«Влияние исламской религии на характеристики политического режима в республиках Северного Кавказа»



Скачать 230.61 Kb.
страница26/33
Дата10.05.2018
Размер230.61 Kb.
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   33
3.3.5. Республика Дагестан.

В также полиэтничном Дагестане ситуация принципиально иная, чем в КБР и КЧР. Дробность этнической структуры республики не позволяет ни одной из этнических группировок составить minimal winning coalition, способную осуществлять моноцентричную авторитарную власть по модели Чечни, подавляя всех недовольных в дополнение к частичной мобилизации. Невозможно и подобное объединение национально-патриотического мотива с религиозным, где бы первый усиливал недостаточный эффект второго (ввиду того же фактора полиэтничности) . В этой связи Дагестанские власти вынуждены, во-первых, в большей мере искать поддержки населения, а во-вторых, искать в другом направлении. Так как суфийский ДУМД, традиционно поддерживаемый властями, представлял лишь интересы части (и не подавляющей) республиканской уммы, для снижения дестабилизирующего давления снизу власти в лице команды Магомедова пошли по пути расширения спектра религиозных течений, допущенных до сотрудничества с политической властью.

Важно заметить то, что эта мера была именно вынужденной, нежелательной для региональных элит – как утверждают не только представители научного сообщества (например, этнограф и социолог А. Ярлыпаков), но также и «инсайдеры» (того же мнения придерживается Джабраил Хачилаев – брат исчезнувшего при невыясненных обстоятельствах идеолога религиозной ветви сепаратизма Надиршаха Хачилаева). Со временем, по мнению Ярлыпакова, «немалая часть дагестанской элиты стала понимать, что их нельзя игнорировать»123. В этом смысле, как общее стремление задавить оппозиционную силу, так и последующая смена курса в отношении последней, может считаться своего рода внутриэлитным консенсусом. Последний направлен, при всех противоречиях между различными группировками, находящимися у власти, на сохранение статус-кво – ведь на определенном этапе игнорирование салафитов и мобилизуемого ими слоя населения стало представлять слишком большую угрозу дестабилизации в обществе и, как следствие, угрозу региональному режиму.

Однако, ввиду того, что мы делаем выводы лишь на основе публичных политических решений (в том числе, официальных заявлений) тех или иных лиц, единогласие это может оказаться лишь видимым. Кроме того, новый глава республики Р. Абдулатипов еще никак не проявил своего отношения к вопросу суфийско-салафитского диалога, так что этот вопрос на данный момент стоит оставить открытым.



Заключение.

В ходе нашей работы мы проанализировали влияние исламской религии на степень автономии республик Северного Кавказа, оценили значимость исламской религии как фактор демократии на исследуемых территориях, а также рассмотрели роль религии как фактора консолидации элит в регионе.

Наша гипотеза о том, что в целях снижения напряженности в обществе региональные власти вынуждены внедрять элементы «мягкой модели» борьбы с терроризмом, вступая при этом в конфликт с Центром, в целом подтвердилась. Действительно, федеральная элита имеет непримиримую позицию по поводу необходимости жестких силовых мер подавления деятельностью бандподполья. Более того, расхождение позиций Центра и регионального руководства в этом пункте, как правило, ведет к снижению автономии региона.

Однако, следует особо отметить, что в том, что касается вопросов взаимодействия с «легальным» исламом, Москва оставляет региональным элитам значительную свободу действий, что обусловлено особенностями установок российской элиты (как федеральной, так и региональной, составляющих два уровня общей патрон-клиентской системы отношений) лишь на краткосрочную стабилизацию и сохранение status-quo.

Республиканская же власть, изначально также не заинтересованная в повышении влияния религиозных групп, более чувствительна к всплескам социальной напряженности по поводу религиозных вопросов, чреватых для региональной элиты утратой господствующего положения, поэтому склоняется в сторону «мягкой» модели борьбы с терроризмом. Последняя подразумевает не только ослабление силового давления, но также уделяет больше внимания религиозной политике в целом. В то же время, последний аспект также сводится к краткосрочной нейтрализации социального напряжения.

Краткосрочно-ориентированная установка властей, выражающаяся не только в стратегии борьбы с терроризмом, но прежде всего в коррупции и социальном и экономическом неравенстве. Бездействие властей в этом направлении ведет к потере легитимности органов государственной власти и государственных учреждений и росте популярности религиозной альтернативы на двух уровнях – идеологическом, где формулируются относительно общие социально-политические проекты, и на низовом, деидеологизированном уровне, подчиняющемся общей логике эволюции институтов. Здесь речь идет скорее о стихийном поиске рациональными акторами более эффективных социальных регуляторов. Наиболее ярким примером здесь могут быть де-факто существующие шариатские суды, пришедшие на замену плохо функционирующей государственной судебной системе.

В этом смысле автономна от центра не региональная власть (не заинтересованная в этой автономии, так как центр является гарантом благополучия местных элит), а социальная система Северного Кавказа; более того, автономна она не только от центральной власти, но и в значительной мере и от дискредитировавшей себя региональной власти.

В этом смысле можно считать, что механизм распространения исламской религии из культурной сферы в социальную, а потом в политическую, описанный Хантингтоном имеет место в специфической форме и на Северном Кавказе. Таким образом, республики СКФО могут в известном смысле иллюстрировать разные стадии этого процесса.

Нужно заметить, что ни в одной из республик он еще не достиг той точки, когда политические деятели станут агентами реализации требований верующих. Так, даже в Дагестане, наиболее прогрессивном в этом смысле, элита остается в значительной мере консервативной и не сдает своих властвующих позиций. В то же время, последняя была вынуждена легализовать организацию, на политическом уровне артикулирующую и отстаивающую интересы некоей группы, членов которой она идеологически мобилизирует. В Ингушетии власть уже была вынуждена легализовать несколько салафитских мечетей, однако мобилизации салафитов как политической оппозиции с определенным проектом на республиканском уровне еще не произошло. В Кабардино-Балкарии власть также призывает салафитов к диалогу, однако салафийя в этой уже не идет на это ввиду радикализации в нулевых, связанной с отказом властей от сотрудничества. В Карачаево-Черкесии властям удалось избежать общественного конфликта путем решив вопрос на сугубо религиозном уровне путем ранней интеграции салафитов в региональный ДУМ.

Что касается исламской религии как фактора демократии, в качестве относительно независимой религиозной организации, стремящейся открыто предъявлять некие требования политического характера, ислам оформился только в единственной республике – в Дагестане. На протяжении некоторого времени Ахлю-Сунна довольно успешно спекулировала на интеграции религиозных и правозащитных мотивов. Однако с определенного момента – когда межконфессиональный диалог заглох – организация выступила с антидемократическими лозунгами, что ставит под вопрос ее декларируемую ранее готовность участвовать в общественно и политической в рамках системы. Ввиду последней тенденции мы считаем невозможным согласиться с многочисленными экспертами и учеными, полагающими, что мультиконфессиональность Дагестана (наряду с полиэтничностью) представляет собой положительный потенциал для демократии.

В публичном дискурсе остальных республик однозначной ассоцации между этими сюжетами не сложилось – вероятно, как раз из-за отсутствия конкретной общественной силы, которая бы связала эту тематику воедино своей целенаправленной риторикой. В этом смысле в других республиках деятельность НВФ (и связанный с ней произвол силовиков) является лишь информационным поводом для правозащитных движений широкого профиля, наряду с коррупцией и неэффективностью тех или иных политических и государственных институтов, а официальное духовенство аполитично и лояльно существующей власти.

Ярким исключением из общей логики, представленной выше, является, Чечня. Там религия насаждается исключительно в традиционной своей форме как составляющая национально-патриотической идеологии. Что касается слоев, нечувствительных к такой мобилизации, их сопротивление подавляется жесткими силовыми и полусиловыми методами, санкционируемыми и организационно поддерживаемыми центром. В этом смысле кажущаяся независимость от центра обусловлена именно солидарностью Москвы и местной элиты в наиболее важном для Кремля вопросе – силовом. В целом же, исключительность Чеченского случая, на наш взгляд продиктована травматическими историческими событиями, дискредитировавшими все иные проекты.

В качестве основных факторов, обуславливающих различия между республиками мы выделяем степень укорененности ислама и характер его форм, распространенных на данной территории, этнический состав населения, а также факт наличия «исторических травм». Так, на территории КЧР и КБР разрушительный феномен религиозного терроризма проявился значительно позже и пришел, по-видимому, из соседних республик Северо-Восточного Кавказа. Кроме того, поляризация уммы, в значительной мере структурирующая государственно-конфессиональные отношения в меньшей степени актуальна для Северо-Западного Кавказа, где традиционный ислам не приспособлен к нуждам социальной мобилизации.

Что касается этнического состава, фактор этнической гомогенности является важным условием авторитарного режима Кадырова, а также возможности идеологического сплава на основе религиозной и национальной идеи. Не последнюю роль сыграл этот фактор в постоянной конкуренции этнических элит в биэтничных республиках, сопровождаемой применением религиозного фактора в этой борьбе и повлекшей к печальным последствиям в КБР. Более того, счастливое отличие КЧР от КБР также объясняется этническим фактором, в частности, более значительной долей русских, не являющихся этническими мусульманами. И, наконец, невозможность ни одной из этнических элит Дагестана составить minimal winning coalition ввиду дробности этнической структуры населения способствовала выработке внутриэлитного консенсуса по поводу религиозных вопросов.

Фактор исторического травматизма, как уже говорилось выше, наиболее ярко представлен Чечней, однако определенный эпизод с аналогичным эффектом имел место и в Кабардино-Балкарии ввиде терракта 2005.




Каталог: data -> 2013
2013 -> Федеральное государственное автономное образовательное
2013 -> Источники в социологии
2013 -> Концепция устойчивого развития признана мировым сообществом в качестве центральной стратегии развития человечества, которая направлена на преодоление глобального экологического кризиса
2013 -> Политические ориентации современной российской молодежи
2013 -> 5 Алёшин А. И. Несколько тезисов к теме конференции 7
2013 -> Исследование особенностей жизнедеятельности семей в современной России
2013 -> Владимир карлович кантор
2013 -> Факт и образ: жанровая специфика мультимедийных и телевизионных проектов на темы истории


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   33


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница