Язык и специфика человеческого бытия



Скачать 23.25 Kb.
Дата12.05.2018
Размер23.25 Kb.
ТипЗадача

М.Аркадьев

Язык и специфика человеческого бытия

Нацистский, как впрочем, с несколько другим оттенком, и сталинистский опыт — это те ЭКСЦЕССЫ, которые свидетельствуют о глубинной природе, о самой сущности насилия в человеке как таковом. Человек как вид — катастрофичен и опасен для самого себя и для своей среды обитания. Но, только до конца понимая свою фундаментальную катастрофичность и опасность, отдавая себе полный отчет в своей структуре, у человека есть шанс выжить и жить сносно. Но никогда не совершенно! Опасность всегда внутри самого человека. Ее нельзя подменять благими намерениями, или идеализациями

Человек на все способен — и на «Илиаду», и на "Винни-Пуха" и "Стойкого оловянного солдатика", и на собор Св. Петра, и Акрополь, и на "Страсти по Матфею", и на великую поэзию, и — ОДНОВРЕМЕННО! на Освенцим, на Гулаг, на Хиросиму, и на перманентный терроризм. Но, именно поэтому — "там, где опасность, там растет и спасенье". Эта цитата из Гельдерлина так точна, красива, особенно не русском языке, что не могу удержаться и вновь ее не привести. Она означает, что самоидеализация — самое опасное, что ждет человека. Он стоит на краю пропасти постоянно! Пропасть эту создал не он, и эта не та пропасть, которую можно засыпать (хотя Холокост — это как раз попытка эту пропасть засыпать трупами).

Задача в том, чтобы удерживаться на краю пропасти и уметь там жить. Для этого необходимо постоянно ее видеть. Эту функцию видения выполняют не все люди, это невозможно даже требовать! Эту функцию видения (обязательно несовершенного! претензии на совершенство опасны) выполняют, прежде всего, критические философы (в том смысле, в каком я пытаюсь определить это понятие). А также функцию "коллективного видения" (несовершенного! но совершенства и нельзя требовать) выполняют процедуры цивилизованного суда, парламента, выборов, строго регламентированные процедуры власти.

Мировая цивилизация поставила нас перед выбором — или демократические процедуры, со всеми их недостатками и опасностями — или постоянная структурная, подчеркиваю — СТРУКТУРНАЯ, опасность тотального государственного террора. Он страшней и безнадежней чем любой, самый оголтелый личный или групповой террор. Так как с последними могут бороться, с трудом, с риском, с потерями, но могут — свободные (структурно, процедурно, процессуально) люди и государства, а тотальный централизованный террор государственной машины — абсолютное зло в этом самом относительном из всех миров. Более того — трагический и неизбежный выбор, на который оказалось, к сожалению, обречена (совершенно объективно) цивилизация, это выбор между великой культурой и сносной жизнью для большинства.

Выживание буржуа, со всей его слепотой, равнодушием, потребительством, и прочим (не только отрицательным) перестало быть тривиальностью после катастроф ХХ века.

И этот выбор осуществляется просто потому, что выживание человечества, человеческих детей, оказывается важнее, чем великая культура. Это трагично, я это переживаю как абсурдный и болезненный процесс, но я его принимаю и поддерживаю, так как у нас за плечами стоят Холокост и Колыма.

1. Человек и как индивид и как вид обременен сознанием, ХОЧЕТ ОН, этого ИЛИ НЕТ. В основном не хочет...хотя часто думает иначе.

2. Человек обременен сознанием потому, что владеет языком и речью. Язык устроен так, что "заставляет" человека совершать акты рефлексии и объективации (основные акты сознания), причем помимо желания человека. Структуры языка, ответственные за рефлективность и сознание - так называемые в лингвистике "шифтеры", то есть личные местоимения я—ты (одни из самых парадоксальных элементов языка) и указатели типа "этот" "вот" "здесь" "сейчас" и пр.

3. . Человек обременен языком и сознанием еще и потому, что язык существует в виде "внутренней речи" - то есть глубоко в мозгу, в психике, и работа, "бурление", "магма" языка в основном, ( когда человек не говорит непосредственно и не тематически мыслит) незаметна для него самого. Поэтому молчание любого типа и продолжительности не избавляет от глубинного слоя "внутренней речи". Хотя может создаться иллюзия, что это не так.

4. Человек, благодаря своему языку и сознанию (которое является только именем, метафорой рефлексивности самой структуры языка и речи) принципиально ОПОСРЕДОВАН.

5. Человек неосознанно (чаще), или осознанно (реже), страдает от этой опосредованности.

6. Человек ищет различные способы преодоления или гармонизации этой опосредованности. Поиск этот и есть Культура, во всех ее проявлениях, от практики дзена до атомной бомбы.

7.c Человек неизбежно на этом пути упирается в проблему сознания. Сознание МЕШАЕТ.

8. Здесь и возникает логическая функция смерти - уничтожение сознания (а "изменение" сознания в этой перспективе эквивалентно его уничтожению, если быть честным, ведь то, что получается при "изменении" мыслится уже не как сознание в собственном смысле слова) приводит к неизбежности смерти и суицида (как логических категорий) Почему?

9. Потому что, пока человек ЖИВ, СОЗНАНИЕ НЕУНИЧТОЖИМО, так как является функцией языка и речи.

А то и другое дано человеку в виде "внутренней речи" (по Выготскому это предельно "компактифицированный" "спрессованный" язык и речь, незаметный при обычном способе самонаблюдения).

10. Таким образом, в СЕРЬЕЗНОЙ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЙ попытке избавиться от сознания (ОТ НЕГО САМОГО, А НЕ ОТ МИФА О НЕМ) человек упирается в необходимость избавиться от языка и речи, а затем и к логике смерти и суицида. Не заболев тяжелой органической афазией человек, пока он жив, не в состоянии избавится от "внутренней речи", даже в практиках типа дзена и им подобных. Он может только себя УБЕДИТЬ, что это сделал.

Но когда он чувствует, что это не произошло, он приходит к идее суицида (честная идея), или к немотивированному убийству других людей.

Идея суицида не обязательно выражается прямо и непосредственно. Идея достижения "нирваны" - всего лишь метафора самоубийства. Так сказать - "отложенное" самоубийство. Но такая структура "отложенного суицида" - одно из самых распространенных явлений в человеческой культуре. Более того, вполне возможно, что вообще КУЛЬТУРА ЕСТЬ ОТЛОЖЕННОЕ САМОУБИЙСТВО.

Существует, кроме многого другого, так называемая «концепция (гипотеза) языковой относительности» Сепира-Уорфа. Она является следствием полевых лингвистических исследований разных языков, но прежде всего языков и культуры американских индейцев. Эти исследования показали, во-первых, что по развитости и сложности структуры эти языки ни в чем не уступают европейским, а иногда и превосходят их. Особенно новоевропейские. Кроме всего прочего, оказалось, что некоторые ключевые понятия, которые кажутся нам универсальными человеческими понятиями (включая почти понятийные системы от Аристотеля до Канта), например, бытие, пространство (топос), время и т.п. в большой степени зависят ОТ ЯЗЫКОВОЙ СТРУКТУРЫ.

Например, глагольная система хопи устроена так, что в их культуре просто невозможно говорить о времени как о некоей длительности, безразличной к наполняющим его событиям. То же самое – пространство. Уорф писал (цитирую по Словарю современной культуры В. Руднева, Уорфа нет под рукой, хотя Сепир стоит на полке): «Мыслительный мир хопи не знает воображаемого пространства. Человек, говорящий на языке хопи стал бы предполагать, что он сам или его мысль путешествует вместе с розовым кустом, или с ростком маиса, о котором он думает. Мысль эта должна оставить какой-то след на растении в поле». «Можно выделить некий объект действительности, обозначив его – «это падающий источник». Язык апачей строит это выражение на глаголе «быть белым», с помощью префикса, который приносит значение действия, направленного вниз: белизна движется вниз .. утверждение представляет собой следующее соединение: “подобно воде, или источнику, белизна движется вниз”. Как это непохоже на наш образ мышления!»

В исследованиях крупнейшего французского лингвиста Э. Бенвениста этой теме посвящено много всего. В частности он показывает, что в некоторых мировых языках невозможна субстантивация глаголов существования, и, следовательно, просто НЕВОЗМОЖНО образование такой универсалии как «бытие» в том смысле, к котором мы привыкли. То есть то, с чего началась философия в античной Греции, и то, что до сих пор является предметом чуть ли не главного философского интереса, на самом деле зависит от языковой структуры. Бенвенист в специальной статье показал, что категории, выведенные Аристотелем, не являются, оказывается, универсальными категориями мышления, а прямо зависят от структуры древнегреческого языка. Ну и т.д. и т.п.

Другими словами, сам МИР, в котором мы живем, его объекты, процессы, и структура связаны с первичными операциями, совершаемыми языком. Когда мы его учим в раннем возрасте, не осознавая ни сам язык, ни процесс обучения, он структурирует для нас само пространство нашего существования, типы объективаций, и, что очень важно, ТИПЫ ОЩУЩЕНИЙ, типы восприятий. Различаем мы разнообразие ощущений, или восприятий, тоже благодаря языку. Другими словами язык оформляет саму систему нашего жизненного мира, систему различий, в которой мы живем. И только ПОТОМ, встает вопрос о передаче всего этого в акте коммуникации. Именно поэтому сначала мы, благодаря называнию, отличаем стук, как феномен от всего остального, и только потом начинаем думать как нам его передать – как «тук-тук», или как ни будь иначе.

ТАКИМ ОБРАЗОМ - ФУНКЦИЯ СТРУКТУРИРОВАНИЯ И ФУНКЦИЯ РАЗЛИЧЕНИЯ – ПЕРВИЧНЫЕ ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. Грубо говоря, ты ОТЛИЧАЕШЬ запах лимона от запаха навоза только потому, что тебя в детстве научили языку, в котором ПОИМЕНОВАНО ЭТО РАЗЛИЧИЕ. И так далее. Нельзя сказать, что весь опыт умещается в языке. Дело гораздо серьезнее – САМ ОПЫТ КАК ТАКОВОЙ И ЕГО СТРУКТУРА СУЩЕСТВУЕТ ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ ЯЗЫКУ.

И еще одно следствие из языковых и психолингвистических штудий – мышление может существовать без языка. Мышление животных, например, с их особым, с нашей точки зрения аморфным (это понятие без всякого негативного оттенка!) восприятием. Но СОЗНАНИЕ, с его функцией различения, объективации (а, следовательно, и субъективации), рефлективностью, возможно ТОЛЬКО НА ОСНОВЕ ЯЗЫКА. И не просто языка, а некоего его особенного региона, имеющего фундаментальную рефлексивную структуру, парадоксальным образом НЕОСОЗНАВАЕМУЮ до того, как человек начинает интересоваться языком как таковым, как предметом исследования. Этот рефлексивный регион языка – система шифтеров, слов, которые указывают САМИ НА СЕБЯ, при этом являясь как бы «пустыми». Так устроено местоимение «Я» - оно указывает на само себя в момент его произнесения, и только в этот момент, так как в следующий момент ТО ЖЕ СЛОВО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ НАШИМ СОБЕСЕДНИКОМ УЖЕ ДЛЯ ОБОЗНАЧЕНИЯ СЕБЯ В МОМЕНТ ПРОИЗНЕСЕНИЯ. То есть слово, имя «Я» не имеет фиксированного объектного значения, это значение мгновенно меняется в зависимости от того, кем и когда оно произносится. Это невозможно с именами существительными, именами других вещей мира.

Таким образом, сначала человек не осознавая, использует рефлексивность, и только затем рефлектирует, СОЗНАЕТ СОЗНАТЕЛЬНО. То есть парадокс задан с самого начала – человек, БЛАГОДАРЯ УЖЕ БЫТОВОМУ ЯЗЫКУ, сознает не осознавая это. Местоимение «Я» сначала действует таким, почти «автоматическим» образом. Только ЗАТЕМ оно может подвергаться другим процедурам, в частности дополнительной, вторичной субстантивации, когда оно, скажем, превращается в философскую категорию в новоевропейской картезианской традиции. Другими словами только шифтерность языка создает условия возможности как философской, так и любой другой рефлексии. Причем, в отличии от тех элементов языка, которые ОТНОСИТЕЛЬНЫ, в зависимости от структуры того, или иного языка (см выше), личные местоимения являются подлинными языковыми универсалиями – вообще НЕ существует языков без морфологически выделенных личных местоимений, хотя есть языки, в которых, например, не обнаруживается морфологического (только синтаксическое) различие между глаголом и именем существительным, и т.д.

Есть ли принципиальные различия между языками, это довольно старый вопрос договоренности о том, что считать принципиальным. В данном случае важно именно то, что называют языковыми универсалиями, то есть тот слой языка, который общ всем языкам мира. А почти все языки мира сейчас находятся под наблюдением лингвистического сообщества.

Так вот именно различительные, бинарные и автореферентные (рефлексивные) структуры, то есть структуры фонологические, имена собственные, дейктические (пространственно-временные указатели «вот», «там», «здесь», «сейчас» и пр.) и шифтерные (местоименные) структуры принадлежат к важнейшим языковым универсалиям. Глагол и имя могут морфологически не различаться в некоторых языках, отношения времени могут быть выражаемы не глаголом, а именем существительным с «временным» аффиксом и т.д. и т.п. Но фонологические бинарные отношения, собственные имена и личные местоимения есть в каждом языке, независимо от его структуры.

Это не только эмпирический факт, а факт самих условий мыслимости человеческого языка как такового. Язык пчел, или любой другой гипотетический язык животных будет отличаться от человеческого тем, что, как, скажем, у пчел, на нем можно передать сообщение о местоположении цветка, НО НЕЛЬЗЯ ПЕРЕДАТЬ СООБЩЕНИЕ О САМОМ ЭТОМ СООБЩЕНИИ. Именно эта метаязыковая способность, фундаментальная рефлексивность языка уникальна и специфична для человека.



Другими словами, «Нет ничего в сознании, чего бы раньше не было в языке». Подчеркиваю — в сознании. С мышлением дело обстоит, наверное, сложнее. Мышление есть и у животных. Но животные не уничтожают методично и немотивированно свою среду и себе подобных. Другими словами, животные – только жертвы лингвистической катастрофы, а человек ее носитель, и жертва, и палач одновременно.
Каталог:


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница