Вопрос Пифагор и пифагореизм. Образ жизни и мировоззрение


Вопрос 17. Мировоззрение Ф.М. Достоевского. «Подпольный человек»



страница16/19
Дата10.03.2018
Размер1.81 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
Вопрос 17. Мировоззрение Ф.М. Достоевского. «Подпольный человек».

Достоевский Федор Михайлович (30.10.(11.11.)1821, Москва, - 28.1.(9.2.)1881, Петербург), русский писатель, мыслитель, публицист. Начав в 40-х гг. литературный путь в русле натуральной школы как преемник Гоголя и поклонник Белинского, Д. в то же время впитал в себя философскую масштабность романтизма и нашел жизненное приложение обоим импульсам – социальному критицизму и максималистскому порыву – в деятельности радикально настроенного кружка петрашевцев, приверженцев утопического социализма Фурье. После ареста в 1849, познав «опыт конца» во время инсценировки смертной казни, столкнувшись на каторге с иррациональной стихией преступного мира и ближе познакомившись с народно-религиозным сознанием, Д. на исходе 50-х гг. испытал, по его собственным словам, «перерождение убеждений»: по-прежнему остро воспринимая разлад в социальном и духовном бытии человека, не отказываясь от мечты о более гармоничном и счастливом жизнеустройстве, он видит теперь отправной пункт не во внешнем преобразовании социальной среды, а прежде всего во внутреннем преображении личности. В 60-х гг., вернувшись в столицу и окунувшись в атмосферу пореформенной идеологической полемики, Д. вместе с братом Михаилом в журнале «Время», а затем «Эпоха» развертывает программу почвенничества, которое первоначально мыслилось как самостоятельная позиция, сочетающая некоторые тенденции «Современника» и, с другой стороны, консервативной публицистики. Это была попытка примирить народ и интеллигенцию, религиозную традицию и новоевропейскую образованность, славянофильские и западнические начала, «петербургский» и допетровский периоды русской истории во имя нравственного оздоровления и консолидации русского общества на путях реформ. Тогда же Д.-художник ставит вопрос об антропологических корнях социального зла, о самоценности личностной свободы и, с другой стороны, о необходимости этического фундамента, без которого эта свобода вырождается в разрушительный и асоциальный произвол. В «Записках из подполья» (1864) Д. развивает эту аргументацию в полемике с детерминизмом революционных демократов, становясь с этого момента прямым идейным антагонистом Чернышевского, а в первом своем философско-идеологическом романе «Преступление и наказание» (1866), как бы предугадывая имморализм ницшеанского «сверхчеловека», показывает внутреннюю неустранимость этического начала, столь же неотъемлемого от человеческой личности, как и свобода воли. Здесь уже вырисовывается основной круг духовных и умственных интересов Д.: «тайна человека», загадка красоты, смысл истории и связующей их религиозно-нравственный идеал.

В последующих больших романах конца 60-х – 1-й половины 70-х гг. («Идиот», «Бесы», «Подросток») деморализующая социальная атмосфера, которую Д. определил для себя как вторжение «золотого мешка» в жизненный уклад и – на другом полюсе – как нигилистический подрыв основ человеческого общежития, понуждает его выяснять путем «жестокого» эксперимента над героями те трагические пределы, за которыми утрачивается человечность и зло уже оказывается необратимым. Он выводит деструктивное начало в человеке, имеющее последствием убийство и самоистребление, так же как социальную страсть к анархии и насилию, из феномена «метафизического сиротства» личности посреди современной европейской разобщенной цивилизации, лишенной корней «в мирах иных». В поисках спасительного средства Д. обращается к идеалу «положительно прекрасного человека», пытающегося личным примером перестроить отношения между людьми по принципу самоотдачи и прощения (князь Мышкин в «Идиоте»), и возлагает все большие надежды на русский народ в целом как на мессианского носителя высшей духовной истины, которая утрачена Западом, и на патриархально-монархические устои (т. н. русская идея). На этих позициях позднего славянофильства, развиваемых во 2-й половине 70-х гг., преимущественно в публицистическом «Дневнике писателя», и в значительной мере отличных от почвенничества 60-х гг., Д., опасаясь, что радикалы-западники пожертвуют национальным лицом России, акцентирует самобытность русского пути. В то же время Д. выдвигает мессианскую утопию, в которой Россия с ее государственной мощью видится во главе мировой православной империи. При этом Д. вступает в противоречие со своей хилиастической утопией перерождения государства в свободную общность в лоне и по типу церкви (хотя современное состояние русских церковных институтов представлялось ему «параличом»).

Хилиазм («тысяча»), вера в «тысячелетнее царство» Бога и праведников на земле, т. е. в историческое воплощение мистически понятого идеала справедливости.

В итоговых размышлениях (роман «Братья Карамазовы, Пушкинская речь, 1879-80) Д. с полной ясностью противополагает не только богоборческому бунту, но и любому насильственному устроению человечества, хотя бы именем Бога, путь добровольного служения людям, вдохновляемого идеальным образом «земного рая (ср. «Сон смешного человека», 1877), а высшее национальное призвание России видит в христианском бескорыстном примирении народов. Этот свой общественный идеал Д. называет «русским социализмом», выдвигая его в противовес радикальным доктринам атеистического социализма, памфлетно изображенного в «Бесах» в виде разрушительного политического заговора.

В рамках собственно философской традиции Д. – мыслитель экзистенциального склада, в эпоху «неверия и сомнения» заново решающий «последние вопросы», развивающий своеобразную диалектику «идеи» и «живой жизни». В центре его картины мира находится человек, ощущающий непреложность своего «Я есмь» перед лицом всей Вселенной; именно с этой точки зрения Д. развивает критику рационалистических и позитивистских мысли. Вместе с тем Д. обосновывает личность через избираемую ею идею, принадлежащую надэмприческому миру, и т. о. создает идееносного героя, по ходу романического сюжета сполна выявляющего жизнь и потенцию идеи как бытийной силы. На трактовке «идеи» у Д. отразилась гегельянская атмосфера России 40-х гг., однако это понятие имеет у него и более глубокий, платонический корень. Онтологическая мощь идей проявляется также в ходе истории, в которой «торжествуют не миллионы людей и не материальные силы … не деньги, не меч, не могущество, а незаметная вначале мысль, часто какого-нибудь, по-видимому, ничтожнейшего из людей» («Дневник писателя», 1876). «Горним жительством» человека («Братья Карамазовы») определяется и художественный принцип писателя – «реализм в высшем смысле»: за ближайшими факторами уклада и среды постичь последнюю правду о движущих силах человеческой личности

Д. как мыслитель и художник наложил печать на идейное развитие конца 19 – 20 вв. В России он вместе с Вл. Соловьевым дал толчок религиозно-философскому движению начала 20 в. (Д.С. Мережковский, Л. Шестов, Вяч. Иванов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков и др.). На Западе идеи Д. послужили одним из источников экзистенциализма, односторонне истолковавшего его концепцию человеческой свободы в духе моральной безосновности.


Каталог: data -> documents
documents -> 1. Активирующия открытие,которое необходимо зарегистрировать
documents -> Глоссарий Акме (от греч. Асме вершина, цветущая пора) высшая точка, период расцвета личности, наивысших ее достижений, когда проявляется зрелость личности во всех сферах, максимальное развитие способностей и дарований
documents -> Бакшутова Е. В. Групповое сознание российской интеллигенции. Самара : пгсга, 2015. 502 с. Фрагмент: С. 12-41. Содержание фрагмента Глава Интеллигенция – большая атипичная группа
documents -> 1. Философия, ее специфика и место в культуре


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница