Вм: Я, Владимир Вячеславович Малявин, родился 13 сентября 1950 года в центре Москвы, в Шелапутинском переулке, на берегу Яузы, в очень живописном месте



страница1/4
Дата01.08.2018
Размер1.21 Mb.
ТипИнтервью
  1   2   3   4

ВЛАДИМИР ВЯЧЕСЛАВОВИЧ МАЛЯВИН

VLADIMIR V. MALIAVIN, PROFESSOR, TAMKANG UNIVERSITY
Проект: «Китаеведение – устная история» (Sinology – the Oral History)
Дата и место интервью: 7, 27 мая, 18 июня 2011, Тайбэй

Date & Place: May 7, 17; June 18, 2011, Taipei

Ведущий интервью: Мария Осташёва (МО), «Международное радио Тайваня»



Interviewer: Maria Ostasheva (MO), Radio Taiwan International

Герой интервью: Владимир Малявин (ВМ), университет Тамкан, Тайвань



Объем интервью: 205 288 знаков с пробелами, 5,1 а.л.

Volume: 85 pages
Краткая справка о ВМ:

Малявин Владимир Вячеславович (1950, Москва). Китаевед, доктор исторических наук (1988), профессор. Живет и работает на Тайване. Преподавал в ИСАА МГУ, работал в институте этнографии РАН. Основные исследования посвящены китайской философии (в основном даосской), истории древней и средневековой китайской культуры. Переводчик многих китайских трактатов (Чжуанцзы, Ле-цзы, Даодэцзин и др.). Автор более чем 30 книг и сотен статей, в том числе капитальных трудов «Конфуций» (1992), «Сумерки Дао. Культура Китая на пороге Нового времени», «Китайская цивилизация» (2000), а также серии коллективных монографий по этнической истории Китая.
Текст интервью:
МО: Здравствуйте, Владимир Вячеславович. Спасибо, что согласились принять участие в проекте «Китаеведение – устная история».
ВМ: Здравствуйте. Это вам спасибо, что пригласили меня, я очень рад!
МО: Первый вопрос нашего интервью – банальный, но необходимый. Расскажите немного о себе, где и когда Вы родились и выросли?
ВМ: Я, Владимир Вячеславович Малявин, родился 13 сентября 1950 г. в центре Москвы, в Шелапутинском переулке, на берегу Яузы, в очень живописном месте... Думаю, мне очень повезло. Ведь, хотя вопрос о детстве банальный, как вы выразились, на самом деле детство – совсем не банальное время нашей жизни. Я в последние годы, достигнув уже пенсионного возраста, как у нас выражаются в России, всё чаще думаю о детстве. Это важный для нас период в жизни, самый поучительный для взрослого человека. Так вот, моё детство прошло на Таганке, в самом что ни на есть московском месте, старинном... Там ведь было много татар, в нашем дворе над Яузой. Я играл с татарскими детьми и говорил по-татарски до шести лет – знал много слов, не то что бы говорил, но хорошо понимал татарский язык. Были у нас ещё еврейские дети, но меньше. Кроме того, я жил в трёх минутах ходьбы от Спасо-Андроньевского монастыря, куда ходил кататься на санках, где гулял в детстве. Тогда там был полнейший развал, всё было в развалинах, это было начало 1950х. Тем не менее, я с огромным удовольствием ходил по этому разрушенному, разваленному монастырю и смотрел на каменные надгробные плиты 14-15 вв., со старорусской вязью... может быть, тогда во мне и родился историк, Бог его знает. Мне было очень любопытно смотреть на эти буквы, которые я не мог прочитать, но догадывался, что это буквы, в которых скрыт очень большой смысл.
МО: А когда в Вас проснулся китаевед?
ВМ: Ну, это произошло намного позже. Не было в моём роду востоковедов, и друзей не было востоковедов тоже. Я исходил из обще-абстрактных соображений. Каких? Чтобы было интересно и трудно, и чтобы была свобода в работе. Я хотел быть учёным. Я выходец из простой интеллигентской семьи служащих. Мои родители по специальности были химики, но они были учёными по меркам 1950-60х. И, конечно, хотели, чтобы и я был учёным, тем более, что мне очень нравилось учиться, и я тоже очень хотел быть учёным. Куда было податься молодому человеку, желающему стать учёным, в середине 1960х? Тогда ведь практически не было никаких особенных мест, где можно было учиться, найти себе такую тихую гавань учёного. Философия – нет, она вся была занята марксистко-ленинскими делами, история – тоже. Я хоть и историк, но история России или Европы – тут дело строго, чуть что – сразу к ответу и, как раньше говорили, партбилет на стол. И вот я решил податься в востоковедение, тем более что это был элитный вуз, и конечно, хотелось сделать какую-то, худо-бедно, и карьеру. Хотя я не хотел быть ни дипломатом, разумеется, ни госслужащим, но, как всякий амбициозный молодой человек, я хотел чего-то добиться для себя в жизни, и мне казалось, что востоковедение – подходящее дело. Тем более что изучение языков, особенно восточных, дело и серьёзное, и интересное, и сложное. Короче говоря, решил пойти в Институт Восточных языков, ныне ИСАА (он сменил название в 1974, когда я уже окончил). Так что, я выпускник ИВЯ, а не ИСАА.
МО: Когда Вы впервые узнали о том, что есть такая страна – Китай?
ВМ: Ну, наверное, в первом классе школы – я не помню этого. Китай я принял как всё прочее, как древний Египет и другие древние цивилизации, всё очень хорошо, интересно. Я, собственно говоря, и документы подавал не на китайское отделение, если быть совсем точным. Следуя моде, я хотел изучать японский язык. Япония тогда гремела вовсю. А что такое Китай в 1966? Там как раз военные конфликты начались, началась Культурная революция. То есть, с китайским вы точно будете служить военным переводчиком где-нибудь на острове Даманском, который, к сожалению, уже не русский. Короче говоря, я подавал заявление на японский язык. Экзамены сдал очень хорошо, хорошо подготовился, связей у меня не было никаких. Но на японское отделение меня не взяли, потому что места были уже распределены. Мне так прямо и сказали – ты извини, парень, всё очень хорошо, но у нас нет мест. Иди-ка ты на китайское отделение. Меня хотели засунуть на филологию. Но я был историком в душе и сказал, что хочу пойти в историческую группу. Они немножко удивились, ректор с проректором, вроде это было хуже, чем филология в чистом виде. Но с удовольствием исполнили эту мою небольшую просьбу «покурить перед казнью» (смеётся). Вот, так я и оказался на китайском отделении.

Таким образом, в 1967 я стал свежеиспечённым студентом Института Восточных языков по кафедре История Китая, в Московском университете имени Ломоносова.


МО: Помните ли Вы свои первые занятия китайским языком?
ВМ: Вы знаете, я должен сейчас напрячься, чтобы вспомнить... Ничего такого из ряда вон выходящего я не помню. Но я помню лекции некоторых старых китаистов, которые выступали у нас, и они произвели на меня очень сильное впечатление. Понимаете, я уже имел опыт изучения иностранных языков, и я был готов мысленно ко всему. И удивить меня, даже тогда, было очень трудно. Я отлично знал, что в Китае пишут иероглифами, и т. д. Поэтому я к этому отнёсся по-деловому и был чужд наивно-эстетических оценок типа: «Глянь, какой иероглиф! это ж надо такое придумать!» (смеётся). Во мне этого не было, и правильно, мне кажется, потому что европейские студенты грешат такими вещами и идут ещё дальше, строят на этом какие-то теории китайской культуры и цивилизации, что мне кажется несколько странным. Впрочем, не только там: недавно я оппонировал на защите докторской диссертации, где докторантка, тайванька, сравнивает фамилии русских и фамилии китайцев. Допустим, у русского может быть фамилия – Лысый, Кривоглазов, Безруков, что-то в этом духе, то есть описывающая какие-то личные его телесные характеристики. Вот фамилия в китайском языке никогда не относится к личности, никогда не описывает индивидуальные черты человека. Мы знаем, почему человек Кривоглазов – по каким-то причинам, когда его предку давали фамилию – вышла такая фамилия. У китайцев эти фамилии даны как бы от века, «от Адама», они не меняются, и о них никто не думает, относятся ли они к каким-то особенностям человека или нет. Когда мы называем имя Мао Цзэ-дуна, мы не думаем, что фамилия Мао – это «мех» или «волос».
М.О.: Волосатов.
В.М.: Да, точно! Европейцам нравится так думать, но спросите любого китайца или тайваньца, в ответ будет только хмыканье, потому что им никогда даже в голову такое не приходит. Я долго выяснял, не столько с тайванькой, сколько с её русским руководителем – я не понимаю смысла таких сравнений, Мао Цзэ-дуна с Кривоглазовым или Волосатовым. Культурно – это явления совершенно разного порядка. Конечно, можно сколько угодно сравнивать, но для этого всё-таки должно быть какое-то основание. Так я и не получил ответа, и мы разошлись, видимо, не поняв друг друга. Это я к примеру говорю.
Вот такие впечатления. Я помню все эти разговоры об иероглифах, это всё очень хорошо. И действительно, можно такие загадки студентам загадывать, например, «солнышко»: квадратик с точечкой внутри. А если три солнышка, вот догадайтесь! Я сам иногда играю в эти игры с русскими людьми. Что будет, если три солнца? Это кристалл. Он ведь отражает солнце, в нём играет сразу много солнц. Это трудно догадаться. А женщина если изображена? Вот, догадайтесь! Иероглиф «женщина» изображает человека, сидящего в характерной церемонной позе женщины. Она сидит, поджав колени, как это было принято в древнем Китае, и руки у неё либо на груди, либо на правом боку – так до сих пор сидят японки, перенявшие эти старые китайские обычаи. Так должна женщина перед мужчиной сидеть (смеётся). Вот так – выбирается наиболее характерная черта женщины. Русскому бы и в голову такое не пришло, хотя бы потому, что у нас женщины сидят кое-как перед мужчинами. Вот такие вещи – забавно, конечно, но как-то это прошло мимо меня.
МО: Тяжело ли Вам давался китайский язык?
ВМ: Нет, не тяжело. Я любил учиться, мне нравится изучать языки. Я действительно честно его «отбарабанил» четыре года. Я был лучшим в знании китайского языка, я извиняюсь, конечно, за нескромность. У меня всё в китайском языке получалось хорошо, включая даже синхронный перевод. В 1972, по окончании университета, я отправился на годичную лингвистическую стажировку в Сингапур. Тогда там был такой Наньянский университет, он давно уже не существует. Это был университет для китайцев. И вместо Китая, куда ехать было нельзя, и уж тем более, упаси Бог, Тайваня – туда было совершенно немыслимо поехать – некоторые студенты ездили в Сингапур. Когда я туда приехал, местные тайваньские преподаватели были очень удивлены моим хорошим знанием китайского языка. Говорил я без акцента. Старался подражать тогда, у меня это хорошо получалось. Правда, и изучение китайского у нас было поставлено прекрасно. Думаю, школа изучения китайского ИВЯ была, безусловно, лучшая в Европе.

МО: Кто был Ваш первый преподаватель китайского?


ВМ: Любовь Николаевна Гусева – она была моим первым основным преподавателем. Но фонетику у нас вела Тамара Павловна Задоенко, совершенно блестящий специалист. И, конечно, Хуан Шу-ин, которая преподавала иероглифику. Учились мы по очень хорошему учебнику Задоенко-Хуан Шу-ин. Мне кажется, методически у нас всё идеально было. Я очень, очень признателен своим учителям китайского языка, которые действительно загрузили в нас прекрасный китайский язык. Ещё раз хочу сказать – лингвистическая школа в ИВЯ была лучшая, если не в мире, то уж точно в Европе. Надеюсь, она и сейчас такая, хотя качество студентов изменилось, но это отдельный разговор. Сейчас народ норовит поскорее да «покруче» чего-нибудь сделать. Сейчас есть возможность выезжать в Китай, поэтому сейчас изменилось отношение к изучению китайского языка, сама ситуация изменилась. Студентам нет необходимости, как нам, как мне, каждый день сидеть в лингафонном кабинете по 3-4 часа – я не преувеличиваю! – отрабатывая произношение. Просто другого способа не было, никаких китайцев на улице, разумеется, не было, и, кроме как на занятиях, говорить по-китайски было просто невозможно. Но я понял очень важную вещь. Я мало чего умею в этой жизни, но вот языки я знаю иностранные. Языки изучать я могу. И могу сказать, что всё зависит от внутреннего упорства и интереса.
МО: И, наверно, таланта?
ВМ: Конечно, нужен ещё и талант. Но талант проявляется в интересе к предмету, другого нет определения таланта. Если человек может 5, 6, 8 часов в день играть на фортепиано, и он не устаёт, ему не скучно – это и есть талант. Вот я мог – больше уже не могу, конечно, к сожалению моему большому. Последний мой язык, который я пытался одолеть – тибетский – так и остался в руинном состоянии, цокольный этаж, дай Бог, был заложен. Возраст не тот. А тогда мне это нравилось по одной простой причине: для меня это была отдушина, как и для любого простого советского человека 1960х. Умение читать по-английски, по-французски, по-немецки, не говоря уже о восточных языках, открывало для нас новый мир. У нас не было возможности выезжать за границу вообще. Я точно знал, что никогда и никуда не поеду вообще. Ездили дипломаты, которым я не буду, поскольку связей нет, либо работники очень важной ответственной организации на Лубянке, куда мне не хотелось. Стало быть, никаких других возможностей реально ведь не существовало, тем более в отношении Китая или Японии. Оставалось вымещать свою неудовлетворённость вот на этом деле. И я думаю, что достиг неплохих результатов. В Сингапуре я мог сесть в такси, разговаривать с таксистом, и только минут через 10, оборачиваясь, он с удивлением мог обнаружить, что сидит-то там «белый», оказывается! И в дальнейшем я никогда не имел трудностей в общении. Так что я очень благодарен этой синологической школе.
МО: Давайте вернёмся к Вашим студенческим годам. Расскажите, с кем Вы учились вместе, какие предметы и кто Вам преподавал?
ВМ: Ну, это очень большой вопрос! На него можно долго отвечать! Что касается китаеведения, то главным учителем для меня была Эмилия Павловна Стужина, которая занималась средневековой историей Китая, в частности – средневековым китайским городом. Вернее, не в частности, а в особенности. Она, к сожалению, рано ушла из жизни – в 1974. Я только-только закончил университет и вернулся из Сингапура, где был на стажировке, и где для меня открылся китайский мир, и вообще весь мир. Где я понял, что я – полноценный человек. Я говорил на всех языках, так как к тому времени изучил и французский язык, и японский. Французский я изучал самостоятельно, потому что мне очень хотелось. У меня была преподавательница, очень хорошая, старая интеллигентная женщина, ещё дореволюционной формации. Но я только взял у неё несколько уроков для постановки произношения – денег-то у меня не было. А потом я просто учил диалоги наизусть. Кстати, хочу посоветовать всем лучший, единственный и неизменно эффективный способ изучения иностранного языка – просто выучить наизусть какое-то количество (чем больше, тем лучше!) диалогов на этом языке, выбрав для себя определённый характер или роль. Вы выбираете себе некоторого персонажа. Вернее, конструируете себя в этом иностранном языке так, как актёр разучивает роль. Он ведь не просто её учит наизусть, как это делают школьники – бу-бу-бу. Он её раз-учивает. Он должен войти в образ Гамлета. И не просто бубнить слова Гамлета, а быть им. Так же нужно изучать и иностранный язык. И только в этом случае вы начнёте реально говорить на иностранном языке. Только в этом случае! У нас есть такая иллюзия, особенно она среди тайваньцев распространена – чего учить-то? Вот, я поеду за границу и там быстренько освою всё. Да, поедете. Вы можете «насобачиться» в способности говорить на иностранном языке и понимать. Вот это единственный плюс, который вы получите. Но знать язык вы не будете, если вы не потратите время на изучение языка лично, самостоятельно, в какой-нибудь «ночной тиши». Вы должны выработать своё «Я» на иностранном языке. Каждый из нас имеет, например, русское «я», выраженное в его родном языке. Мы уже забыли, как мы его освоили. Это наш характер, наша личность, наша жизнь, всё что угодно. Мы просто живём в ней. Это же мы должны сделать с иностранным языком. Но мы должны придумать свою роль, вообразить себя. Это сродни работе актёра. Он должен быть заинтересован, должен иметь и талант, и интерес к этому. Иначе вас ожидает судьба, грубо говоря, какого-нибудь «папуаса», который приезжает в страну, лопочет что-то через пять лет, но вызывает улыбку, а то и смех окружающих, потому что он говорит неправильно и, главное, нелепо. Он не умеет выражать свои мысли, потому что не умеет ни артикулировать свои чувства надлежащим образом на этом языке, ни выражать мысли. А сделать это можно только изучив грамматику, хорошие диалоги, научившись читать книги и много прочитав книг на этом языке. К сожалению, сейчас у нас много так называемых «китаистов», которые пожили в Китае 2-3 года и думают, что уже всё знают, всё могут переводить. Очень большая иллюзия и соблазн. Но, к сожалению, нынешняя ситуация этому способствует, потому что все изучают китайский язык из коммерческих каких-то интересов. Очень мало людей, желающих изучать язык именно с научной целью. Раньше этого не было, потому что ещё в 1970х и даже в 1980х ни о какой коммерции в Китае речи быть не могло. Была только великая китайская цивилизация. Многие её изучали, даже дипломаты, которые выполняли свои узкие функции. Вот что я хотел сказать насчет языка.
МО: А где Вы освоили японский?
ВМ: Если вы помните, мне отказали в праве изучать японский язык. Тем не менее, у нас было право выбора второго восточного языка. И я стал сам заниматься японским языком. Не помню, как это получилось, но я «допёк» начальство. И единственный раз (потом может, и были случаи, но при мне – впервые за 20 лет) нашей группе дали японский язык. По показателям наша группа была лучшей во всём МГУ– нам даже премии разные выдавали, посылали в Литву на экскурсию, поощряли (смеётся) за то, что у нас была такая замечательная группа... У нас были уникальные совершенно люди, это факт!.. И мы два года изучали японский. Правда, всего раз в неделю. В общем, на выходе только я один его знал. Я мог читать и говорить, и дальше продолжал его учить, действуя своим старым «сермяжным» способом. Просто учил наизусть многие-многие диалоги, я просто их зубрил. Бывали просто смешные случаи. Например, однажды летом на даче, занимаясь японским языком, я иду на колодец, он у забора был. Набираю воды, а сам повторяю японские слова и выражения. Представьте себе, молодой человек набирает воду в колодце и говорит, довольно громко: Нива-нива, ироироно кига уэте оримас –«в саду посажено много деревьев». Я оборачиваюсь, на меня смотрит какая-то женщина через забор, с совершенно ошалевшим видом. Потом она моей тогда ещё здравствующей бабушке говорит: «Как мне жалко того молодого человека». – «А что?» – «Да что-то он – того в голове». Такой вроде приличный молодой человек, а вот такая штука, как же это плохо! Вот, такие дела… К сожалению, немецкий я плохо знаю, потому что он оказался мне не очень нужен. Но у меня были хорошие друзья. Лучшие друзья в Сингапуре у меня были немцы, и мы долго с ними занимались немецким языком. Но, к сожалению, на немецком у меня не было хороших диалогов. Я помню эти диалоги ГДРовские, они все вертятся вокруг парторганизации какого-то там предприятия. Выучить их было очень сложно. А французский я выучил по польскому курсу французского языка. Был очень остроумный курс и очень сложный, в нём были разные персонажи, все довольно ядовитые и ироничные, я просто кусками из этих диалогов шпарил в Сингапуре при французах, включая стихи, которые туда включались, про кухню, каких-то там поваров. У них глаза на лоб лезли! И они просто не верили, что я никогда не был во Франции и даже вообще француза живого в глаза не видел, пока не приехал в Сингапур.
МО: Но давайте всё же вернёмся в ИВЯ...
ВМ: Да, преподаватели. Как я уже сказал, Эмилия Павловна Стужина, специалист по средневековой истории Китая. Я учился у неё все 5 лет, это мой учитель. К сожалению, я оказался плохим учеником, хотя на защите диплома она сама говорила, что только плохие ученики копируют своих учителей. Дело в том, что у меня темперамент такой – меня всегда тащило, влекло куда-то, за пределы чистой академической исторической науки. Тем не менее, она привила мне очень сильный вкус к изучению источников. Я очень хорошо наловчился читать многие разные китайские исторические сочинения, и многие вещи извлёк для себя в дальнейшем, потому что сразу же стал преподавать. Например, когда подошло время писать дипломную работу, она мне дала такое задание: прочтите книгу конфуцианского учёного Гу Янь-у, под названием Тянься цзюньго липиншу – «Книга о выгодах и убытках областей Поднебесной». Он написал такой огромный энциклопедический труд, в котором описал все районы Китая, в основном с экономической точки зрения, потому что он занимался социально-экономической историей – и всё, что он там знал, он вписывал. Уезд такой-то, там такие-то дела. Что я должен был сделать? Ведь в то время никаких ксероксов не было, единственный экземпляр был в Ленинской библиотеке... Короче, летом я пошёл и снял микрофильм этой книги. Это стоило порядочной суммы денег для моего студенческого бюджета. И довольно много времени я получал этот микрофильм. Дома у меня был детский проектор, и стал я его читать. Два года я его читал, совершенно, извините, «оборзел» от этой книги. У меня до сих пор лежат 5 огромных тетрадей, списанных с вэньяня Гу Янь-у. Если бы я это всё издал, я был бы уже пять раз академиком. Но дело вышло так, что материал оказался слишком разрозненным. Он никак не сшивался в какую-то тему. Из него пришлось взять только маленькую часть. Если бы то время, которое я убил на чтение этого труда, да потратить на чтение каких-нибудь социологов и философов, я был бы уже, наверно, совершенно неподражаем! Но я убил массу времени на это чтение, из которого ничего не вышло… Тогда мы были люди забитые, это сейчас студент распоясался и требует всего сразу. А тогда надо было выполнять указания учителя. По крайней мере, у нас было так принято, поэтому я даже пикнуть не смел. Всё это смирно переводил. Но в конце дал понять – ну, и дальше что? Вот я перевёл, и что же из этого извлечь? Посмотрите! А Эмилия Павловна тогда сказала мне: «Мол, извините, вот так получилось! Я хотела узнать, что там было написано, в этой книге». В общем, выполнил эту работу. Мы вдвоём узнали, что там было написано, но из этого не получилось великого диплома. Пришлось его подвёрствывать под мои курсовые работы, 4-го курса, в частности. Тем не менее, получился довольно большой диплом. Но заведующая кафедрой – Лариса Васильевна Симоновская – была весьма недовольна моей не шибко марксистской позицией в дипломе. Хотя чего там было «немарксистского»? Просто я написал его так, как нельзя было ещё писать. Шибко свободно написал. Она хотела мне «три» поставить за этот диплом. Там вышел дикий скандал, как я потом узнал, и только Стужина меня отстояла с Михаилом Филипповичем Юрьевым. Симоновская сказала – у диплома композиция какая-то странная. А она действительно была странная, так как он был слеплен из двух исследований. Но что делать-то, я-то не виноват был. Но он был большой, и Юрьев сказал по этому поводу: ну, что же, мы накажем его за то, что он два диплома написал? На этом Симоновская вроде бы сдалась, и мне поставили «пять», но с замечанием, чтобы больше никаких вольностей себе не позволять! Я не помню, в чём они состояли, эти вольности. Видимо, в стилистических каких-нибудь закидонах, я это любил делать всегда. Потому что ничего «немарксистского» там быть не могло. Но Ленина я ни разу не процитировал никогда, ни в каких диссертациях, это точно. Маркс был у меня, с его «деспотией» и прочими общинами восточными, азиатскими. Он действительно здесь важен. Так что фрондировать я тоже старался, как мог, понемногу. Но это естественная реакция, зачем я буду вписывать Ленина в предмет изучения древнего Китая, согласитесь.

Учила нас и Зинаида Григорьевна Лапина, ныне здравствующая, дай Бог ей здоровья! Низкий ей поклон, она ведь всё время преподавала в ИСАА, мы потом были коллегами по кафедре. Она преподавала нам средневековую историю. Александр Миронович Григорьев преподавал новую и новейшую историю Китая. Прекрасно преподавал, в живом, энергичном стиле. Правда, всё это было с уклоном в КПК и марксистские отношения, что мне было не очень интересно. Но сам стиль подачи и форма были очень и очень поучительны. Ну и, конечно, Михаил Васильевич Крюков, который был и остаётся для меня образцом научной строгости и аккуратности, в чём заподозрить меня, многогрешного, конечно, трудно. Тут я никогда не мог с ним сравниться, по части строгости научной и объективности. Вот, таким образцом преданности чистой науке для меня был немеркнущий Михаил Васильевич, который был у меня и руководителем кандидатской диссертации. А потом много лет мы с ним сотрудничали, были с ним соавторами в известной серии книг по этнической истории китайцев. И я потом даже ушёл из университета к нему в Институт этнографии. Это было в 1986. Тогда я хотел заделаться этнографом, но получилось не очень хорошо, в силу обстоятельств. Так что этнограф, или этнолог, или антрополог, как нынче выражаются, из меня не очень получился, хотя я довольно много там писал. Но это тоже отдельная фундаментальная наука, достаточно скучная. Там свободы для манёвров не очень-то много. Да, Крюков преподавал нам сначала древний Китай, потом многие вещи на старших курсах. Я, правда, у него напрямую не учился. Но мы много общались помимо аудиторий. И в смысле методики научного изучения, конечно, он был для меня образцом.


Очень много преподавателей замечательных было, всех не упомнить... Трудно представить себе, что Михаил Серафимович Мейер был тоже моим учителем. Он преподавал мне историю Востока. С 1992 он – директор ИСАА. А в 1967 он уже читал мне лекции по древней истории Востока, вместе с Деопиком Дега Витальевичем. Кажется, Дега Витальевич всё ещё работает в ИСАА, дай Бог ему здоровья! И вот, они уже учили меня, учили многому. Всё-таки уровень был довольно высокий у нас в востоковедении. У нас не было такого безобразия и мордобития опричнического, какое было в истории западной, где за этим всем бдительно следили, чтобы там – ни-ни! – не шибко особенно. Как и в истории России, сами понимаете. А китаисты имели свободу. Были две разновидности учёных, имевшие относительную свободу после примерно 1968. Американисты и китаисты. Американисты имели привилегию, не знаю, по каким там причинам, сейчас не могу вспомнить. А китаисты имели привилегию писать относительно свободно, что они думают о Китае, потому что совершенно было непонятно, что о нём надо писать. Потому что Китай вёл себя так, что никакой линии выработать генеральной супротив него было невозможно. Поэтому де-факто дозволялось высказывать разные мнения о событиях в китайской истории. Тогда как о событиях в русской истории двух мнений быть не могло по определению. А о Китае – могло. Были дискуссии, и даже школы разные существовали в 1970-80х, что немыслимо было, допустим, для тогдашней европейской медиевистики. Не знаю, сейчас есть школы или нет – для меня вообще всё в серых тонах видится, что происходит в России сейчас по научной части. Но тогда это было очень важно, потому что можно было выслушивать разные мнения и взвешивать, рассуждать с разных точек зрения.
Возник такой парадокс – в Китае – Компартия, братская партия КПСС. С другой стороны, она относится резко враждебно к КПСС и к Советскому Союзу. И как быть в этой ситуации? Ругать их или не ругать? И поэтому в Москве всегда колебались. С одной стороны, конечно, приходилось ругать. Ведь они выливали ушаты критических замечаний, мягко выражаясь, на эту КПСС. Они называли КПСС «ревизионистской», «продажной», «переродившейся» и т. д. С одной стороны, надо было отвечать на эту критику. С другой стороны, это же явно были не буржуазные какие-то авторы. Значит, надо было найти какую-то контроверзу внутри марксизма, так, чтобы доказать, что правы-то мы, а не они. Это открывало возможность толковать марксизм по-разному. И конечно, особенно после 1968 такие люди, как мой учитель Стужина Э. П., пытались приложить, скажем так, опыт чешских товарищей. Явочным порядком, конечно, потому что они все были осуждены. Но, например, «социализм с человеческим лицом», «молодой Маркс», который придавал большое значение идеологии, а не экономике и тому подобным вещам – как-то сам марксизм пересмотреть-то не мешало бы. Вот, в такой обстановке я и рос научно. Но это лишь одна сторона медали. В 1972, если не ошибаюсь, когда я как раз заканчивал МГУ, в Институте Востоковедения АН СССР начались знаменитые конференции «Общество и государство в Китае». Там проходили довольно свободные обсуждения того, что такое Китай, какие в нём происходят процессы, какой характер носит китайская цивилизация, где там феодализм, где там рабовладение, или, может, там азиатский способ производства имеется, и так далее. Наш преподаватель М. В. Крюков, ведь, отвергал рабовладение и феодализм в Китае. По сути – не совсем прямо, но не писал о них вообще. Выходило, что строй в Китае какой-то странный. Ну, никак он не вписывается в классические школьные схемы марксизма, которые должны были принимать к исполнению все советские историки. В общем, была относительная свобода. Вплоть до того, что можно было всё что угодно писать о Китае, какие-то вещи проходили очень нелицеприятные в отношении Китая. Как бы там ни было, такая среда была благоприятна. Но я все же не был удовлетворён ею. То есть, всё было очень хорошо, люди были прекрасные, особенно преподаватели языка и лингвистики. Я не упомянул многих, а они же были блестящие люди – Тань Ао-шуан, А.М. Карапетьянц, это же были – и есть! – учёные экстра-класса в своей области! А историки были – как бы вам сказать – ну просто они были так «заточены», как сейчас принято выражаться. Других быть не могло в университете при всём желании... Они были максимально открыты, они были все в высшей степени компетентны. Я даже, честно говоря, жалею, что нам слишком много преподавали язык. Например, мы без конца читали Жэньминьжибао, раньше других-то газет не было. Если бы нам дали возможность читать просто социологов и философов – тут мы были совершенно не подкованы. Какой-нибудь Вебер, Шпенглер, не говоря уже о Ницше, которого просто достать было нельзя. То есть, какого-то систематичного знания о европейской философии, культурологии и социологии в те времена, увы, в университете было получить невозможно, в силу многих обстоятельств. Я пытался это восполнить, честно вам скажу. Часто, чуть ли не каждый день ходил в библиотеку и читал сам. У меня горы остались тетрадей исписанных. Я всех пытался перечитать и понять, что я с них могу получить, этих классиков философии и социологии. Сколько мог – я прочитал. Многих, почти всех. Читал очень много. Это никак не отразилось в том, что я написал, напрямую. Я всегда думал – ну, почему я пишу, а моё знание Ницше (а я его знаю профессионально) не входит в это. Но потом я понял, что так и надо. Мало ли, что мы умеем делать. Может, я на фортепиано отлично играю – не должен же я его носить с собой и всем показывать, что умею это делать. Но это очень важно, потому что я смотрю на молодых людей, которые сейчас точно не читали Ницше с Шопенгауэром, но рассуждают о Китае или о философии. Вот такого безобразия в наше время быть не могло. Так же и незнание китайского языка – где-то со второй половины 1980х появилась волна людей – не помню, откуда они появлялись. По-китайски они не читали, но о Китае знали всё. Вот, в чём разница между профессионалом-китаистом и «философом, знающим Китай»? Трудно объяснить, ведь способный человек может так описать Китай, не зная его, что это будет очень хорошо воспринято и на ура пойдёт среди широкой публики. А я не могу это читать, меня тошнит, потому что там всё неправда, всё переврано внутренне. Я пытаюсь соотнести то, что он пишет, с оригинальными вещами, и не вижу той подосновы, от которой он идёт. Конечно, можно сочинить свой Китай. Это тоже почтенный жанр в каком-то роде. Зачем нам ехать в Китай, я могу написать об этом Китае – и так и делают. Даже книги есть, вот, некий Секацкий – «Два ларца, бирюзовый и нефритовый». Мистификация такая под китайские сочинения. И мои знакомые, интересующиеся Китаем, с восторгом читают – «как прекрасно написано! Но подозреваю, что мистификация». И они не могут отличить мистификацию, подделку от оригинала. Так же, как неэксперт не отличит подделку Рубенса от оригинала. А надо отличать? В наш век уже и не надо, поскольку журналисты уверяют нас, что они истину сами фабрикуют, и нечего там думать, что было на самом деле. Было так, как мы вам говорим, это и будем обсуждать. Это интересный момент, это новое уже, пришедшее вместе с оцифрованным миром. Такого тогда не было ещё, мы все стояли за правду горой. Я уже, правда, довольно коррумпирован этим новым состоянием культуры, но некоторые мои коллеги стоят твёрдо на своих принципах. Александр Андреевич Писарев, например, «законченный» историк. Вот он изучает историю как таковую... а истории – нет, оказывается. Как выясняется, история-то состоит вся из придумок, мифов, фантомов, которые мы сами сочиняем. Зачем её изучать, когда вам напишут сто журналистов, кто такой был Иван Грозный. И он был такой, каким они его описали. Подумайте над этой проблемой современной исторической науки! А ведь это интересный вопрос! Вот, копните жития русских святых. Там ведь вопрос серьёзный: Борис и Глеб были убиты или нет, а?! И вот какие-то [журналисты] выясняют, что не были они убиты. А раз не были убиты, то православие на чём стоит? Ни на чём? Это очень деликатный вопрос. Ладно! Возвращаемся к востоковедению.
МО: Итак, с кем же Вы вместе учились?
ВМ: Группа у нас, как я уже сказал, была замечательная. Лучшая, можно сказать, средь всех времён и народов в университете. У нас почти все были круглые отличники. Мне было наиболее интересно общение с Николаем Маминым, который блестяще знал пять-шесть языков, включая японский. Он был внутренне абсолютно свободный человек. И, конечно, ни на какую работу устроиться в нормальное учреждение не мог, потому что за ним был шлейф разных высказываний, которые он допускал на семинарах.

Андрей Островский, замдиректора Института Дальнего Востока РАН. Мы учились с ним пять лет. И, вот видите, он стал очень известным учёным-экономистом.



Тарасевич и Морозов. Их след сейчас потерялся, они работали за границей. Валерий Морозов работал в ООН. Из нашей группы взяли несколько человек в ООН. Не меня, конечно, это понятно. Но я особо и не рвался, по правде. Вот, так. В общем, жили мы очень хорошо.
МО: Сколько человек было в вашей группе?
ВМ: Сейчас не помню, 7-8 человек, не больше. А на курсе человек семьдесят. Из товарищей по курсу я поддерживаю отношения с Дмитрием Добродеевым (с перерывом большим, правда) – арабистом, который давно живёт в Европе, и писательствует, издает книги на русском языке. К сожалению, я не поддерживаю отношений с другими однокашниками, потому что живу на Тайване, очень занят. Хотя, вот, наш Василий Николаевич Добровольский (
Каталог: files
files -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
files -> №1. Введение в клиническую психологию
files -> Общая характеристика исследования
files -> Клиническая психология
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
files -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница