризисов управления в системах.


Их следствием являются патологии

жизненного мира: овеществление

коммуникативных отношений в капи­-

талистических обществах, имитация

коммуникативных отношений в социа­-

листических обществах.


На стыке между системой и жизненным миром возникают новые конфликты (проблематика окружающей среды, сверх­сложность, перегруженность коммуникативных структур и т. п.). Поэтому нельзя понять проблемы современного обще­ства с помощью анализа только системных процессов: необ­ходима их критика на основе противоположной системному рассмотрению концепции, и это может быть анализ коммуни­кативного действия с позиций жизненного мира.

Критическая теория не должна заниматься идеологиями, поскольку характерной чертой современности Хабермас счи­тает фрагментацию обыденного сознания и колонизацию его системами. Следствием распада общего понимания жизнен­ных миров является конец идеологий; место «ложного созна­ния» занимает фрагментарное сознание. Точно так же уста­ревшим является понятие классового сознания, и потому критическая теория общества должна обратиться к критике культурного обнищания и исследованию условий для воссо­единения рационализированной культуры с повседневной ком­муникацией, основанной на, витальной передаче от поколе­ния к поколению.

* * *

Историческое развитие социологии, тем не менее, не ис­черпывается этими великими именами. Оно продолжается и будет продолжаться в наступающем новом тысячелетии. У него множество только сейчас открывающихся на наших гла­зах перспектив. Как говорил в своем выступлении на четырнад­цатом Всемирном социологическом конгрессе 26 июля 1998 г. в Монреале Иммануил Валлерстайн, «Мы существуем в до конца не изученном космосе, единственная и величайшая зас­луга которого как раз и заключается в постоянстве его нео­пределенности, потому что именно неопределенность мобили­зует творческие способности — космические творческие спо­собности, а вместе с тем и творческие способности людей. Мы живем в несовершенном мире, в мире, который всегда будет оставаться несовершенным и потому в нем всегда бу­дет несправедливость. Однако мы далеко не беспомощны перед лицом этой реальности. Мы способны сделать мир не таким несправедливым, более гармоничным, мы способны достичь большего понимания мира, в котором живем. Для этого нам необходимо только построить этот мир, а для того, чтобы построить его, нам необходимо прийти к разумному общению друг с другом и поделиться друг с другом получен­ными каждым из нас специальными знаниями. Мы сможем трудиться в виноградниках и пожинать плоды своих трудов, надо только попытаться».1



Каталог: ld
ld -> Общая характеристика исследования
ld -> Петинова М. А. П 29 Философия техники
ld -> Лингвистический поворот и его роль в трансформации европейского самосознания ХХ века
ld -> Образование в человеческом измерении
ld -> Социокультурные традиции в контексте становления и развития самосознания этноса
ld -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
ld -> Культурная социализация молодежи в условиях транзитивного общества
ld -> Великую землю


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   88


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница